V. Когда мечты умирают молча

      Лечение шло быстро, насколько вообще могло идти быстро лечение ран, больше похожих на разделанную тушу, чем на человеческую спину. Даника Свет Весны, нордка с серебряными нитями в волосах и глазами, познавшими слишком много страданий, чтобы удивляться ещё одному искалеченному телу, меняла бинты дважды в день. Её тонкие пальцы, испачканные травами и мазями, двигались с отточенной механической точность.       Я лежала, уткнувшись лицом в жёсткую подушку, и считала трещины на каменной стене. Это помогало не думать о том, как саднит кожа. В палате стоял густой запах сушёных трав, спирта и старой крови.       — Ты молодая, — сказала Даника как-то, срезая старые бинты, пропитанные сукровицей и кровью. Запах плоти и целебных трав смешивался в удушливую вонь. Я стиснула зубы, чувствуя, как ткань отдирается от раны, словно второй слой кожи. — Молодая плоть заживает быстро. Но не обманывайся. Шрамы останутся. Глубокие. Навсегда.       — Я не боюсь шрамов, — ответила я, глядя в стену перед собой.       — Я не о коже, — тихо сказала Даника и в её голосе прозвучала старая, выстраданная мудрость. — Я о том, что под ней.       Я промолчала. Что тут можно было ответить? Я закрыла глаза и представила себе ледяные вершины гор, чтобы хоть как-то отвлечься от жжения, расползающегося по позвоночнику.       На пятый день после того, как Бриньольф с Эрастом приволокли меня, истекающую кровью и бредящую, в лазарет, я впервые смогла сесть без посторонней помощи. Каждое движение отдавалось вспышкой боли в иссечённой спине, мышцы сводило судорогой, а кожа, стянутая швами и заживающими рубцами, натягивалась так, что казалось, что ещё чуть-чуть, и она лопнет снова. Но я сидела. Маленькая победа. Первая после большого поражения.       — Ого, — раздался знакомый голос от входа. — Сидит. Почти как живая.       Бриньольф. Он вошёл своей обычной кошачьей походкой, но я заметила, как его зелёные глаза быстро обежали комнату, оценивая, проверяя, нет ли кого лишнего, не подслушивает ли кто. Привычка, выработанная годами выживания в Храме, где стены имели уши, а тени — глаза.       — Почти, — согласилась я. Голос прозвучал хрипло, неестественно, словно он принадлежал не мне. Я осторожно повела плечами, разрабатывая затёкшие мышцы. — Ещё немного и начну ходить. А там и до меча недалеко.       — Не торопись, детка, — он присел на табурет рядом с моей кроватью и дерево жалобно скрипнуло под его весом. Бриньольф сцепил руки в замок на колене и подался вперёд, ища мой взгляд. — Коган уже и так зубами скрежещет от нетерпения. Пара дней роли не сыграет.       — Сыграет, — возразила я, разглядывая свои руки. Татуировки на них казались теперь какими-то чужими. «Куй свою честь состраданием». Сострадание. Та самая ржавчина на клинке чести, которую Коган обещал выжечь из меня. Я провела пальцем по чёрным чернильным линиям. — Чем дольше я здесь, тем больше он думает, что сломал меня. А я не сломана.       Бриньольф помолчал, потом достал из-за пазухи небольшой, заткнутый пробкой пузырёк.       — Вот. Настойка на корне горькой травы. Помогает от боли. И от дурных мыслей тоже, — он покрутил пузырёк в пальцах и мутная зеленоватая жидкость плеснулась о стеклянные стенки.       — Ты же знаешь, что Даника запретила мне пить.       — А я и не говорил, что это для питья, — он подмигнул с той своей фирменной заговорщицкой ухмылкой. — Скажешь, что это для растирания. Она не отличит.       Я взяла пузырёк и наши пальцы на мгновение соприкоснулись. Его кожа была тёплой, почти горячей, словно внутри этого рыжего пройдохи горел огонь, не дававший ему замёрзнуть даже в самые суровые зимы Скайрима.       — Спасибо, — тихо сказала я, чувствуя, как шершавое стекло согревается в моей ладони.       — Не за что, детка. Ты же знаешь — я своих не бросаю.       — Знаю, — я откупорила пузырёк и сделала глоток. Настойка обожгла горло, оставляя после себя горьковато-травянистое послевкусие. Почти сразу по телу разлилось приятное, успокаивающее тепло. Я прикрыла глаза, наслаждаясь тем, как боль наконец-то немного отступает. — Расскажи мне что-нибудь. О чём угодно. Только не о моей спине и не о Когане.       Бриньольф откинулся на спинку табурета, скрестив руки на груди.       — Ну, тогда слушай. Вчера Вилкас подрался с Эйлой.       — Опять? — я выгнула бровь, не скрывая усмешки.       — Опять. Она говорит, что он слишком медленно гоняет новобранцев, а он говорит, что она их калечит. Крику было, весь Храм на ушах стоял, — Бриньольф картинно взмахнул рукой, изображая масштаб скандала. — А потом пришёл Ульфрик, посмотрел на них своим фирменным взглядом «я-разочарован-в-вас-обоих» и сказал, что если они не прекратят, он поставит их в пару на тренировках. На месяц.       Я усмехнулась, представив эту сцену. Ульфрик Буревестник умел утихомиривать горячие головы одним своим присутствием. Его ледяные голубые глаза и властный голос действовали на людей отрезвляюще.       — И что, прекратили? — я отпила ещё глоток и вернула пузырёк обратно под подушку.       — Ага. Вилкас ещё полчаса ходил мрачнее тучи и рубил манекен, пока тот не разлетелся в щепки. Фаркас пытался его успокоить, но куда там.       — А что Эйла?       — Эйла ушла в лес. Сказала, что звери её понимают лучше, чем люди. Вернётся через пару дней, когда остынет, — Бриньольф вдруг наклонился ко мне и понизил голос до заговорщицкого шёпота. — Я думаю, она специально его провоцирует. Ей нравится смотреть, как он злится. Глаза у неё прямо горели, пока они орали друг на друга. Странные у них игры.       — Никогда бы не подумала, — пробормотала я, но в душе усмехнулась. Эйла, дикарка из леса, и Вилкас, гордый воин с вечной гримасой недовольства на лице? Это было бы забавно.       Я покачала головой. Типичный день в Храме Ветреного пика. Споры, драки, тренировки до кровавого пота и бесконечное, изматывающее служение драконам, которые даже не замечали наших стараний.       — А Эраст? — спросила я, стараясь, чтобы голос прозвучал небрежно. Я даже отвернулась к стене, делая вид, что изучаю трещины. — Я его не видела с тех пор, как… с тех пор, как вы меня сюда принесли.       Бриньольф отвёл взгляд и его обычная ухмылка на мгновение померкла. Он шумно вздохнул, потирая переносицу.       — Он… ну, ты же его знаешь. Ходит сам не свой. Пьёт больше обычного. В карты играет без азарта.       — Он винит себя, — сказала я и это был не вопрос. Утверждение.       — А ты как думала? — Бриньольф пожал плечами. — Он же держал плеть. Он слышал, как ты кричала. Считал удары. Для такого, как он, это похуже любой пытки.       Я закрыла глаза, чувствуя, как внутри снова закипает что-то тяжёлое и тёмное. Не злость на Эраста, никогда на него. Злость на ситуацию. На то, что Коган заставил его пройти через это. На то, что моя боль стала его наказанием.       — Я поговорю с ним, — сказала я. — Когда смогу встать.       — Да он сам придёт, — отмахнулся Бриньольф. — Просто ему нужно время. Чтобы набраться храбрости. Он же, при всей своей браваде, трусоват в таких делах.       — В каких «таких»? — я повернулась к нему обратно и нахмурилась.       — В делах, где замешаны чувства, детка. Настоящие чувства, а не то, что он демонстрирует за карточным столом или в постели с очередной красоткой.       Я промолчала. Бриньольф знал. Конечно, он знал. Он всегда всё знал, этот рыжий пройдоха с глазами, которые видели насквозь. Знал обо мне и Эрасте, о том, что мы были любовниками уже больше года.       — Я не знаю, чего ты ждёшь от него, детка, — продолжил Бриньольф тише. Он протянул руку и легонько сжал моё плечо, избегая задетых участков. — Но если ты ждёшь, что он изменится — брось это дело. Эраст есть Эраст. Он никогда не будет дисциплинированным солдатом, никогда не будет следовать правилам и никогда, слышишь, никогда не научится вовремя приходить с извинениями. Но он любит тебя. По-своему, криво, эгоистично, но любит.       — Я знаю, — прошептала я. — И я не жду, что он изменится. Просто… от того, что плохо ему плохо и мне.       Бриньольф ничего не ответил. Он просто сидел рядом, и его присутствие было тем немногим, что удерживало меня от желания завыть от тоски и бессилия.

~ Эра Алдуина ~

      На шестой день Даника разрешила мне вставать. Я провела в лазарете почти неделю и за это время мои мышцы успели ослабеть, а суставы — задеревенеть. Первые шаги дались с трудом, ноги дрожали, спина горела, словно кто-то снова и снова проводил по ней раскалённым железом. Я вцепилась в спинку кровати так, что побелели костяшки пальцев.       — Медленно, — скомандовала Даника, стоя рядом и готовая подхватить меня, если я упаду. Её руки зависли в воздухе в паре дюймов от моих локтей. — Не геройствуй. Ты не на плацу.       — Я никогда не на плацу, — пробормотала я, делая ещё один неуверенный шаг. — Даже когда на плацу.       Она не поняла. Да и как ей было понять? Она была целительницей, а не солдатом. Она видела последствия битв, но не понимала их сути. Не понимала, что жизнь в Храме — это и есть одна бесконечная битва, где враг не всегда носит вражеские цвета. Иногда он носит робы драконьего жреца и смотрит на тебя жёлтыми, лишёнными тепла глазами.       К концу дня я уже могла ходить по комнате без посторонней помощи. Медленно, с болью, но сама. Это было унизительно — чувствовать себя такой слабой, такой беспомощной, когда всего неделю назад я могла пробежать от Ветреного пика до Ривервуда, даже не запыхавшись, с полным боевым снаряжением за плечами.       — Завтра можешь возвращаться к своим обязанностям, — сказала Даника, осматривая мои швы. Её холодные пальцы скользнули вдоль линии рубцов. — Но никаких тренировок, никаких боёв, никаких резких движений. Швы ещё свежие. Если разойдутся я уже ничего не смогу сделать.       — Я поняла, — кивнула я, хотя обе мы знали, что в Храме Ветреного пика «никаких боёв» было невыполнимым условием.       — И вот ещё что, — она задержала на мне взгляд, и в её глазах я увидела что-то, похожее на тревогу. Даника поджала губы и быстро оглянулась через плечо, проверяя, не подошёл ли кто к двери. — Коган уже трижды присылал узнать, когда ты будешь готова. Он… торопит события.       — Он торопит события с тех пор, как я родилась, — усмехнулась я. — Ничего нового.       — Будь осторожна, Дженасса, — её голос упал до шёпота. Она схватила меня за руку. — Я знаю его дольше, чем ты живёшь на свете. Он не прощает ошибок. И он не забывает.       — Я заметила, — я коснулась своего плеча, где под бинтами скрывались свежие шрамы. — Но я тоже не забываю.       Вечером шестого дня, когда солнце уже скрылось за вершинами гор, ко мне пришёл Эраст.       Я услышала его шаги задолго до того, как он появился в дверях. Мягкая, кошачья поступь, которую я узнала бы из тысячи. Но сегодня в ней не было обычной уверенности. Он шёл медленно, неуверенно, словно каждый шаг давался ему с трудом. Я внутренне напряглась и выпрямила спину, насколько позволяли бинты.       Когда он вошёл, я сидела на краю постели.       — Можно? — спросил Эраст, застыв в дверях. Он мялся на пороге, перекатываясь с пятки на носок.       — Ты уже вошёл, — сказала я, не оборачиваясь.       — Формальность. Ты же знаешь, я всегда соблюдаю формальности.       — С каких пор? — я бросила на него короткий взгляд через плечо.       — С тех пор, как понял, что некоторые формальности важны, — он шагнул внутрь и остановился в нескольких шагах от меня. — Как ты?       — Спина горит, — честно ответила я. — И на душе погано. А ты как?       — Я? — он горько усмехнулся и в его чёрных глазах мелькнула вина. Глубокая, выгрызающая всё изнутри вина. — Я в порядке. Просто в порядке. Абсолютно, непоколебимо в порядке. Вру, конечно.       — Конечно.       Он замолчал, уставившись в пол. Его пальцы теребили край куртки, нервный жест, которого я раньше за ним не замечала. Обычно его руки были спокойны и уверены. Руки служителя, вора, любовника. А теперь они дрожали.       — Я должен был прийти раньше, — наконец выдавил он. — Знаю. Я трус.       — Ты не трус.       — Трус, — упрямо повторил он. — Ты лежала здесь, истекая кровью, а я… я сидел в таверне и пил. Пил, пока мир не становился достаточно мутным, чтобы не видеть твоего лица.       Я медленно повернулась к нему. Движение отозвалось болью в спине, но я не обратила на это внимания. Я заставила себя посмотреть ему прямо в глаза.       — Ты держал плеть, потому что так было приказано, — сказала я ровно. — Если бы ты отказался, Коган бы наказал тебя. А потом всё равно нашёл бы кого-то другого. И мне было бы легче от того, что ты тоже валяешься в лазарете с переломанными рёбрами?       — Может быть, — он поднял на меня глаза, в них было полно боли. — Может быть, мне было бы легче. Потому что тогда я хотя бы попытался. А так… я просто стоял и считал. Раз, два, три… двадцать. Знаешь, каково это? Считать удары, зная, что каждый из них разрывает плоть женщины, которая твой единственный друг. Я ненавижу себя за то, что не смог тебя защитить. За то, что был всего лишь инструментом в руках этого ледяного ублюдка.       Я долго смотрела на него. Я знала его всю свою сознательную жизнь. Мы росли вместе, тренировались вместе, сражались вместе. Я знала его как обаятельного мошенника, ловкого вора, неисправимого бабника и азартного игрока. Я знала, что он никогда не говорит серьёзно, что его слова — это всего лишь слова, ещё один способ выпутаться из передряги или залезть в чью-то постель.       Но сейчас он был серьёзен. Впервые за всё время, что я его знала, он был абсолютно, пугающе серьёзен.       — Я на тебя зла не держу, — сказала я наконец и опустила взгляд на свои колени. — И не держала. Ты сделал то, что должен был. И ты был рядом. Это больше, чем мог бы сделать мёртвый герой.       — Ты уже говорила это Бриньольфу, — вдруг усмехнулся он и его усмешка была такой слабой, такой жалкой, что у меня сжалось сердце.       — То есть ты подслушивал? — я изумлённо вскинула бровь.       — Да. Но только потому что волновался за тебя. Я стоял под дверью, как последний дурак и боялся войти. Хотел убедиться, что ты не проклинаешь меня последними словами.       — То есть прийти раньше тебе не хватило храбрости, а подслушивать ещё как? — я приподняла бровь и в голосе прорезалась тень былой язвительности.       — Ну не начинай, — он закатил глаза.       — Ты подслушивал, — напомнила я.       — Конечно, — он подмигнул с лукавой ухмылкой и это было настолько знакомо, настолько по-эрастовски, что я едва не рассмеялась. — Ждал, пока этот рыжий болван закончит излияния.       — И много услышал?       — Достаточно. Например, что Бриньольф признал, что я красавчик. Между строк. «Неотразимый красавчик» — это он обо мне.       Я не сдержала слабого смешка, тут же оборвавшегося болью. Но даже он был как глоток свежего воздуха после долгого удушья.       — Ты невозможен.       — За это ты меня и любишь, — он стал серьёзнее, шагнул ближе и опустился на корточки рядом с моей постелью, так что наши лица оказались на одном уровне. — И не кори себя зато, что провалила задание. Ты сделала всё, что могла. Просто в этот раз этого оказалось недостаточно. Так бывает.       Его бархатистый голос, низкий и хрипловатый, обволакивал, отвлекал от мрачных мыслей. Эраст был живой, тёплый, человечный, полная противоположность Когана. Авантюрист, мошенник, бабник и вор.       — Я тут раздобыл пару бутылок вина из Вайтрана, — наклонился он ближе и его дыхание, чуть сладковатое от эля, коснулось моего уха. — Предлагаю продегустировать, как только Даника разрешит.       — Идёт, — кивнула я. — Но только если не украл у бедной старухи.       — Обижаешь! Украл у торговца-обманщика. Это восстановление справедливости. Я благородный вор. Отбираю у богатых, отдаю бедным. То есть тебе.       Я снова усмехнулась. С ним всегда было так. Даже во тьме он умел напомнить, что существует другой мир. Где можно смеяться, пить вино и любить. Где нет Когана с его жёлтыми глазами, нет кровавых алтарей, нет драконов, парящих в небе как живые боги. Мы росли вместе — я, наследница воинской династии, и он, подкидыш, найденный у ворот Храма в корзине. Драконы его не интересовали. Его талантом было другое — он умел жить. Жадно, полной грудью. И этому таланту я завидовала больше, чем всем драконьим Крикам вместе взятым.

~ Эра Алдуина ~

      На седьмой день я вернулась в строй.       Это было странное чувство — идти по коридорам Ветреного пика, зная, что каждый встречный смотрит на меня иначе. Не как на командира, не как на равную, а как на… жертву? Нет, скорее как на предупреждение. Вот что бывает с теми, кто не выполняет приказы. Вот что бывает с теми, кто думает, что может ошибаться. Эхо моих шагов гулко разносилось под каменными сводами.       Молодые рекруты, которых я тренировала до наказания, отводили глаза, когда я проходила мимо. Один из них, светловолосый парнишка с вечно испуганными глазами, прижался к стене и замер, словно я могла испепелить его взглядом. Ветераны, с которыми я пила в Пиршественном зале, ограничивались короткими, почтительными кивками, без обычных шуток. Даже Вилкас, вечно ищущий повода для стычки, просто посмотрел на меня своим оценивающим взглядом и промолчал, скрестив руки на могучей груди. Это молчание было хуже любого сарказма.       — Доброе утро, Дженасса.       Я обернулась. Ульфрик Буревестник стоял в проёме коридора, скрестив руки на груди. Его голубые глаза, холодные и проницательные, смотрели на меня с каким-то новым выражением. Не с жалостью, Ульфрик никогда не жалел. С пониманием.       — Доброе утро, — ответила я, останавливаясь.       — Рад видеть тебя на ногах, — он шагнул ближе и его низкий, бархатистый голос заполнил коридор. Плащ за его спиной колыхнулся, подняв лёгкое облачко пыли с каменного пола. — Нам не хватало твоей дисциплины. Рекруты распустились без твёрдой руки.       — Я слышала, Эйла и Вилкас пытались их тренировать, — сказала я, позволяя себе лёгкую усмешку.       — Пытались, — кивнул Ульфрик, и в его глазах мелькнула тень иронии. Он тяжело вздохнул и покачал головой. — С переменным успехом. В основном переменным в сторону хаоса.       — Я займусь ими сегодня же.       — Не торопись, — он задержал на мне взгляд и его голос стал тише. Ульфрик подошёл так близко, что я могла разглядеть серебряные нити в его светлых волосах. — Ты пережила то, что сломало бы многих. Не пытайся доказать всем, что ты неуязвима. Это глупо. И бессмысленно.       — Я ничего не пытаюсь доказать, — ответила я, хотя мы оба знали, что это ложь. — Я просто делаю свою работу.       — Твоя работа — не умирать раньше времени, — вдруг сказал он с неожиданной резкостью. — Твоя работа — делать так, чтобы те, кто служит здесь, могли выжить. А для этого ты должна выжить сама.       Он развернулся и ушёл, оставив меня стоять в пустом коридоре с этим странным, горьким послевкусием его слов. Ульфрик Буревестник. Командир. Военачальник. Человек, который говорил с драконьими жрецами на равных и не боялся смотреть им в глаза. Человек, о котором ходили слухи, что он тайно ненавидит драконов так же сильно, как я. Но он никогда не говорил об этом вслух. Никто не говорил. Потому что за слова платили кровью.       Дни потянулись один за другим. Серые, одинаковые, заполненные тренировками, дежурствами и молчаливым подчинением. Моя спина заживала, но с каждым затянувшимся шрамом во мне заживала и та часть, которая когда-то верила. Верила в то, что Языки на Глотке Мира погибли не зря. Верила в то, что свобода возможна. Верила в то, что однажды норды перестанут быть рабами и станут чем-то большим.       Теперь эта вера казалась мне детской сказкой. Глупой, наивной мечтой, которую я лелеяла долгими ночами, читая старые свитки в библиотеке Эсберна. Хакона Одноглазый, Гормлейт Золотая Рукоять, Феллдир Старый — три героя, осмелившиеся бросить вызов Алдуину. Три Языка, которые верили, что могут победить Пожирателя Мира. И что с ними стало? Они превратились в пепел. В прах. В легенду, которую никто не рассказывает детям на ночь, потому что легенды о поражении никому не нужны.       Я поняла это после наказания. Поняла по-настоящему, не умом, а сердцем. Все мои мечты о свободе — это полная глупость. Мы все будем служить драконам до самой смерти. И после смерти тоже, в Совнгарде, куда нас призовут, чтобы служить им в загробном мире. Так было всегда. Так будет всегда. Алдуин победил, и это не изменить.       — Ты какая-то тихая в последнее время, — заметил Эраст однажды вечером, когда мы сидели в нашем тайном месте — маленькой нише за старым гобеленом в восточном крыле. Здесь нас никто не мог найти, никто не мог подслушать.       — Просто думаю, — ответила я, делая глоток из его фляжки. Вино было дешёвым, кисловатым, но оно грело.       — О чём? — Эраст повернулся ко мне, подпёр голову рукой и уставился внимательным взглядом.       — О том, что я была дурой.       Он удивлённо приподнял бровь:       — В каком смысле?       — Во всех смыслах, — я уставилась в темноту перед собой. — Я верила, что могу что-то изменить. Что есть какой-то смысл в том, чтобы мечтать о свободе. Что Языки погибли не зря. А теперь я понимаю — всё это чушь. Мы рабы. Мы всегда были рабами. И всегда будем. Единственное, что мы можем — это делать свою работу и не высовываться.       Эраст долго молчал. Потом его рука легла на моё плечо, осторожно, почти невесомо, чтобы не задеть ещё не зажившие рубцы. Его пальцы едва ощутимо погладили ткань туники.       — Я не знаю, что тебе сказать, — признался он. — Я никогда не верил в эти сказки. Для меня Храм всегда был просто местом, где я вырос. Драконы — силой, с которой нельзя спорить. А свобода… Свобода — это когда ты можешь выбрать, в какой таверне напиться вечером. Или с какой женщиной провести ночь. Вот и вся свобода.       — И тебе этого достаточно?       — Мне достаточно, — он повернул моё лицо к себе и в его чёрных глазах отражался тусклый свет единственной свечи. — Потому что если думать о большем, можно сойти с ума. Посмотри на Вилкаса. Он тоже думает, что заслуживает большего. И что? Он ходит вечно злой, вечно недовольный, вечно готовый с кем-то подраться. Это не жизнь, Дженасса. Это существование.       — Может, ты прав, — вздохнула я.       — Я всегда прав, — он усмехнулся, и его усмешка была такой знакомой, такой родной, что у меня на мгновение сжалось сердце. — Кроме тех случаев, когда я неправ. Но это случается редко. Очень редко. Почти никогда, — его лицо стало серьёзным. — Послушай, Дженасса. Я не знаю, что будет дальше. Может, завтра Алдуин решит, что мы ему больше не нужны, и сожжёт весь Храм к чертям. Может, Коган придумает для тебя новое наказание похуже плети. Может, ничего этого не случится и мы просто будем жить дальше — день за днём, год за годом. Но пока мы живы, пока мы вместе — это уже что-то. Это уже больше, чем есть у многих.       Я не ответила. Он был прав. Он был прав, как всегда. Но от этого не становилось легче. Потому что внутри меня всё ещё тлел уголёк. Маленький, почти угасший, но всё ещё горячий. И я боялась, что однажды он разгорится снова. И тогда я снова сделаю что-то глупое. Что-то, за что Коган накажет меня ещё страшнее.

~ Эра Алдуина ~

      Неделю спустя меня вызвал Коган.       Я шла по коридорам Храма и каждый шаг отдавался эхом в пустых проходах. Стены, знакомые до каждой трещины, казались сегодня особенно давящими, словно сжимались вокруг меня, отрезая путь к отступлению. Я знала этот путь наизусть, мимо Пиршественного зала, где сейчас, должно быть, сидели за ужином мои товарищи, мимо библиотеки, где Эсберн склонился над очередным пыльным фолиантом, мимо тренировочного зала, где молодые рекруты отрабатывали удары на деревянных манекенах. И в конце — дверь. Тяжёлая, металлическая, с выгравированными рунами на драконьем языке.       Я остановилась перед ней, глубоко вдохнула ледяной воздух и положила ладонь на холодный металл.       Коган ждал меня внутри, стоя на своём каменном подиуме. Его жёлтые глаза смотрели прямо на меня и в них не было гнева, только холодный, оценивающий интерес.       — Ты вернулась, — произнёс он, и его голос, лишённый эмоций, заполнил зал.       — Да, мой господин, — я остановилась в трёх шагах от подиума и поклонилась. Не низко, но достаточно, чтобы соблюсти формальность.       — Твоя спина зажила?       — Да. Остались шрамы.       — Хорошо, — он медленно кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение. — Шрамы — это напоминание. О том, что плоть слаба. О том, что долг превыше всего. О том, что я не прощаю ошибок дважды.       — Я поняла это, мой господин, — мой голос был ровным, но внутри всё сжималось от напряжения.       — Поняла ли? — он шагнул с подиума и приблизился ко мне. Его шаги были бесшумными, он двигался как призрак, как тень, как сама смерть. — Ты всегда была одной из лучших, Дженасса. Сильной. Дисциплинированной. Преданной. Но в тебе была слабость. Ты задавала вопросы. Ты сомневалась. Ты мечтала о том, чего не может быть.       Он остановился так близко, что я чувствовала исходящий от него холод.       — Я надеюсь, что двадцать ударов выбили из тебя эти глупости, — продолжил он тихо. — Потому что второй раз я буду менее… сдержан.       Он замолчал, обходя меня по кругу, как хищник, изучающий добычу. Я чувствовала его взгляд на своей спине, на шрамах под одеждой.       — Во мне не осталось глупостей, мой господин, — ответила я, глядя прямо в его жёлтые глаза. — Я поняла, что все мои мечты — это полная чушь. Мы все будем служить драконам до самой смерти. Так было всегда. Так будет всегда.       Он долго смотрел на меня, изучая, препарируя, выискивая в моих словах ложь. Я не отводила взгляда.       — Хорошо, — наконец произнёс он и вернулся на свой подиум. Его худые пальцы сомкнулись на подлокотниках каменного трона. — Если ты действительно это поняла, возможно, из тебя ещё выйдет толк. А теперь иди. Твои рекруты заждались.       Я поклонилась и вышла. В коридоре прислонилась спиной к холодной стене и прикрыла глаза. Шрамы саднили. Я солгала ему. Уголёк внутри не угас. И от этого было страшнее всего.