Страшная Мэри

Утро в особняке Сальваторе началось с того, что Деймон уронил чемодан с лестницы. Не случайно – с тем особым намеренным грохотом, который означал, что он хочет, чтобы все знали: он уже проснулся, уже собирается и уже недоволен тем, что ему приходится это делать. Алисия сидела в гостиной с кофе и слушала, как он спускается следом за чемоданом, бормоча что-то про Денвер, про Джереми и про то, что нормальные люди не ищут мёртвых вампиров через своих воскресших братьев. – Доброе утро, – сказала она, когда он вошёл в гостиную. – Спорно, – ответил Деймон, подхватывая чемодан и ставя его у двери. Он был уже одет – в том своём обычном виде, который выглядел небрежно, но никогда на самом деле небрежным не был. Деймон Сальваторе был одним из тех людей, которые вкладывали усилия в видимость отсутствия усилий, и Алисия давно это заметила, но никогда не говорила вслух, потому что он немедленно стал бы это отрицать. Елена спустилась через несколько минут – с сумкой через плечо, в куртке, с тем выражением человека, который принял решение и пытается убедить себя, что это правильное решение. Она остановилась у камина, где стоял Стефан. Алисия наблюдала за ними краем взгляда – за тем, как Стефан смотрит на Елену, как Елена смотрит на него, и за тем пространством между ними, которое больше не было пространством близости, а было чем-то другим. – Будь осторожна, – сказал Стефан. Елена смотрела на него секунду. – Стефан... – Просто будь осторожна. Она кивнула. Взяла сумку и вышла за Деймоном, который уже открывал входную дверь с тем видом человека, у которого нет времени на прощания. Дверь закрылась. В гостиной стало тихо. Стефан стоял у камина и смотрел на огонь. Алисия держала кружку с кофе и смотрела на него. – Это действительно была твоя идея, – сказала она. Не вопрос – констатация. Стефан не обернулся сразу. – Да. – Почему? Он наконец повернулся. Посмотрел на неё – долгим, прямым взглядом. – Потому что ей нужно разобраться. – Пауза. – И мне тоже. Алисия ждала. – В чём именно? Стефан подошёл к камину ближе. Оперся о каминную полку рукой, смотрел на огонь. Потом снова на неё. – В том, чего я хочу, – сказал он медленно. – Не того, что правильно по чьим-то меркам. Не того, чего ожидают другие. Того, чего хочу я сам. Алисия держала его взгляд. – И? – И я ещё не готов говорить об этом вслух, – тихо сказал он. – Но скоро буду. Она кивнула. Не давила, не просила объяснений. Просто взяла кружку, отпила кофе и снова уставилась в огонь рядом с ним. Они стояли у камина молча – и в этом молчании уже было что-то, что не требовало слов. Не вопрос. Что-то похожее на ответ, который оба слышали, но пока не называли. *** В школе Мистик Фоллс столовая была превращена в поле битвы. Не буквально – хотя Кэролайн Форбс в состоянии организационного конфликта была способна на многое. Столы были сдвинуты к стенам, на одном из них лежали рулоны серебристого серпантина и коробки с перьями боа, на другом – стопки постеров с дискотечными шарами и надписями крупными буквами «МИСТИК ФОЛЛС ТАНЦУЕТ – 70-е». Несколько учеников украшали зал, явно не понимая, куда именно двигается этот процесс. Кэролайн вошла, огляделась – и увидела боа. – Что это такое? Мэтт стоял рядом с горой реквизита и смотрел на неё с выражением человека, который предвидел именно этот вопрос. – Тематический танцевальный вечер, – сказал он. – Ты сама нас записала помогать. – Нет, – Кэролайн взяла боа и медленно подняла его на уровень глаз. – Вот это. Двадцатые. Мы делаем семидесятые. – Поменьше блеска, люди, – раздался голос за её спиной. – Это должен быть подпольный бар, а не Всемирная выставка. Кэролайн обернулась. Ребекка Майклсон стояла посреди столовой в безупречном светло-сером платье и смотрела на украшения с выражением лёгкого отвращения. Заметив Кэролайн, она слегка оживилась. – А, хорошо, что ты здесь. Мне нужна помощь с расстановкой столов, так что за дело. – Что ты себе позволяешь? – произнесла Кэролайн с той ровной интонацией, которая означала начало. – Кто-то должен руководить. – Да, я. – Кэролайн выпрямилась. – Я председатель танцевального комитета. Тема вечера – семидесятые. – Значит, ты предпочитаешь нарядиться в кричащие цвета с ужасной причёской, вместо того чтобы стать элегантной флэппер эпохи джаза? – Ребекка наклонила голову. – Честно говоря, не понимаю, что мой брат в тебе нашёл. – Может быть, он нашёл вызов, – ответила Кэролайн. – Видишь ли, в отличие от некоторых других, я не сплю со всеми, с кем встречаюсь взглядом. Мэтт, стоявший между ними, с видом человека, осознавшего, что он оказался не в том месте не в то время, осторожно поднял руку. – Может, сделаем оба десятилетия? – Нет, – сказали обе одновременно. Ребекка повернулась к Мэтту с той улыбкой, которая у неё появлялась, когда она хотела добиться чего-то конкретного. – Мэтт, ты же сам говорил, что тебе понравилась идея с двадцатыми, когда я её предложила? Кэролайн медленно обернулась к нему. Мэтт встретил её взгляд. Посмотрел на Ребекку. Снова на Кэролайн. – Клёши и диско, – сказал он осторожно. – Это просто... казалось скучнее, чем джаз. – Предатель, – произнесла Кэролайн тихо. – Видишь? – Ребекка развела руками. – Это просто круче. – Как хотите, – сказала Кэролайн, уже разворачиваясь. – Веселитесь на своём вечере. Она вышла из столовой с тем видом, который означал не поражение, а временное отступление. Мэтт догнал её на улице. – Кэролайн! Подожди! Она остановилась у машины. Обернулась – и на её лице была улыбка. – Впечатляет. Ты справился. Мэтт остановился, переводя дыхание. – А ты выиграла день. – Спасибо. – Кэролайн открыла машину. – Просто держи её занятой. Пусть думает, что организовывает вечер. Будь осторожен. *** Мэтт вёз Ребекку домой в пикапе. Она сидела на пассажирском сиденье с тем видом, который у неё появлялся, когда она не знала, как себя вести в ситуации, которую не контролирует. Это выражение Мэтт научился распознавать за последние недели – за всеми этими случайными встречами, разговорами, которые начинались как что-то одно и заканчивались как что-то другое. Ребекка молчала почти всю дорогу. Потом повернулась к нему. – Ладно, колись. Почему ты ведёшь себя со мной так мило? – Я довёз тебя домой, – сказал Мэтт. – У тебя нет машины. – Не только это. Помощь с танцевальным вечером, защита моей идеи перед Кэролайн... – Она изучала его профиль. – Я не верю. – Чему не веришь? – Всей этой галантности. После всего, что моя семья сделала с тобой. Мэтт вёл машину и думал, что ответить. Потом сказал просто: – Я был рядом с вампирами достаточно долго, чтобы понять – страх не помогает. Либо убегаешь, либо остаёшься. Я остался. Ребекка смотрела на него – с тем выражением, которое у неё бывало, когда кто-то говорил что-то, чего она не ожидала. Что-то в её лице становилось в такие моменты менее отточенным, менее защищённым. – Грустно, – сказала она наконец, – что ты не можешь просто подвезти меня домой, не объясняя скрытых мотивов. – Ты права. – Мэтт притормозил у ворот особняка. – Наверное, организуешь весь этот вечер, а потом ещё и партнёра придётся искать. – Именно. – В её голосе была та лёгкость, которая появлялась у неё, когда разговор становился безопасным. – Давай не будем сходить с ума. – До свидания, Ребекка. – До свидания, Мэтт. – Она вышла из машины. – Спасибо за подвозку. Она стояла у ворот и смотрела, как пикап уезжает. Улыбалась – не той улыбкой, которую она обычно использовала как оружие, а чем-то более тихим. Потом вошла в дом. И увидела Эстер. Она стояла у камина – в белом, почти прозрачном, с тем видом человека, которому осталось очень мало времени и который знает об этом. Эстер обернулась. Ребекка остановилась посреди комнаты. В её груди что-то сжалось – не страх, что-то более сложное. Потом она бросилась вперёд – схватила мать за горло и прижала к стене. Эстер не сопротивлялась. – Дай мне одну вескую причину, – сказала Ребекка, и в её голосе было всё – ненависть, и что-то под ней, что было больнее ненависти, – почему я не должна убить тебя прямо сейчас. – Потому что я умираю, – сказала Эстер тихо. Ребекка не отпускала её. Смотрела на неё – на морщины, на бледность, на то, как мать стоит совершенно спокойно, как человек, которому уже нечего бояться. – Как? – спросила она наконец. Голос был жёстким, но руки чуть ослабли. – Аяна сохранила твоё тело заклинанием. – Я черпала силу из линии ведьм Беннет, – сказала Эстер. – Когда Эбби умерла и перешла, связь оборвалась. Моё тело ослабло. Ребекка медленно отпустила её. Отступила на шаг. – Значит, пришла провести последние минуты с любящей дочерью, – сказала она. – Приготовься к разочарованию. Ты тратила время не на то. – Ты думаешь, этим я занималась там, на той стороне? – Эстер не двинулась с места. В её голосе не было упрёка. – Я наблюдала за тобой. Тысячу лет. За радостью и сердечной болью. За твоими ссорами с Клаусом, за ночами, когда ты плакала, зовя меня. Не было ни дня, когда я не была бы рядом. – И всё равно пыталась убить меня. – Потому что этого не должно было быть тысячу лет, Ребекка. – Эстер подошла ближе, медленно. – Никто не должен жить так долго. – Но я вообще не жила, – выдохнула Ребекка. Что-то в её голосе сломалось на этих словах – не громко, почти незаметно. Просто слово «жила» прозвучало иначе, чем всё остальное. Эстер взяла её руки в свои. Её пальцы были холодными. – Прости меня, Ребекка. Я так, так сожалею. Она начала дрожать. Медленно, сначала едва заметно, потом сильнее. Ноги подогнулись. Ребекка подхватила её – инстинктивно, не думая. Опустилась вместе с ней на пол. Эстер была лёгкой, почти невесомой. Она умерла тихо, без слов, с закрытыми глазами. Ребекка стояла на коленях рядом с матерью и смотрела на неё. В её лице не было слёз – только то выражение, которое бывает у человека, когда что-то очень давнее наконец заканчивается, и не знаешь, облегчение ли это или потеря. Вошёл Клаус. Остановился в дверях. – Что происходит? – Она мертва, – сказала Ребекка. Клаус смотрел на них обоих – на мать на полу, на сестру рядом с ней. Что-то в его лице дрогнуло – быстро, почти незаметно – и снова стало ровным. Ребекка не смотрела на него. Она смотрела на Эстер. И не знала – никто из них не знал – что это было ещё не концом. *** Денвер был солнечным. Это казалось почти неуместным – такая обычная, ясная погода в день, когда Деймон и Елена приехали искать мёртвого вампира через живого призрака. Бейсбольная площадка была полна людей – обычных, живых, не подозревающих ни о чём. Запах травы и кожи, звук удара биты о мяч, чей-то смех. Елена увидела Джереми раньше, чем он увидел их. Он стоял у площадки, замахнулся – и промахнулся. Деймон посмотрел на это с тем выражением, с которым смотрел на большинство человеческих несовершенств. – В следующий раз, когда будем его убеждать переехать, напомни мне сделать так, чтобы он хотя бы прилично играл в бейсбол. – Деймон, – сказала Елена. – Что? Это конструктивная критика. Они подошли. Джереми обернулся – увидел Елену и улыбнулся с тем облегчением, которое бывает у людей, когда они видят кого-то родного совершенно неожиданно. – Елена? Что случилось? – Ничего не случилось, – сказала она. – Нам нужна твоя помощь. Они отошли в сторону, и Деймон объяснил – коротко, без лишних деталей, с той эффективностью, которая у него появлялась, когда нужно было донести информацию быстро. Кровные линии, Роуз. Джереми слушал, потом покачал головой. – Я не могу. Я мог говорить с Анной и Вики, потому что знал их. Роуз я никогда даже не встречал. – Именно для этого и умирал с кольцом, – сказал Деймон. – Чтобы потом разговаривать с призраками, когда мне нужно. Елена посмотрела на него. – Роуз была близка с Деймоном, – сказала она. – Может быть, его связь с ней поможет тебе её найти. Ты можешь попробовать использовать это как точку контакта. Джереми думал секунду. – Ладно. Но не прямо сейчас – мой друг только что пришёл. – Он уже смотрел через их плечи. – Я позвоню, когда освобожусь. Он ушёл. Елена обернулась – и увидела Кола. Он стоял метрах в десяти от них, в обычной одежде, с бейсбольной битой в руках. Выглядел совершенно мирно – если не знать, кто он такой. – Деймон, – начала Елена. Кол уже двигался. Удар деревянной битой пришёлся точно – Деймон упал, не успев среагировать. Деревянная бита треснула пополам от удара. Джереми обернулся. – Что ты делаешь?! – Ничего личного, приятель, – сказал Кол без особой интонации, поднимая алюминиевую биту со стойки рядом. – Но мы не друзья. Он посмотрел на биту. – Знаешь, я никогда не привыкну к алюминию. Но зато она не сломается. Он замахнулся. Деймон перехватил биту одной рукой – и другой, быстрым движением, подхватил обломок деревянной биты с земли и вонзил его Колу в грудь. Кол упал. Джереми смотрел на это с тем выражением, с которым люди смотрят на вещи, которые они знают интеллектуально, но никогда не видели вживую. – Ты убил его? – Нет, – сказал Деймон, уже поднимаясь. – Но это даст нам фору. Пошли. Он взял Елену за руку, и они ушли быстро, почти бегом, не оглядываясь. *** Пока Денвер разворачивался на другом конце страны, в особняке Сальваторе было тихо. Стефан нашёл Алисию в библиотеке – она стояла у стеллажа и смотрела на корешки книг с тем видом, когда смотришь не на книги, а куда-то сквозь них. Он остановился в дверях. – Есть хочешь? Она обернулась. – Ты собираешься готовить? – Я прожил сто семьдесят лет, – сказал он. – Успел научиться. – И что ты умеешь? – Пасту. И яичницу. Алисия смотрела на него секунду. – Это всё? – Это всё, что имеет значение. Она почти улыбнулась и пошла за ним на кухню. Стефан готовил с той сосредоточенностью, которая у него появлялась, когда он хотел сделать что-то хорошо, – не быстро, не кое-как, а правильно. Алисия забралась на кухонную стойку, поджала ноги и наблюдала. Это был один из тех редких утренних часов, когда ничего не нужно было делать прямо сейчас – когда Клаус не звонил, когда планов не было, когда можно было просто быть там, где ты есть. – Ты всегда так серьёзно относился к приготовлению еды? – спросила она. – В девятнадцатом веке это было важно, – ответил Стефан, помешивая что-то на сковороде. – Если ты не умел готовить, ты зависел от других. Я не любил зависеть от других. – И сейчас? – Сейчас у меня есть Деймон, который заказывает еду, и холодильник с пакетами крови. – Он бросил на неё короткий взгляд. – Но паста всё ещё получается лучше. Они ели за большим кухонным столом, который обычно был завален бумагами и книгами. Стефан убрал всё в сторону, поставил две тарелки, налил воду. Это было простое, почти домашнее – и именно эта простота была чем-то, чего Алисии не хватало уже очень давно. Они не говорили о Клаусе. Не говорили о кольях и кровных линиях. Стефан рассказал что-то про 1864 год – про одну конкретную ситуацию, которая в момент была ужасной, а теперь звучала как история, которую рассказывают за столом. Алисия слушала и смеялась – по-настоящему, не вежливо, а так, как смеются, когда что-то действительно кажется смешным. – Это правда? – спросила она. – Абсолютная, – сказал Стефан. – Деймон до сих пор отрицает, что это была его идея. – Потому что это была твоя идея. – Это была его идея, – твёрдо сказал Стефан. – Просто у него другая версия. Алисия покачала головой, всё ещё улыбаясь. Стефан смотрел на неё – на эту улыбку, на то, как она откидывается на спинку стула, на то, как свет из окна падает на её лицо. Думал о том, что это редкость – такие моменты. Что он слишком долго жил в состоянии, когда каждый момент был либо кризисом, либо подготовкой к кризису, и разучился просто находиться где-то. После обеда они оказались в библиотеке. Стефан взял книгу – «Моби Дик», которую Деймон оставил с иронической запиской, и которую Стефан читал уже третий раз в своей жизни, каждый раз находя что-то другое. Алисия устроилась рядом с собственной книгой – что-то на французском, название которого Стефан не смог прочитать. Они читали молча. Через какое-то время Алисия перестала переворачивать страницы. Книга осталась открытой на одной странице, но она смотрела не в неё. Стефан почувствовал это – то изменение в воздухе, которое бывает, когда человек рядом перестаёт делать то, что делал, и начинает просто существовать в пространстве. Он не сказал ничего. Через несколько минут она медленно – почти незаметно – сдвинулась ближе. Не резко, не демонстративно. Просто чуть ближе. Потом ещё немного. А потом положила голову ему на плечо. Стефан не двинулся. Продолжал держать книгу, смотреть в страницу. Но страницу не перевернул – долго, дольше, чем нужно. Он думал о том, что она весит совсем немного, что её волосы пахнут чем-то, чего он не мог точно назвать, и что это – вот это ощущение её рядом, тихой и настоящей – было тем, чего он хотел уже очень долго. Он не позволял себе это называть. Сейчас позволил. *** В мотеле в Денвере вечером пахло дешёвым кофе и старым ковром. Джереми лежал на одной из кроватей и смотрел в потолок. Деймон разбирал что-то в углу. Елена сидела на краю второй кровати и думала о том, что утром она сделала что-то, о чём пока не знала, как думать. – Ладно, Вупи, – сказал Деймон, задёргивая штору. – Что тебе нужно для этого? Свечи? Благовония? – Это не так работает, – ответил Джереми. – Знаю, знаю. – Деймон сел на край кровати. – Они толкают с той стороны, ты тянешь с этой. Что тебе нужно? – Расскажи мне что-нибудь о ней. О Роуз. Деймон помолчал. Потом сказал – и в его голосе не было привычной иронии: – Она провела свой последний день в раю. Грелась на солнце. Вспоминала, что значит быть человеком. Когда пришла смерть, она её не боялась. – Я была с ней, – тихо сказала Елена. – В её последний день. Она не была в раю. – Это был сон, который он ей дал, – сказал Джереми. Он замолчал на секунду. Потом: – Она здесь. Деймон обернулся – и увидел пустое место рядом с собой на кровати. Но что-то в воздухе изменилось. Джереми слушал. Кивал. Переводил: – Её обратил не Клаус. Ни один из Майклсонов. Это была Мэри Портер. – Страшная Мэри, – пробормотал Деймон. – Роуз не знает, где она сейчас. Говорит – подождите. Она поищет. Деймон кивнул. Встал. Вышел в коридор – взять воздуха, позвонить Стефану, собраться с мыслями. В номере остались Елена и Джереми. – Ну и что у тебя с Деймоном? – спросил Джереми, не отрываясь от потолка. – Ничего нет. – Ты уверена? Даже Роуз что-то сказала. Елена смотрела на него. – Что она сказала? – Что она болеет за вас обоих. – Что это значит? Джереми, наконец, повернул голову и посмотрел на сестру. – Это значит, что она видит то, что ты пытаешься не видеть. Елена не ответила. Дверь открылась – вошёл Деймон. – Всё в порядке? – Да, – сказала Елена быстро. – Всё хорошо. Деймон посмотрел на неё секунду – с тем взглядом, которым он всегда смотрел, когда она говорила одно, а имела в виду другое, – и отвернулся. Ночь растянулась. Джереми уснул. Деймон вышел из ванной, налил себе из бутылки виски, которую каким-то образом взял с собой. Сел. Елена лежала на своей кровати и наблюдала за ним из-под полузакрытых глаз. Он поднял взгляд. Она не успела закрыть глаза – они смотрели друг на друга через полутёмный номер, и в этом взгляде было что-то, что оба чувствовали, но не называли. Деймон встал. Подошёл к её кровати. Лёг рядом – не вплотную, оставив между ними пространство, которое всё равно казалось меньше, чем нужно. – Ты никогда не рассказывал мне об этом, – сказала Елена тихо. – О том, что ты сделал для Роуз. О сне. – Это было не ради тебя. – Почему ты не позволяешь людям видеть в тебе хорошее? Деймон повернул голову и посмотрел на неё. – Потому что когда люди видят хорошее, они его ожидают. – Пауза. – А я не хочу оправдывать чьи-то ожидания. Елена лежала на спине и смотрела в потолок. Потом медленно положила руку рядом с собой – просто положила, ладонью вверх. Деймон посмотрел на её руку. Мягко взял её. Его большой палец двигался по её коже – едва. Она резко встала. Взяла пальто. Вышла из номера. На улице был холодный воздух и свет фонаря над ледяным автоматом. Она прислонилась к нему и закрыла глаза. Услышала, как открывается дверь. – Не надо, – сказала она. – Елена. – Его голос был тихим. Она обернулась. И сделала что-то, чего сама не ожидала – шагнула к нему и поцеловала его. Резко, почти отчаянно. Он ответил – руки на её лице, её спине, и они целовались под холодным небом Денвера, пока он не прижал её к столбу и не начал целовать её шею. Она подняла его голову обратно к своим губам. Они смотрели друг на друга. Дверь открылась. – Елена? Джереми стоял в проёме и смотрел на них – на сестру, на Деймона – с тем выражением старшего брата, которым он никогда официально не был, но иногда становился. – Роуз нашла Мэри. Она живёт в Канзасе. Деймон отступил. – Тогда едем, – сказал он ровно. И вернулся в номер. Джереми посмотрел на Елену. Она слегка улыбнулась – неуверенно, не зная, что именно она сейчас чувствует, кроме того, что чувствует слишком много всего сразу. *** В особняке Сальваторе стемнело. Стефан уже не читал. Книга лежала закрытой на подлокотнике дивана, и он сидел в той же позе – с Алисией, которая всё ещё опиралась на его плечо, – и смотрел на огонь в камине. Огонь догорал. Алисия не спала – он чувствовал это по тому, как она дышала. По тому, что иногда она едва заметно меняла положение, устраиваясь удобнее. По тому, что она не убирала голову с его плеча, хотя прошло уже достаточно времени, чтобы это можно было сделать естественно, без объяснений. Она не убирала. Стефан думал о том, что сказал ей утром – что скоро будет готов говорить. О том, что это «скоро» было прямо сейчас. О том, что он прожил достаточно долго, чтобы знать: есть вещи, которые теряются, если их откладывать. Не потому что жизнь заканчивается – хотя и это тоже. А потому что моменты проходят, и потом ты сидишь один и думаешь о том, что мог сказать и не сказал. – Алисия, – произнёс он. Она подняла голову. Посмотрела на него – близко, с той прямотой, которая у неё всегда была, которую он давно научился ценить. – Что? – Я хочу сказать тебе кое-что. Она ждала. Не торопила – просто ждала, и это само по себе было что-то. – Я знаю, что между нами всё сложно, – начал Стефан медленно, подбирая слова не потому что не знал, что сказать, а потому что хотел сказать это правильно. – Я знаю, что я не тот человек, которого легко любить прямо сейчас. Слишком много всего, что я ещё не разобрал. Слишком много того, за что мне стыдно. – Он смотрел на неё прямо. – Но я устал притворяться, что не знаю, чего хочу. Я знаю. Я знаю это уже давно. Алисия не двигалась. – Стефан... – Не перебивай, – сказал он тихо. – Дай мне закончить. Она замолчала. – Я хочу быть с тобой, – сказал он просто. Без украшений, без оговорок. – Не «может быть». Не «когда всё устаканится». Сейчас. Со всем тем, что есть – с Клаусом, с линиями, с тем, что я не знаю, кем буду завтра. Я хочу, чтобы ты была рядом. – Пауза. – Если ты этого тоже хочешь. Тишина. Алисия смотрела на него долго. В её глазах не было ни сомнения, ни страха – только то спокойное, тёплое что-то, которое у неё появлялось, когда она говорила правду. Без украшений, без защиты. – Я этого хочу, – сказала она. Два слова. Но они весили столько, сколько нужно. Стефан потянулся к ней – медленно, давая время. Она не отстранилась. Он взял её лицо в ладони и поцеловал её – не как в прошлый раз, когда это было импульсом, вспышкой чего-то, что слишком долго сдерживалось. Иначе. Осознанно. Без спешки. Как что-то, что наконец получило разрешение быть. Когда они отстранились, он держал её лицо в ладонях. Смотрел на неё. – Это всё ещё будет сложно, – сказала она. – Знаю. – Клаус, линии, Кол... – Знаю, – повторил он. – Но я не хочу больше откладывать то, что важно, из-за того, что сложно. Алисия смотрела на него – на это выражение его лица, спокойное и определённое, без той тревоги, которая раньше всегда была где-то за ним. – Ты изменился, – сказала она тихо. – Немного, – согласился он. Она прислонилась к нему снова – иначе, чем раньше. Ближе. Он обнял её, и они сидели так у догорающего камина, и снаружи Мистик Фоллс жил своей обычной жизнью, не зная и не заботясь о том, что происходит внутри этого дома. *** Дом Мэри в Канзасе выглядел заброшенным даже по меркам заброшенных домов. Деймон, Елена и Джереми вышли из машины и стояли перед ним – тёмным, с заколоченными окнами на первом этаже и со светом где-то внутри, который пробивался сквозь щели. – Подожди здесь, – сказала Елена Джереми. – Почему? Чтобы вы снова поцеловались? – Джереми, – произнесла она с той интонацией, которая означала конец разговора. Он фыркнул, но остался у машины. Деймон и Елена вошли в дом. Внутри пахло старой бумагой, затхлостью и чем-то ещё – чем-то, что Деймон узнал раньше, чем успел осознать. Кровью. – Уф, – сказал он, оглядываясь на горы книг и хлама, заваленные вдоль стен. – Кто такая эта Мэри? – спросила Елена. – Страшная Мэри. Очень старая. Жуткая до крайности. – И откуда ты её знаешь? Деймон сделал то выражение лица, которое означало, что объяснение было бы неловким для всех участников. – Конечно, – сказала Елена. – Что? Я сказал «жуткая», а не «некрасивая». Из соседней комнаты донёсся звук. Деймон двинулся первым. Елена за ним с фонариком. Луч света прошёлся по комнате – и остановился на вампире, пригвождённом колом к стене. Мэри. Мёртвая – давно, судя по всему. В тёмном углу щёлкнул выключатель. Загорелся свет. Кол сидел на стуле с бейсбольной битой, небрежно закинутой на плечо. Он выглядел совершенно расслабленным – как человек, который давно ждал и которому ожидание не составляло труда. – Весьма вопреки, – сказал он. Деймон смотрел на него. На Мэри. Снова на Кола. – Жаль Мэри, – продолжил Кол задумчиво. – Раньше она была весёлой. Боюсь, всё время, проведённое с моей семьёй, её испортило. Она была из тех, кто помешан на Первородных. – И ты был её любимым? – спросила Елена. – Ты имеешь в виду, обратил ли я её? – Кол наклонил голову. – Думаю, да. Но нет, подождите. Может, это была Ребекка. Был ещё период Клауса. Роман с Элайджей. – Он пожал плечами. – Я говорил с братом, знаю, что вы пытаетесь выяснить, от кого происходите. Теперь вы никогда этого не узнаете. Он встал. – Ну, на чём мы остановились? Удар пришёлся точно – Деймон упал, и Кол продолжал бить, методично, с той спокойной злостью, которая хуже громкой. – Елена, уходи! – крикнул Деймон. Она бросилась к двери. Кол оказался перед ней раньше, чем она добралась до порога. – По словам моего брата, тебя нельзя трогать. – Его голос был ровным. – Прошу, не испытывай меня. Он отбросил её в сторону – не жестоко, но достаточно, чтобы она упала. Деймон бросился к нему. Кол отшвырнул его. – Не трогай её, – выдохнул Деймон, поднимаясь. – Расслабься. – Кол снова замахнулся. – Я просто хочу быть квитами. Ты свернул мне шею, убил моего брата, унизил меня. Удар. Ещё. Ещё. – Вот. – Он остановился. – Теперь квиты. Он ушёл – через заднюю дверь, спокойно, не торопясь. Как человек, который сделал что хотел. Деймон и Елена остались среди разгрома. Елена подошла к нему – осмотрела, положила руку на грудь. Он вправил руку на место с тем звуком, от которого она поморщилась. – Ты в порядке? – Да. – Он коснулся пальцами пореза на её лбу. – У тебя кровь. – Пустяки. Она убрала его руку. Отвернулась. – Что ты делаешь? – спросил Деймон. Она обернулась к нему. – Что ты имеешь в виду? – Эта поездка. То, как ты меня поцеловала. – Он смотрел на неё прямо. – Что всё это значит? – Стефан думает, что у меня есть чувства к тебе. – И что, есть? – Я... не знаю. Я не... – Ты надеялась, что я облажаюсь, – сказал Деймон, – и тогда смогу принять решение за тебя. Не так ли? – Дэймон... – Ты именно так и поступаешь. – В его голосе не было злости – только что-то усталое и очень точное. – Каждый раз, когда возникает препятствие, ты сворачиваешь. Прячешься за ним. – А что, если бы ты не создал препятствие? – сказала она. – Что, если бы... – На этот раз, – перебил он тихо, – я не собираюсь облегчать тебе задачу. Разбирайся сама. Он вышел из комнаты. Елена осталась одна среди книг и хлама, в доме, где только что убили вампира, которая могла ответить на их вопросы. С Колом, который ушёл. С ответом, которого у неё не было. *** Поздно ночью в особняке Сальваторе появился Клаус. Стефан был один – Алисия ушла час назад, сказав, что хочет быть дома, когда вернутся остальные. Он сидел в гостиной и думал о том, что произошло сегодня вечером, когда услышал звук входной двери. Клаус вошёл так, как всегда входил в чужие дома – как в собственный. Огляделся. Увидел Стефана. – Ну и мрачно же здесь, правда? – сказал он. Стефан встал. Клаус улыбнулся – той улыбкой, за которой всегда было что-то острое. – Я знаю о маленькой миссии твоего брата в Денвере. Он провалился. Впрочем, это уже не новость. – И что ты теперь сделаешь, Клаус? – сказал Стефан. – Убьёшь меня? – Я ещё не решил. – Конечно же решил. – Стефан смотрел на него без страха, без злости – с тем спокойствием, которое было новым даже для него самого. – У тебя было много возможностей. Много поводов. Но ты этого не сделал. Это значит, что не хочешь. Клаус наклонил голову. – Знаешь что, ты прав. Я всё ещё жду, когда вернётся мой старый друг. Потрошитель. Судя по всему, он совсем близко к поверхности. – Я боролся с этой частью себя, думая, что если подавить её – она исчезнет, – сказал Стефан. – Но она не исчезает. Никуда не девается. И теперь, когда я её принял – она не управляет мной. – Пауза. – И ты тоже не управляешь. Клаус смотрел на него. – Так что если не собираешься меня убивать – убирайся из моего дома. Тишина. Клаус медленно кивнул – с тем выражением, которое могло означать что угодно, и именно поэтому было опасным. – До следующего раза, Стефан, – сказал он. И ушёл. Стефан стоял посреди гостиной ещё несколько секунд. Потом выдохнул. *** В доме Форбс поздно вечером Кэролайн сидела в своей комнате и смотрела на рисунок. Тот, с бала. Она давно должна была его выбросить – или отдать обратно, или сделать что-то определённое, потому что хранить его у себя было... незачем? Она не знала, как это называть. Знала только, что несколько раз брала его, чтобы выбросить, и каждый раз клала обратно. Телефон завибрировал. Незнакомый номер. Она подняла. – Кэролайн. Голос Клауса. Она закрыла глаза на секунду. – Что тебе нужно? – Ничего особенного, – сказал он. И в его голосе было что-то, чего она не привыкла там слышать – что-то почти обычное. – Просто хотел убедиться, что ты в порядке. После всего, что сегодня произошло. – Я в порядке. – Хорошо. Пауза. Она не повесила трубку. Он не добавил ничего. – Клаус, – сказала она наконец. – Да? – Зачем ты звонишь на самом деле? Короткое молчание. – Я уже сказал, – ответил он. – Хотел убедиться. Она смотрела на рисунок на столике. – Спокойной ночи, Клаус. – Спокойной ночи, Кэролайн. Она повесила трубку. Посидела секунду. Потом взяла рисунок и убрала его в ящик стола – не выбросила, не положила на видное место. Просто убрала. *** Алисия была дома, когда пришёл Кол. Она ожидала его – не прямо сейчас, не в этот конкретный момент, но знала, что он придёт. Что после Денвера, после Мэри, после всего что произошло сегодня – он придёт. Она открыла дверь. Кол стоял на пороге в том же, в чём был, – как будто приехал прямо из Канзаса, без остановок. Может быть, так и было. Выглядел спокойным. Но она уже давно научилась не верить его спокойствию. – Войдёшь? – спросила она. Он вошёл. Первые несколько минут они молчали. Алисия налила воды – ему, себе. Поставила стаканы на стол. Кол стоял посреди гостиной и смотрел на неё. – Ты знаешь, что произошло, – сказал он наконец. Не вопрос. – Да. – Она смотрела на него прямо. – Деймон рассказал Стефану, Стефан написал мне. – Тогда ты знаешь, что я сделал. – Да. – Пауза. – Знаю. Кол взял стакан с водой, поставил обратно, не выпив. – Они убили Финна. – Финн хотел умереть, – сказала Алисия. – Ты сам мне это говорил. Не один раз. – Это не значит, что они имели право. – Кол. – Это не значит, – повторил он тише, но твёрже. Алисия смотрела на него. В ней поднималось что-то – не злость, что-то сложнее. Смесь беспокойства и боли и того раздражения, которое бывает, когда видишь, как кто-то близкий делает что-то разрушительное и не может остановиться. – Мэри, – сказала она. – Ты убил Мэри. – Она знала, чем рискует, когда связалась с нашей семьёй. – Она была живым существом. – Она была вампиром, которому было несколько сотен лет. – Кол! – Её голос поднялся – не крик, но близко. – Ты слышишь себя? Он смотрел на неё. – Я защищаю свою семью, – сказал он. – Семью, – повторила Алисия. Медленно, как повторяют слово, чтобы убедиться, что правильно его услышали. – Семью, которая держала тебя в гробу семьдесят лет. Семьдесят лет, Кол. Ты рассказывал мне, что это значит – каждая секунда, каждая минута, в темноте, в осознании. Это твоя семья? – Да. – Они заперли тебя за то, что ты помог мне. – Я знаю. – И всё равно – это твоя семья. – В её голосе не было издевки. Только что-то, что было больнее. – Я не прошу тебя предавать их. Ты это слышишь? Не прошу. – Она шагнула к нему. – Я говорю тебе, что не дам тебе навредить тебе. Только тебе. Но остальные – Деймон, Стефан, Елена – это совсем другое, Кол. Это совсем другое. – Ты не можешь просить меня не защищать свою семью. – Я прошу тебя не разрушать себя ради людей, которые разрушали тебя сами. Они смотрели друг на друга. В комнате было очень тихо – та тишина, которая бывает после слов, которые уже нельзя взять обратно. Кол первым отвёл взгляд. – Мне нужно идти, – сказал он. – Кол. – Лисси. – В его голосе было что-то, чего она не слышала часто. Усталость. Настоящая, не та, что он обычно прятал за иронией. – Я слышал тебя. Но это не значит, что я согласен. – Я не прошу тебя соглашаться. – Она смотрела на него. – Я прошу тебя подумать. Он кивнул. Не обещание – просто кивок. Но это было что-то. Дверь закрылась за ним тихо. Алисия осталась стоять посреди гостиной. Не плакала. Просто стояла, пока тишина снова не стала терпимой. Потом подошла к окну и смотрела на улицу – на тёмную пустую улицу Мистик Фоллс, по которой уходил Кол. *** В особняке Сальваторе Деймон вернулся за полночь. Стефан был в библиотеке – с книгой, которую на этот раз действительно читал. Деймон остановился в дверях, огляделся. Алисии не было. – Ушла? – спросил он. – Пару часов назад. Деймон вошёл. Снял куртку. Нашёл бутылку – хорошую, не ту, что стояла на виду, а ту, которую он держал для случаев, когда день был особенно длинным. – Мэри мертва, – сказал Деймон. – Кол постарался. Мы не знаем, от кого линия. – Значит, продолжаем искать. – Значит, продолжаем, – согласился Деймон. Он сел. Они молчали – не потому что не о чем было говорить, а потому что иногда молчание было правильным ответом. – Алисия была здесь? – спросил Деймон наконец. – Да. – И? Стефан смотрел на огонь. – И всё хорошо, – сказал он просто. Деймон посмотрел на него долгим взглядом. Что-то в этих двух словах – в том, как они были сказаны, в том, что за ними стояло – он понял. Не всё. Достаточно. Он взял свой стакан. – Хорошо, – сказал он. Ничего больше. Просто – хорошо. За окном особняка Мистик Фоллс спал. Тихий, тёмный, не знающий ни о кровных линиях, ни о потерянных кольях, ни о двух братьях, сидящих у догорающего огня с тем особым молчанием людей, которые прошли через слишком много, чтобы нуждаться в словах.