Глава 44. По ту сторону тьмы.

Кэти. Я часто размышляла о смерти и поняла, что жить намного страшнее. Жизнь — это мучительная пытка для души, а смерть — всего лишь финал, за которым нет ни боли, ни обид. Остаётся только пустота, густая и всепоглощающая, как топь, пожирающая все страдания. Я брела сквозь вязкую, всепоглощающую тьму. Каждый шаг давался с невыносимым трудом, будто ноги налились тяжёлым свинцом. Пространство вокруг теряло всякие очертания, всё растворялось в бесконечном холоде, который проникал под кожу, в самую глубину мыслей и воспоминаний. Иногда мне казалось, что я вообще не двигаюсь, только топчусь на месте, увязая всё глубже в этом ледяном мраке. Вокруг не было ни звука, ни света, ни надежды — только пустота, глухая и бесконечная, как сама смерть. Я не чувствовала боли, не ощущала собственного тела, только какую-то невыразимую внутреннюю усталость, тяжёлую, как вечность. Пустота разрасталась внутри, вытесняла всё — страх, надежду, даже память. Было ощущение, что я навсегда застряла в этом мире без времени, без пространства, без права на возвращение. Сколько я уже иду? Минуты? Часы? Или, может быть, прошла целая жизнь, а я всё ещё здесь, потерянная, забытая, затерянная во мраке? В какой-то момент меня охватило отчаяние, ведь я знала, что умерла, что пути назад нет, и всё, что осталось — это холод и пустота. Было невыносимо страшно и невыразимо горько… если бы у меня был хотя бы один шанс… хоть крошечная возможность вернуться, я бы всё отдала за то, чтобы остаться с Алексом, я бы выбрала его без сомнений, без страха, без оглядки. Но тьма не отпускала. Она была настолько густой и плотной, что казалась живой. Я слышала, как в ней шепчут голоса — чужие, забытые, обвиняющие, зовущие. В этих голосах были боль, вина, сожаление. Они тянули меня вниз, пытались утянуть меня глубже, в самую сердцевину этой беспросветной ночи. Я была потеряна. Одинока. Но где-то в самом сердце этой тьмы, на грани исчезновения, я всё ещё держалась за мысль об Алексе. Только она не давала мне исчезнуть окончательно. Только она не позволяла мне сдаться. Вдруг тьма вокруг меня стала сгущаться, как будто сама ночь сжалась в один страшный миг — и из этой чёрной бездны выступили фигуры, от которых кровь стыла в жилах. Первой я увидела ту, что называла себя матерью, с обуглённым, искажённым лицом, глаза её были пустыми, как две чёрные бездны. Она скребла костлявыми пальцами по воздуху, царапая тьму. — Ты всегда была лишней… нежеланной — её голос хрипел, будто ломал кости внутри меня — Ты разрушила нашу жизнь. Надо было убить тебя сразу. Рядом появился отец, пьяный, с перекошенным от злобы лицом, в котором угадывались следы прежних побоев. — Мы били тебя потому, что ты этого заслужила — прохрипел он, выплёвывая вместе со словами куски чёрной жижи — Тебе некуда больше идти, Кэти. И ты останешься с нами! Навсегда! Они тянули ко мне почерневшие, обожжённые руки, из-под кожи которых сочилась копоть и кровь. С каждым их словом воздух становился тяжелее, будто заливал лёгкие грязью. Сердце бешено колотилось, но я не могла закричать — рот пересох, язык стал каменным. Я попятилась, и тут увидела маму. Она стояла чуть поодаль, единственная среди мрака, кто не тянул ко мне руки. Её фигура была окружена мягким светом, словно солнечный луч пробился сквозь тьму специально для неё. Лицо её светилось добротой, а в глазах отражались и печаль, и бесконечная надежда. Она просто улыбнулась мне — так, как умела только она. Тихо, одобряюще, с любовью, которая согревала даже в этом холодном аду. Я, словно маленькая девочка, бросилась к ней. — Мама! — мой голос сорвался на рыдание. Но она покачала головой и отступила на шаг, не переставая улыбаться. Её улыбка стала твёрже, но в ней было столько силы и нежности, что мне захотелось остаться в этом свете навсегда. — Кэти, я так люблю тебя! — её голос был мягким, как колыбельная, и в нём звучала вечная забота — Но тебе тут не место… — Мама… — плакала я, тянулась к ней руками, как когда-то в детстве. — Не сдавайся, милая! — она говорила твёрдо, но с такой любовью, что внутри меня что-то затрепетало — Ты нужна ему… Ты нужна Алексу. Он тебя очень ждёт. — Мама, я так скучала… — слёзы лились по щекам, но рядом с ней боль отступала, уступая место теплу. — Знаю, я тоже, моя хорошая… — она ласково посмотрела на меня, и мне показалось, что её рука почти касается моей щеки, согревая её невидимым светом — Но тебе рано быть тут. Не уходи во тьму, не позволяй ей победить. Ты сильнее, чем кажешься… И я всегда рядом, даже если не видишь меня. Её присутствие было как глоток свежего воздуха, как луч света, пробивающийся сквозь самые плотные тучи. В этот момент за спиной вновь послышался хор шёпотов. Мистер Бакер вышел из мрака и мягко коснулся моей руки. — Я прощаю тебя, Кэти — его голос был спокоен, но лицо исчезло, будто его растёрла сама тьма. Бандиты в масках стояли в стороне, их тела были как пустые оболочки, а взгляды — ледяные, полные немого укора. Они не говорили ничего, но их безмолвное присутствие давило так, что хотелось свернуться в комок. Я увидела Джули — она плакала, кровь текла по её щекам вместе со слезами, но я не смогла сказать ни слова. И тут из самой чёрной глубины тьмы выступили Анна и Люк. Их образы были самыми страшными. Люк стоял неподвижно, как манекен, глаза его были пустыми, стеклянными, с кровавыми потёками по щекам. Он смотрел на меня, но не видел — его губы двигались, но из них вырывалось только беззвучное, заунывное завывание. Анна стояла рядом, вся в крови, волосы слиплись, лицо искривлено безумием и злорадством. Её рот расползся в нечеловеческой улыбке, зубы были острыми, как у зверя. Она склонилась ко мне, и её голос пронёсся сквозь черноту, срываясь на визг. — Я так рада, что ты умерла, Кэти! — она засмеялась, и этот смех отдавался эхом, будто кто-то скреб по сухой земле ногтями — Алекс тебя не спасёт! Теперь ты не нужна даже ему! Теперь ты одна из нас! Она и Люк тянули ко мне окровавленные, скрюченные руки, а за ними — мёртвые пальцы родителей, чужие руки бандитов, Джули в слезах… Все тянулись, хватали за одежду, за волосы, за запястья. Их прикосновения были ледяными, они обжигали, как кислота. Воздух вокруг превратился в гниющее болото, и я чувствовала, как меня затягивает вниз. — Присоединяйся Кэти — прошипела Анна — В этой тьме нет выхода… Только страх и боль… Я задыхалась, тьма врывалась в рот, в глаза, в уши. Всё тело цепенело, кровь стыла в венах. Хотелось кричать, но изо рта вырывался только хрип. И только приёмная мама стояла поодаль, улыбающаяся, светлая, не протягивала ко мне рук. — Не сдавайся Кэти — её голос был как последний луч света — Иди к Алексу! Я стиснула зубы сквозь слёзы и страх, из последних сил вырвалась вперёд, подальше от этих мёртвых рук, из ледяных объятий ночи. — Я не сдамся! Всё вокруг завыло, тьма закружилась бешеным вихрем, а я, дрожа, шагнула вперёд, туда, где ещё теплилась надежда. И где-то впереди, сквозь вязкую тьму, послышался голос Алекса — отчаянный, наполненный такой любовью, что она будто освещала дорогу даже здесь, в самой глубокой темноте. — Ты должна вернуться, слышишь? Я… Я обещаю. Ради тебя я сделаю всё, что угодно. Я изменюсь, Кэти, только вернись! Этот голос был как луч света, который не позволял мне окончательно исчезнуть. Я бросилась туда, где он звучал, спотыкаясь, падая, сбивая колени в кровь, но каждый раз поднималась вновь. Ради него, ради нас. Я не сдавалась даже когда пути казались бесконечными, одинаково пустыми, даже когда всё вокруг тянуло меня обратно в эту холодную бездну. Иногда мне чудилось, что впереди загорается тусклый, почти неуловимый свет, и сердце замирало в надежде, но стоило сделать шаг, и он исчезал, будто играл со мной. Но я всё равно шла к нему, потому что где-то там был Алекс. Вдруг из темноты донёсся его слабый, затихающий голос, наполненный такой нежностью, что у меня перехватило дыхание. – Я люблю тебя, слышишь? Очень люблю. Я вздрогнула, стараясь уловить, откуда доносится этот голос. В нём дрожала вся любовь, тоска и отчаяние. — Алекс? — позвала я в пустоту, и мой голос отозвался лишь эхом. Я знала, что он не услышит меня, но его слова были моим путеводным светом, они не позволяли мне сдаться. Я шла вперёд, шаг за шагом, цепляясь за каждое воспоминание о нём, за каждую нашу минуту счастья. Останавливалась, вслушивалась в тишину, но вокруг лишь темнота. Я сделала шаг и оступилась, будто земля исчезла под ногами, но не позволила себе упасть, не позволила тьме победить. Я изо всех сил стремилась на голос Алекса, даже когда ноги отказывались слушаться, даже когда казалось, что сердце вот-вот остановится. Я тянулась к нему, к его любви. — Я… хочу вернуться, Алекс… — прошептала я сквозь слёзы — Я люблю тебя! Я так тебя люблю… И снова голос Алекса, теперь уже громче, ближе, и в нём была вся его боль, и вся его надежда. — Прости меня. Прости, что не спас, что не смог удержать, что не научился тебя любить так, как ты того заслуживала… Просто побудь со мной ещё немного… Пока я могу дышать тобой… — Алекс! — кричала я — Ты слышишь меня? Я здесь! Я рядом! Он не слышал, но всё равно не сдавалась. Я шла, падая и поднимаясь, как бы тяжело ни было. Иногда мне казалось, что я слышу его шаги рядом, иногда — что осталась одна навсегда. Но я шла вперёд, даже когда казалось, что сил больше нет, даже когда тьма сжималась вокруг, как кольцо. И вдруг, среди этой беспросветной тьмы, появилось нечто новое… не звук, не свет… а прикосновение? Оно было мягким, невесомым, как крыло бабочки, как лёгкий, ласковый ветер, едва касающийся губ. Я не понимала, что происходит, но в глубине души вспыхнула крохотная искра. Тепло, очень тихое, почти незаметное, но такое родное. Оно проникало сквозь толщу мрака, разливалось по мне удивительной волной. Это была нежность. Любовь, ласка, забота, которые я знала наизусть. Я не могла двинуться, но отчётливо ощущала поцелуй, самый бережный на свете — будто кто-то, боясь ранить, осторожно согревает меня своим дыханием. — Алекс, ты рядом… Я чувствую тебя! — шептала я сквозь слёзы, с такой верой, будто могла достучаться до него через любые границы. Это тепло вытесняло пустоту, прогоняло холод, наполняло меня жизнью. Я не могла дотянуться, не могла ответить, но ощущала, как этот поцелуй возвращает меня к свету, к любви, к жизни. Тьма колыхнулась, будто что-то в ней затрепетало. Я сделала последний, отчаянный шаг, и вдруг — в самой глубине мрака вспыхнул яркий, слепящий свет, разрывая пустоту. Я почувствовала тепло, прилив сил, и в этот миг поняла, что даже самой беспросветной ночи приходит конец, если есть тот, кто зовёт тебя обратно. Я шагнула к свету, к голосу, и в этот момент вся вселенная замерла, чтобы увидеть, как рождается надежда — вопреки боли, страху и самой смерти.