Тени прошлого

Хогвартс пахнет мокрым пеплом. Рон шёл по коридору, заваленному обломками статуй, и старался не смотреть на стены. Обои отслаивались, обнажая кирпичи, которые... дышали. Медленно, почти незаметно — но когда он прижимал ладонь к шершавой поверхности, под кожей чувствовался слабый, мерзкий пульс. — Они меняют замок, — прошептал Невилл, разглядывая трещину, тянущуюся от пола до потолка. Внутри неё что-то шевелилось — чёрное и блестящее, как насекомое под корой. Из-за угла донёсся смех. Детский. Знакомый. Коллин Криви. Мальчик сидел на подоконнике, болтая ногами. Его форма была чистой, хоть и порванной на левом плече — ровно так, как в день, когда его нашли мёртвым в туалете Моны Марч. — Вы опоздали на зельеварение, — улыбнулся он. Глаза слишком блестели, будто за ними горели крошечные фонарики. — Профессор Снейп ждёт. Рон почувствовал, как у него холодеет живот. — Ты... не настоящий. Коллин наклонил голову. — А что такое "настоящий", Рон? — Он соскользнул с подоконника. Его ступни не касались пола. — Я помню, как ты нёс мой гроб. Было тяжело? Невилл резко дёрнул Рона за рукав. — Не разговаривай с ними. Они вытягивают воспоминания. Но было поздно. Коллин моргнул — и его веки захлопнулись вертикально, как у ящерицы. — Спасибо за ужин, — прошипел он. И исчез. А в воздухе остался запах гниющих персиков — точно такой же, как в доме у Люпинов после той ночи, когда Фенрир напал на Тонкс. Сцена в Большом зале: Сотни свечей горели чёрным пламенем. За преподавательским столом сидели все мёртвые учителя. Квирелл без тюрбана (его затылок зиял дырой, из которой сочилась чёрная смола). Снейп с разрезанным горлом (но он всё равно говорил, и голос выходил прямо из раны). Даже Эмбридж — её розовый кардиган теперь был цвета запёкшейся крови. А во главе стола... Альбус Дамблдор. Его борода больше не серебрилась — она была густой и чёрной, как паучий шёлк, а сквозь полупрозрачную кожу просвечивали лишние кости, сплетённые в странные узоры вдоль рук. — Рональд, — сказал он ласково. — Мы так ждали тебя. Гарри (нет, не Гарри, никогда больше Гарри) сидел справа от Дамблдора. Его крылья — вернее, то, что от них осталось — теперь напоминали сломанные зонтики, обтянутые мокрой пергаментной кожей. — Присоединяйся, — прошептал он. Губы не двигались — звук исходил из дыры в груди, где когда-то была Тёмная метка. — Мы можем вернуть Фреда. И тогда задние двери распахнулись. На пороге стоял он — улыбающийся, целый, с волосами, зализанными сливочным пивом, как в тот день перед битвой за Хогвартс. — Что, скучал? — засмеялся Фред Уизли. И Рон закричал. *** Рон замер. Перед ним стоял Фред — настоящий, живой, с той самой кривой ухмылкой, которая всегда появлялась перед особенно дерзкой шуткой. Его пальцы, тёплые и шершавые от пороха, сжали запястье Рона. — Ну же, малыш, — прошептал он, и голос его звучал слишком правильно, как будто кто-то воспроизвёл его по памяти. — Разве ты не хочешь снова быть семьёй? Сердце Рона бешено колотилось. Он почти кивнул. И тогда Невилл вонзил ему в ладонь раскалённый кинжал. — ПРОСНИСЬ! Кожа зашипела, запахло горелым мясом. Руна защиты — перевёрнутый глаз с зияющей щелью — выжглась на плоти, как клеймо. Боль. Ясность. Фред исказился — его лицо сползло, как воск от пламени, обнажив пустоту под кожей. — Ты… предатель, — прохрипело нечто его голосом. И тогда раздался хлопок. В воздухе запахло жжёными волосами и розовым маслом. Из ниоткуда, раздвигая тени, вышла Беллатрикс Лестрейндж. Её тело было целым — слишком целым, слишком гладким, как кукла из фарфора. Но когда она повернула голову, кожа на шее треснула, обнажив чёрные жилы. — Ах, мои птенчики, — пропела она, устраиваясь на коленях у Гарри. Её бёдра двигались в такт невидимой музыке, а пальцы впивались в его плечи, оставляя кровавые полумесяцы. — Я так скучала по вечеринкам. Гарри (не-Гарри, никогда больше не Гарри) не сопротивлялся. Его пустые глазницы были устремлены на Рона, а губы растянулись в слишком широкой улыбке. — Он мог бы быть с ними, — прошептал он голосом, составленным из тысячи шёпотов. — Но выбрал боль. Беллатрикс засмеялась, и её смех разорвался на куски, как стекло под ударом. — Тогда пусть слышит, как они кричат. Она щёлкнула пальцами. И стены закричали. *** Беллатрикс разорвала на Гарри рубашку — ткань распалась, как гниющая паутина, обнажив его перестроившуюся грудь. Ребра выпирали наружу, образуя клетку из костей и сухожилий, а внутри, за тонкой плёнкой натянутой кожи, пульсировало что-то чёрное. — Ты так пуст… — прошептала она, проводя когтем по его животу. Кожа расходилась под её прикосновением, но крови не было — только тёмная слизь, тянущаяся нитями между её пальцами. — Давай наполним тебя. Её рот снова раскрылся — слишком широко, как у змеи, глотающей добычу. Из глубины горла полезли щупальца, блестящие, как мокрый шёлк, обвивая его шею, проникая в уши, в ноздри, в уголки глаз. Гарри закинул голову назад, его позвоночник хрустнул, принимая неестественный изгиб. — Да… — выдохнул он, но голос был не его — слишком низкий, слишком влажный, будто звук проходил сквозь слой грязи. Беллатрикс смеялась, её тело извивалось над ним, как пламя. Она сбросила с себя мантию, и под ней оказалось не тело, а пустота, заполненная движущимися тенями. Только грудь и лицо остались человеческими — всё остальное было чёрной массой, перетекающей, как смола. — Хочешь войти в меня, избранный? — прошипела она, прижимаясь к нему. Её бёдра разошлись, обнажая не плоть, а воронку из сплетённых щупалец, пульсирующих в такт древнего ритма. Гарри не ответил. Он вошёл в неё. Без рук. Без ног. Без ничего человеческого. Его тело распалось, как гнилой плод, и хлынуло внутрь — чёрные струи, впитывающиеся в её пустоту. Беллатрикс закатила глаза, её рот растянулся в беззвучном крике, а из уголков губ полезли личинки, белые, слепые, шевелящиеся в экстазе. *** Рон чувствовал каждую прожилку раскалённой руны на своей ладони. Она пульсировала, как второе сердце, выжигая в кожу предупреждение, которое он не мог прочесть. Но его тело не слушалось. Мышцы окаменели. Веки не смыкались. Даже дыхание застряло в лёгких, как проклятый ком. А перед ним… Они. Беллатрикс и Гарри (но уже не Гарри, никогда больше Гарри) сплетались в мерцающем свете разбитых люстр, их тела растекались друг в друге, как горячий воск. — Ты смотришь… — прошептал голос прямо в его ухе. Тёплый. Знакомый. Фред. — Разве это не прекрасно? Холодные пальцы (но их было слишком много, они слишком тонкие) обвили его шею, не сдавливая — просто касаясь, как любовник в первую ночь. — Они свободны, Рон. Дыхание на мочке уха. Запах сливочного пива и пороха. Совсем как тогда. Рон захотел закричать, но его губы слиплись. А потом оно вошло в него. Не через рот. Не через нос. Через руну. Чёрная жижа просочилась сквозь обожжённую плоть, впрыснулась в вены, поползла по сосудам. *** Рон стоял, парализованный, его тело не слушалось, но кожа горела от каждого движения теней вокруг. Воздух был густым, пропитанным запахом медного страха и чего-то сладковато-гнилого — как перезрелые фрукты, оставленные гнить на солнце. Перед ним, в центре зала, Беллатрикс обвивалась вокруг Гарри, ее тело изгибалось, как стебель ядовитого растения, тянущегося к свету. Ее пальцы скользили по его обнаженной груди, оставляя за собой влажные, блестящие следы, будто она метила его, как свою добычу. Ее губы, алые и слишком мягкие на вид, прижимались к его шее, к уголку рта, к векам — и каждый поцелуй оставлял после себя черные, пульсирующие пятна, как будто под кожу впрыскивался яд. Гарри не сопротивлялся. Его тело, когда-то худощавое, но крепкое, теперь казалось кукольным — слишком гибким, слишком податливым. Его руки обвивали ее талию, но пальцы не сжимались, а лишь скользили по ее коже, будто он боялся, что она рассыплется, если приложит хоть каплю силы. — Ты мой, — шептала Беллатрикс, ее голос звучал так близко, будто она говорила прямо в его кровь. — Совсем мой. Ее бедра двигались медленно, ритмично, в такт какому-то древнему, мерзкому ритуалу. И Рон не мог отвести глаз. Луна врывается в его сознание Ее руки — холодные, как мрамор, но живые, настоящие — впились в его лицо, резко отворачивая его. — Не смотри! — ее голос дрожал, но не от страха, а от ярости. — Они затягивают тебя внутрь! Ее пальцы вцепились в его волосы, прижимая его голову к своей груди, чтобы он не видел их. Ее запах — мята и что-то горькое, как полынь — ударил в нос, резкий, отрезвляющий. — Рон, дыши! — это уже Невилл, его руки сжимали его плечи, трясли. — Очнись, черт возьми! Но Рон не хотел очнуться. Потому что там, за спиной Луны, в просвете между ее серебряными прядями, он видел их. Беллатрикс смеялась, ее голова запрокинулась назад, а шея вытянулась, как у хищной птицы. Гарри целовал ее горло, его губы слишком влажные, его язык слишком длинный. И Рон хотел этого. Хотел прикоснуться. Луна поняла. Ее пальцы впились в его запястье, прямо в руну, и боль — острая, жгучая — пронзила его до костей. — Нет! — закричала она, но не ему, а чему-то позади. Невилл рванул его за руку, таща прочь, но пол под ними шевелился, как живой. — Бежим! — его голос сорвался на хрип. Рон попытался вырваться. Его тело горело. Его мысли путались. А в ушах звучал смех — Беллатрикс, Гарри, Фреда, всех, кого он потерял. И тогда Луна ударила его. Пощечина оглушила. Мир перевернулся. И на секунду он увидел правду. Беллатрикс не была человеком. Гарри не было внутри его тела. А то, что он принимал за страсть, было чем-то иным — пожиранием, перерождением, смертью в экстазе. Рон хотел войти в этот танец. — Очнись! — Невилл тряс его. — Они почти здесь! Луна сжала его лицо в ладонях. — Рон, если ты сейчас не встанешь — ты останешься здесь навсегда. Ее глаза светились в темноте. Не лунатичным безумием. А яростью. И тогда он вдохнул. И закричал. И побежал. *** Тени сгущались вокруг них, как живые занавеси, пульсируя в такт их соединённых дыханий. Гарри уже почти не напоминал человека — его кожа, некогда загорелая от квиддичных тренировок, теперь переливалась перламутрово-чёрным, как нефть под лунным светом, а рёбра выпирали наружу, образуя изящный каркас, сквозь который просвечивало что-то тёмное и вязкое, переливающееся при каждом движении. Беллатрикс обвилась вокруг него, её ногти, длинные и острые как бритвы, скользили по его изменившейся плоти, оставляя за собой тонкие рубцы, которые тут же затягивались, будто сама тьма торопилась залатать повреждения. — Ты становишься прекрасным, — прошептала она, её губы, алые и влажные, прижались к тому месту, где раньше было его сердце. Теперь там зияла воронка из чёрного шёлка, и когда она вдохнула, её дыхание закрутилось внутри него, заставив его тело выгнуться в немом экстазе. Её пальцы скользнули ниже, туда, где человеческая анатомия давно перестала иметь значение, и нашли то, что искали — не плоть, а нечто более податливое, более жадное, сотканное из самой тьмы. — Покажи мне, на что ты способен, — прошипела она, и её голос звучал как скрип двери в заброшенном доме. Гарри (если это ещё был Гарри) не заставил себя ждать. Его руки (если их ещё можно было назвать руками) обхватили её бёдра, пальцы удлинились, став чем-то средним между когтями и щупальцами, впиваясь в её плоть, но не причиняя боли — лишь волны густого, сладкого оцепенения, от которого её зрачки расширились до бездны. Он вошёл в неё, но это не было похоже ни на что человеческое. Это было слияние. Поглощение. Молитва. Его тело растекалось внутри неё, заполняя каждую щель, каждую пустоту, и она закинула голову назад, её крик разорвал тишину, но звук был немедленно поглощён стенами этого места, будто сам мир стыдился того, что видел. — Да! — её голос раздвоился, став чем-то большим, чем один человек. — Да, вот так, наполни меня, забери всё! Он подчинился. Его форма потеряла последние намёки на что-то узнаваемое — теперь он был просто тьмой, обвивающей её, проникающей в неё, становящейся её. И когда кульминация накрыла их, это не было просто удовольствием. Это было откровение. Перерождение. Конец и начало. *** Дождь из пепла падал на руины Большого зала, превращая некогда величественные готические арки в подобие гниющего звериного черепа. Гермиона сидела, прижавшись спиной к обгоревшему преподавательскому столу, её пальцы судорожно сжимали обломок зеркала, в котором то и дело мелькали слишком знакомые изумрудные глаза. — Он всё ещё там, — прошептала она, и её голос предательски дрогнул. — Я вижу, как она... Рон резко выхватил осколок, порезав ладонь. Кровь — странно тёмная, почти фиолетовая в этом свете — капнула на плиты, где тут же впиталась, будто замок пил их жизнь последние капли. — Перестань смотреть. — Его руки дрожали, когда он обхватил её лицо. — Это не он. Уже нет. Где-то в глубине коридоров раздался тот смех — высокий, истеричный, пронизанный щелчками членистых конечностей. Ониоки приближались. Невилл прижал Луну к стене за колонной — не в порыве страсти, а потому что её серебряные волосы начинали темнеть на концах, а в глазах плавали те самые узоры, что они видели на коже Гарри перед тем, как... — Если мы не выберемся... — он глотнул воздух, пахнущий горелой плотью. — Я должен был сказать это раньше. Луна уставилась на него, её обычно мечтательный взгляд теперь был пугающе острым. — Ты любишь меня, — констатировала она, как будто говорила о погоде. — Как Фрэнк любил Алисию. До того, как сломался. Его сердце упало. Она знала. Конечно знала. Но прежде чем он смог ответить, её пальцы вцепились в его рубашку, и она притянула его к себе, их лбы соприкоснулись. — Я тоже, — прошептала она. — Поэтому мы не умрём сегодня. Гермиона всхлипнула — резко, по-детски беспомощно. Рон, никогда не видевший её такой, действовал на чистом инстинкте. Его губы нашли её — неуверенно, косо, получилось больше стукнуться зубами, чем поцеловаться. Она замерла... а потом вцепилась в него, как утопающая в соломинку. Её слёзы были солёными. Его — горящими, будто в них капнули кислотой. — Мы его потеряли, — выдохнула она, разрывая поцелуй. — Но не друг друга, — он прижал её ладонь к своей груди, где под кожей что-то лишнее шевелилось. — Обещай, что не посмотришь в зеркала, когда будем уходить. *** В Разрушенной Комнате Требований, где когда-то погиб Дамблдор, теперь царствовали они. Гарри, уже больше не Гарри, стоял на коленях, его спина была украшена выступающими позвонками, будто шипами, а из раскрытого рта свисали чёрные нити, соединяющие его с Беллатрикс, которая сидела на его бёдрах, как королева на троне. — Мой прекрасный... мой совершенный... — она ласкала его новые рога (когда они успели вырасти?), а её ногти оставляли сияющие следы на его перерождённой коже. Тень в углу зааплодировала. Волан-де-Морт (но какой-то слишком улыбчивый, слишком живой) вышел вперёд, его красные глаза горели неестественным восторгом. — Я мечтал сломать тебя годами, Поттер, — прошипел он. — А она сделала это за один вечер. Беллатрикс рассмеялась, и её смех разорвал воздух, как нож — гнилую плоть. Гарри (если это ещё был Гарри) поднял на него глаза. И улыбнулся.