Непрощенные

Гермиона упала на колени, её пальцы впились в землю, когда метка на груди вдруг вспыхнула ослепительным багровым светом, прожигая ткань рубахи и отбрасывая дрожащие тени на лица потрясённых друзей; она чувствовала, как что-то тёмное и вязкое поднимается по её венам, заполняя каждую клеточку, переписывая её изнутри, и в этот момент она наконец поняла истинную природу связи между Гарри и Беллатрикс — это не просто физическое соединение, а нечто гораздо более древнее и ужасное, ритуал перерождения, где один становится сосудом, а другой — содержимым, и теперь, когда её собственная плоть начала пульсировать в унисон с их отвратительным танцем, она осознала, что больше не может сопротивляться зову, исходящему из глубины её существа. Рон стоял в оцепенении, наблюдая, как Гермиона корчится в муках преображения, но его собственный разум уже давно перестал быть безопасным убежищем — голос Фреда, который сначала был лишь назойливым шёпотом на краю сознания, теперь звучал ясно и громко, заполняя все уголки его существа, и он больше не мог отрицать правду: это не был его брат, это было нечто, притворяющееся Фредом, нечто, что знало каждое его воспоминание, каждую слабость, каждую тайную мысль, и когда оно прошептало "вернись к нам", он почувствовал, как последние остатки сопротивления покидают его тело, оставляя после себя лишь ледяное спокойствие и странное ощущение освобождения, словно он наконец-то сбросил тяжёлый груз, который тащил всю свою жизнь. Луна, или то, что когда-то было Луной, наблюдала за ними своими новыми глазами — глазами, которые видели не просто физический мир, но саму ткань реальности, искажённую присутствием Ониоков, и она знала, что бегство было иллюзией, временной передышкой перед неизбежным концом; её пальцы, бледные и почти прозрачные, как будто она сама постепенно превращалась в призрака, сомкнулись на запястье Невилла, и она произнесла слова, которые не были её словами, голосом, который не был её голосом: "Мы должны вернуться, иначе это последует за нами, и тогда не останется ничего, даже этой жалкой пародии на свободу", и в её тоне не было ни страха, ни сомнения, лишь холодная уверенность существа, которое видит все возможные исходы и знает, что все они ведут к одному и тому же месту. *** Беллатрикс прижала Гарри к полу, её пальцы впивались в его запястья, оставляя на коже синяки, которые тут же затягивались чёрными прожилками. — Ты думал, что сможешь уйти? — её голос звучал как скрип ржавых петель, смешанный с шёпотом тысячи голодных ртов. — Ты мой. До самого конца. Её бёдра сомкнулись вокруг него, но это уже не было похоже на человеческий секс — это был ритуал, поглощение, перерождение. Каждое её движение отрывало кусочек его человечности, превращая его плоть во что-то более совершенное, более ужасное. — Посмотри на меня, Гарри, — она наклонилась, её губы коснулись его уха, а язык — слишком длинный, слишком гибкий — проник внутрь, заполняя его слуховой проход, впрыскивая в него тьму. Он застонал, но не от боли — от наслаждения, которое уже нельзя было назвать человеческим. Его руки срослись с её бёдрами, пальцы превратились в щупальца, обвивающие её талию, втягивающие её глубже в себя. — Да... — прошептала Беллатрикс, её глаза закатились, а тело разорвалось по швам, обнажая пульсирующую бездну внутри. Она не хотела его просто трахать. Она хотела стать его последним дыханием, последней мыслью, последним криком. И когда её губы слились с его ртом, а пальцы вошли в его грудь, разрывая плоть, но не причиняя боли, Гарри наконец понял. Луна стояла на коленях, её серебряные волосы теперь черны, как смола, а глаза — пустые, бездонные колодцы, в которых отражались лишь разорванные остатки реальности. Она подняла дрожащие руки, и её голос разорвал тишину зала — не словами, а чем-то древнее, чем язык. "Aeterna Lucem Obscuratus" («Вечный свет, поглощённый тьмой») Заклинание, которое не произносили со времён падения Атлантиды. Расплата Беллатрикс замерла на мгновение, её тело, сплетённое с Гарри в один извивающийся клубок плоти и магии, затряслось. — Что ты наделала, маленькая сучка? — её голос рассыпался на сотни шёпотов, но Луна уже не была Луной. Она была орудием. Последним клинком, вонзённым в сердце тьмы. Беллатрикс закричала, но это был не крик боли — это был крик потери. Её тело начало распадаться, кожа слазила лоскутами, обнажая пульсирующую чёрную сердцевину, которая всё ещё держала Гарри внутри себя. — Нет! Нет! Он мой! — её пальцы впились в его грудь, разрывая плоть, но теперь из ран лилась не кровь, а свет — грязный, больной, но свет. Гарри застонал, его тело выгибалось в неестественной судороге, а глаза — его зелёные, человеческие глаза — на секунду прояснились. — Луна... — он попытался дотянуться до неё, но его рука рассыпалась в пепел до локтя. Беллатрикс рванулась к Луне, но её ноги отвалились, превратившись в чёрных змей, которые тут же поползли обратно к Гарри, словно пытаясь втянуть его с собой в небытие. — Ты не возьмёшь его! — Луна вскрикнула, и её голос разорвал зал. Стены заплакали кровью. Потолок раскрылся, обнажая пустую бездну вместо неба. А Гарри... Гарри наконец разорвал её хватку. Его тело рухнуло на пол, полуразрушенное, но свободное. Беллатрикс последний раз дотронулась до его лица — её пальцы уже почти испарились. — Мы могли бы быть богами... — прошептала она. А потом исчезла, оставив после себя лишь чёрное пятно на камнях... ...и тихий смех в ушах Гарри. Гермиона стояла у разбитого окна, её пальцы сжимали подоконник так сильно, что ногти ломались о камень, но она не чувствовала боли — лишь ледяное онемение, расползающееся по венам, как чернильная река, несущая в себе обрывки воспоминаний: его стоны, сливающиеся с её именем на губах, его руки, впивающиеся в бледную кожу Беллатрикс не с отвращением, а с жадностью потерявшегося путника, наконец нашедшего источник в пустыне, его глаза, зелёные, всё ещё зелёные, но наполненные не ужасом, а странным, нечеловеческим блаженством, будто он вкушал не плоть, а саму суть падения. Она видела, как его тело изгибалось под её прикосновениями не в муке, а в экстазе, как его губы раскрывались не для крика, а для стонов, которые не должны были принадлежать ему — никогда, ни в каком мире, ни в какой тьме, — и теперь, когда он лежал в углу, дрожащий, полуразрушенный, но живой, она не могла заставить себя подойти, не могла заставить свои пальцы коснуться его кожи, потому что боялась, что под ней всё ещё шевелится та тьма, что так сладко целовала его в самые тёмные часы. — Ты... — её голос разбился о тишину, как стеклянная птица о камни, — ты хотел этого? Гарри поднял на неё глаза — зелёные, слишком зелёные, но теперь в них плавала чужая глубина, как отражение звёзд в нефтяной луже, — и она увидела в них не ответ, а новую бездну вопросов, и среди них самый страшный: "А если бы я сказал — да?" Луна, стоявшая между ними, её тело теперь почти прозрачное, как пергамент, на котором кто-то начал писать новую историю чёрными чернилами, повернула голову, и в её взгляде не было ни осуждения, ни надежды — лишь холодное понимание того, что некоторые раны не заживают, а некоторые грехи не смываются, даже если сам грешник стал их первой жертвой. — Он не выбирал, — прошептала Луна, но её слова повисли в воздухе, как паутина, которую вот-вот сорвёт ветер. — Но он принял это, — ответила Гермиона, и её голос звучал так, будто кто-то перерезал ей горло изнутри. Луна стояла на пороге разрушенного Большого зала, её серебряные волосы теперь чернее ночи, а глаза - два зеркала, отражающие лишь пустоту. Она повернулась к ним в последний раз, и её губы дрогнули в подобии улыбки, когда стены вокруг начали плавиться, как воск от невидимого пламени. "Вы бежите от тьмы," - её голос звучал уже не как голос, а как шелест страниц в древней библиотеке, - "но забываете, что самые длинные тени отбрасывает самый яркий свет." Гермиона протянула руку, но пальцы схватили лишь горстку пепла. "Луна, подожди! Мы..." "Нет больше Луны," - ответило эхо. Фигура девушки начала растворяться, как сон при пробуждении. - "Только тень, которая помнит свет. И вам скоро нечем будет отличать одно от другого." Рон сделал шаг вперёд, его лицо искажённое болью и гневом. "Чёрт возьми, говори понятно! Что нам делать?" Последний луч лунного света упал на его лицо, когда призрачная фигура произнесла окончательный приговор: "Когда вы проснётесь завтра, посмотрите друг на друга очень внимательно. И спросите себя - кто из вас уже стал тем, кого боится?" С этими словами она рассыпалась на тысячи чёрных бабочек, которые тут же обратились в пыль. В воздухе остался лишь горький запах полыни и странное ощущение, будто кто-то провёл ледяным пальцем по их душам. Гарри стоял в стороне, его руки дрожали, а в глазах - в тех самых, некогда таких ясных зелёных глазах - плавали странные тени. Он посмотрел на своих друзей и вдруг осознал страшную правду пророчества. Они уже изменились. Все. Навсегда. А в углу, где когда-то исчезла Беллатрикс, чёрное пятно вдруг замерцало, будто в такт их учащённому дыханию. Оно ждало. Оно всегда будет ждать. *** Хогвартс горел за их спинами. Не так, как когда-то в Битве – не яростным пламенем сопротивления, а медленным, тлетворным горением, будто сам замок превратился в погребальный костер для всего, что они когда-то любили. Гермиона шла первой, её шаги были твердыми, но глаза – пустыми. Она не оглядывалась. Не могла. Потому что знала: если увидит его лицо сейчас – увидит то же выражение, что было у него тогда, когда Беллатрикс касалась его как любовник, а не как палач – она сломается. Рон, с потухшим взглядом и руками, покрытыми черными прожилками (следы его попыток вытащить Гарри из тех объятий), сжимал и разжимал кулаки. — Мы должны идти быстрее, — прошептал он, но голос его был хриплым, будто в горле застряли осколки стекла. Невилл, единственный, кто еще мог смотреть на Гарри прямо, шагал последним. Его пальцы сжимали рукоять меча Гриффиндора, но не потому, что ждал атаки. А потому, что боялся, что однажды повернется – и не узнает того, кто идет за ним. Гарри: "Я не могу забыть" Его кожа все еще горела. Не от боли. От памяти. Пальцы Беллатрикс, впивающиеся в него, не как когти, а как молитва грешницы, ищущей спасения в его плоти. Её голос, шепчущий ему не проклятия, а слова, от которых кровь стыла и кипела одновременно: "Ты думал, что победил Тьму? Милый, ты даже не представляешь, каково это – принять её." И теперь, когда он бежал прочь, его разум лихорадочно искал заклинание. Не просто заклинание. Камень Воскрешения был детской игрушкой по сравнению с тем, что ему было нужно. Ему нужно было вернуть её. Не Беллатрикс-монстра. Беллатрикс-искусительницу. Ту, что показала ему истинный вкус падения. *** Деревья вокруг смыкались, их ветви тянулись, как пальцы голодного призрака. — Мы не должны останавливаться, — сказала Гермиона, но её голос дрогнул, когда она случайно встретилась взглядом с Гарри. Он смотрел на нее не так. Слишком пристально. Слишком голодно. Рон почувствовал это – его рука потянулась к палочке, но он не вытащил её. Потому что боялся, что если начнет бой сейчас – проиграет. А Гарри... Гарри улыбнулся. — Ты права, Гермиона, — сказал он мягко. — Мы не должны останавливаться. Но он говорил не о бегстве. Он говорил о том, что уже начал. *** Сны начались в первую же ночь. Гермиона Она стояла в зеркальном зале, где отражения не повторяли движений, а жили своей жизнью. Вдруг стекла затянулись черной дымкой, и из глубины вышла Она – не та Беллатрикс, что умирала в муках, а нечто совершенное: кожа бледная, как лунный свет, глаза – два уголька в пепле, а улыбка... "Ты думала, что спасла его? – шептали её губы, не шевелясь. – Он уже скучает по мне." Гермиона попыталась закричать, но изо рта полезли чёрные нити, связывая её язык. Рон Ему снился Фред. Но когда брат повернулся, его лицо расползлось, как воск, и под маской оказалась Она. "Он будет таким красивым, когда сломается окончательно, – смеялась Беллатрикс, её пальцы скользили по шее Рона. – Хочешь увидеть?" За её спиной маячила тень Гарри – с рогами, прорастающими из висков, и глазами, полными тихого восторга. Невилл Его сон был хуже всех. Он стоял в Хогвартсе, но стены были сделаны из плоти. Беллатрикс сидела на троне из костей, а на коленях у неё... Гарри. "Ты мог бы быть с нами, – ласково говорила она, проводя ногтем по его груди. – Всё, что нужно – перестать сопротивляться." Гарри поднял на Невилла взгляд – и тот узнал в нём тот же голод, что видел в глазах Беллатрикс при пытках. Гарри Ему не снились кошмары. Ему дарили видения. Беллатрикс стояла перед ним в луне света, её тело – идеальный симбиоз уродства и красоты: рёбра, выступающие наружу, как крылья, губы – алые, как свежая рана. "Ты ищешь способ вернуть меня? – смеялась она. – Милый, я никогда не уходила." Её холодные пальцы обвили его запястье, и где-то в реальности – на руке Гарри проступил синяк. *** Утром они молча собрали лагерь. Никто не говорил о снах. Но когда их взгляды случайно встречались – все понимали. Она ждёт. И она не одна. Потому что теперь Гарри тоже часть этого кошмара.