Глава 1.

Где-то на задворках сознания крутилась мысль, что пора бы что-то да менять. Но мелькала она так редко и таяла скоропостижно, стоило отвлечься, что он просто не заострял на ней внимания. Всё ведь было прекрасно. Жаловаться не на что. Ему даже становилось стыдно всякий раз, когда он ловил себя на подобных мыслях. Точнее не так, ему было совестно всякий раз, когда любое желание исполнялось по мановению руки. «Герой! Победитель! Лучший!» — доносилось в спину каждый день. Стоило показаться в коридоре, зайти в столовую или просто посидеть на лавочке, как спину жгло от всех этих взглядов и перешёптываний. Чужое благоговение, слепое и безропотное восхищение, и такое простое, но ёмкое слово как «Лучший», давно стало обыденностью. Раньше ему нравилось. Правда нравилось. Всеобще внимание, одобрение, все эти восхищенные взгляды и даже власть, которая у него имелась. До безумия нравилось ощущать себя центром вселенной и знать, что на тебе зиждется постоянство чьего-то мироздания. Толпы поклонниц, на любой вкус и цвет, только и жаждавших одного взгляда, одного взмаха руки и все для того, чтобы в итоге оказаться рядом с ним и задержаться на недельку-другую. Мужские возгласы и признание его силы, ему нравилось знать, видеть и понимать, что для других он недостижим. Он упивался этим чувством. Собственное превосходство ослепляло его, оно словно бежало по крови, впитывалось в каждую клеточку его тела и травило. Он был ослеплён собой, своим восходом. Чужой трепет вдохновлял его, мотивировал и подпитывал. Ему нравилось быть тем, кто окрылял других и окрылялся сам. Любая прихоть исполнялась, едва была озвучена. Нелепые одноклассники, самопровозглашенные шестёрки, раболепно выполняли любой каприз, даже самый глупый. Ацуму никогда их не просил быть таковыми, но они, словно стадо глупых овец нашедших в нём убежище, отчего-то решили, что поклоняться ему, семнадцатилетнему школьнику, лучшая участь что может с ними случится. Он сам не заметил, как стал тонуть в своём болоте. Ослеплённый своим величием, упивающийся своей силой, Ацуму казалось, что он достиг небывалых высот. Что он стоит на пьедестале почёта и по праву считается одним из самых лучших, что весь мир должен с этим считаться. В какой-то миг, заигравшись и поверив в это настолько, он даже научился манипулировать и хитрить, расставлять ловушки и с жадностью паука смотреть на то, как другие на них ведутся. Чувства, присущие всем молодым людям, опьяненным своей силой, заставляли упиваться происходящим и пожинать плоды своего труда. А потом, он перегорел. Будто осенний лист на ветру, слетевший с корявых веток голого дерева, он кружил вокруг сухих поленьев и углей, лавировал между тщедушными желаниями обыкновенных обывателей и своим настоящим я. И стоило ветру перемен подуть чуть сильнее, как он тут же угодил к тлеющим углям и сгорел дотла. Потерял своё «я». Перестал его слышать. Вспомнил, что всю свою жизнь он хотел совсем другого, не славы, не всеобщего внимания и признания. А быть там, на площадке, парить и летать, быть одним целым с мячом и слушать скрип кроссовок. Видеть их лица и знать, что в своих скромных желаниях на этот счёт он не один. Всю жизнь волейбол был тем, что заставляло хотеть жить, творить. Волейбол будто качал кровь по всему телу и с каждой отточенной подачей, с каждой передачей или блоком, внутри взрывались целые звёзды от восторга и счастья. Именно волейбол заставлял его быть лучше, быстрее, хитрее, умнее. Внимательнее. Именно он научил видеть этот момент между гранями, когда паря в воздухе, ты видишь мир совсем другим. Импульс, вспышка, и вот, реальность взрывается, становясь в миллионы раз лучше и красивее. Однако, всё это стерлось, расшаталось и изжило себя, вместо чистой и безвозмездной любви к спорту, извратило его сердце до черноты. Быть может, все дело было в том, что он оказался слишком жадным и безвольным перед прихотями своего эго. Быть может, этот яркий путь успеха, к которому он пришёл в итоге, совратил его и ослепил. Тот тернистый путь которым он шёл раньше, изнывая днями и ночами напролёт в спортзале, удачно забылся, как забылось и желание идти вперёд. Ацуму, наконец, только сейчас начал прозревать. И то что предстало перед ним, нисколько не радует. Он приелся такой реальностью, насытился донельзя, разбаловал себя же и теперь барахтается, точно беспомощный волчонок. Не знает куда ткнуться мордой, как разлепить глаза и увидеть другую реальность. От того и дёргается, злится и рычит, потому что не может, не знает, потерялся. И жажда в нём, дикая жажда начать всё с начала, с самых низов для того, чтобы вновь ощутить металический вкус победы и поражений. Чтобы прочувствовать все иначе, чтобы пойти другим путём, чтобы стать другим. И только позже, много позже он поймёт, что необязательно начинать с нуля. Можно просто остановиться, сделать шаг назад и прыгнуть так высоко, как только можно. А в прыжке постараться рассмотреть мир таким, каков он есть.

***

Мерзкие капли промёрзлого дождя заползают за шиворот, вынуждая то и дело ёжиться от неприятных чувств. Он то и дело хмурится, поглядывая куда-то в сторону, пока ждёт долбанный автобус. Холодно. Замёрз как собака. И голоден так же. Оставаться с парнями на ужин не хотелось. В последнее время с ним творилось непонятное. Он дёргался по поводу и без, злился и кидался на всех и вся. Глупые и навязчивые мысли о собственной жизни, о своих желаниях и целях, всё это вводит в тупик и в бешенство. Он будто только сейчас очнулся посла долгого сна и только сейчас разглядывает свою вселенную, свой хрупкий мир, который сам же создал. Будто кто-то поставил на паузу его жизнь и велел заняться переосмыслением. Автобус с номером 7222 показался на светофоре и Ацуму дёрнулся в предвкушении. Живительное тепло в такой дрянной ливень — мечта любого. — Извините, — послышалось позади. Кто-то забежал под старенький навес автобусной остановки, несильно толкнув его в спину. Он даже не оглянулся, лишь окатил безразличным взглядом противоположную сторону дороги и облегченно вздохнул, когда подъехал автобус. Было бы глупостью ожидать, что в вечернее время народу будет не так много. Народу оказалось полным полно, так что он просто прибился к широкому окну спиной, вставил наушники в уши и уткнулся головой, прикрывая глаза. Музыка подействовала успокаивающе, как и тепло переполненного автобуса. Даже чужие пихания локтями не так сильно раздражали. Вообще-то, он мог бы и пешком пройтись, и на такси поехать, и переждать ливень где-нибудь в кафе, но отчего-то тупо поперся на остановку. Теперь стоит, слегка нервный, слегка сонный и очень голодный. На одной из ям автобус несильно дёрнулся, от чего Ацуму ударился головой. Глаза невольно открылись и выхватили из безликой толпы зелёный рюкзак с брелком Бакуго из геройской академии. Он отчего-то усмехнулся, чувствуя крохотный прилив тепла к человеку, что солидарен во вкусах с ним. Вспомнил, что давно не читал мангу и вдруг увидел чью-то руку, с небывалой осторожностью раскрывавшую тот самый рюкзак. Хорошенько присмотревшись, заметил тонкую девичью шею и виляющий хвост длинных чёрных волос. Хозяйка, точно как и он, нацепила наушники и о творящемся с её рюкзаком безобразии не имела ни малейшего понятия. Ацуму лишь раздраженно чертыхнулся, поражаясь нескольким вещам одновременно. Как можно быть настолько беспечной, чтобы не заметить, не почувствовать и не ощутить, что в твоей сумке копаются?! И как можно быть настолько наглой мордой, чтобы без стыда и совести залезть к девчонке в сумку и стащить оттуда кошелёк?! Он прищурил глаза, детальнее рассматривая мужчину средних лет, годившегося ему в папки. Покосился на блестящую залысину, потрёпанную куртку и разглядел гадкое улыбающееся лицо с двойным подбородком и поросячьими глазками. Стало даже смешно и любопытно. Неужто вот такие нелюди и промышляют злодеяниями? Куда они девают украденные вещи?! Однако, придаваться философии времени не оставалось, потому что обладатель поросячьих глазок, свершив преступление, намеревался незаметно выскользнуть из автобуса на следующей же остановке. Девчонка все так же ничего не подозревая, смотрела задумчивым взглядом вперёд и даже отсюда он заметил идеально ровный профиль и пухлые губы, от чего нервно дёрнулся собственный кадык. Оттолкнувшись от окна, распихав народ локтями, он в три широких шага оказался рядом с неудавшимся воришкой. Схватил того за руку, вцепился мёртвой хваткой и под удивленные возгласы окружающих, дернул девчонку за хвост. Она тут же среагировала, бросая на него гневный взгляд. Тонкие пальцы потянулись к наушникам, меж бровей залегла морщинка, а сама она нахмурившись, поспешила выругаться: — Какого чёрта вы себе тут позволяете?! Ацуму даже улыбнулся. Он ей значит тут едва ли не честь бережёт, а она вон какая забияка. — Рюкзак проверь, — ухмыльнувшись, бросил он. Поросячьи глазки нервно дёрнулся, закряхтел, пытаясь вынуть руку из стального захвата. Ацуму же, как заворожённый наблюдал за девичьей мимикой, за удивлением, когда она увидела раскрытый замок, за недоумением и шоком, когда не обнаружила кошелёк на месте. Он с неким удовольствием наблюдал за тем, как шевелись шестерёнки в её голове и как по мере осознания, её тёмные, раскосые глаза становились всё больше. — Кошелёк… его нет на месте, — чуть тише пролепетала она и посмотрела ему прямо в глаза. Он лишь криво ухмыльнувшись состряпал слишком уж самодовольное лицо и затем без стеснения запихал свободную руку в широкий ворот чужой куртки. — Ага, — самодовольная улыбка стала ещё шире, когда под всеобщие возгласы, ахи и охи, он вытащил небольшой кожаный кошелёк коричневого цвета. — Твой? — спросил он у ошалевшей девчонки. — Мой, — едва ли не заикаясь, ответила она. Её волосы слегка кудрявились из-за влажности, от чего она казалась ему ещё милее. Удивленная, напуганная и красивая. Большие, раскосые глаза в обрамлении длинных ресниц. Милый ровный носик, пухлые искусанные губы. Она, определённо, была одной из самых красивых девушек, которых он встречал. А встречал он не мало, так что знает о чем толкует. Где-то на энной минуте творящегося бедлама, поросячьи глазки решил, что в тюрьму деваться ему рано, и если он изрежет на глазах у целого автобуса невинного школьника, то ему удастся сбежать. Воспользовавшись тем, что Ацуму залип, он успел выхватить и разложить свою бабочку из кармана и полоснуть ей по чужой руке. Ацуму такого явно не ожидал. Как заворожённый смотрел на то, как разошлись ткани его новенькой ветровки. Сначала ничего не почувствовал, а затем ощутил как влага наполняет рукав и как слипается размокшая ткань. — Щенок! Если не отпустишь, в рёбра кольну! — выкрикнул нервный мужик. Автобус остановил свой ход, люди вокруг в ужасе замерли, даже, показалось, дождь лить перестал. Ацуму бросил взгляд на побелевшую от испуга девчонку, чертыхнулся, нахмурился и разозлился. Какого черта вообще происходит?! Он должен был спокойно доехать домой, поесть, сходить в душ и лечь спать. Так какого хрена?! Мужик не прекращал тыкать своей бабочкой и угрожать, однако руки его Ацуму, почему-то, так и не отпустил. Подумалось, что такому не зазорно будет взять ту хорошенькую девочку в заложники и требовать безнаказанного исчезновения. Он уж было думал, как именно стоит поступить, да так, чтобы и самому на нож не напороться и другим не дать, как поросячьи глазки оказался скрученным на полу. Двое здоровенных парней выскочили будто из самой преисподней с конца автобуса и положили мужика, предварительно выхватив из его рук нож. Кто-то вызывал скорую, а кто-то полицейских. В считанные минуты Ацуму вытолкали в дверь, спустили по лестнице и усадили в карету скорой помощи, которая, как оказалось, была где-то поблизости на вызове. Рядом стояла та самая девчонка, нервно кусала губы и глядела на него бездонным взглядом. Рана на руке оказалась куда больше и глубже, чем чувствовалось. Он даже удивлённо присвистнул, заметив широкую поперечную полосу на руке. Ткани там противно разошлись и кровь никак не останавливалась. — О Боже! — выдохнула девчонка, бросая на него такой побитый взгляд, что он нагло улыбнулся. — Не волнуйся. Твой парень будет как огурчик, и следа не останется! — поспешила заверить медсестра и поправляя маску на лице, принялась обрабатывать и зашивать рану. — Он не мой… — кажется, она хотела что-то сказать, однако явившийся сержант попросил её кое-где расписаться и она умолкла. Ацуму понятия не имел, какого хрена. Молча сидел, с любопытством рассматривая девичье тело, и думал о том, что он сегодня как Робин Гуд какой-то. Вскоре вернулась и девчонка, так же молча наблюдавшая за медсестрой. Изредка поглядывала на него, хмурилась и вновь отворачивалась. — Ну, вот и готово, — медсестра будто сама любезность. Щурила глаза, стреляя в них насмешливыми взглядами, а под конец и вовсе выдала: — Парень-то у тебя вон какой герой. Повезло, — и, отсалютовав, свалила. Они даже толком попрощаться не успели, как карета скорой помощи скрылась из виду, а следом и полицейская машина. В руках у ошеломлённой девчонки виднелась стопка бумаг, она всё так же задумчиво смотрела вслед уехавшим, а затем заговорила. — Они взяли мой номер телефона и позвонят для дополнительных показаний. Так как мы школьники, нас особо беспокоить не будут, потому что свидетелей полный автобус. Все необходимые документы уже заполнили. Ацуму ничего не оставалось, кроме как тупо кивнуть. Он вновь перевёл взгляд на свою куртку, рукава которой теперь стали ободранным тряпьём, затем посмотрел на забинтованную руку, и тяжело вздохнул. На шумный выдох покосилась и девчонка, поджала губы и вновь открыла рот. — Мне так жаль, что из-за моей невнимательности ты пострадал. Ей, судя по всему, действительно было жаль. Вот только стало интересно, как бы она поступила, заметь копошения в своём рюкзаке? — И чтобы ты сделала, заметь этого говнюка раньше? — немедля спросил он. Голос после долго молчания выдался каким-то хрипловатым, надломленным и вязким. Прочистив горло, он выжидающе смотрел на неё. Будто не ожидав такого вопроса, она смотрела растерянно, удивлённо хлопая глазами. — Ну… я… не знаю? Ацуму вновь ухмыльнулся, в голове заранее зная ответ. Она бы растерялась, испугалась, запаниковала. А поросячьи глазки пырнул бы ножом не его, а её. И вот тогда бы действительно было бы не до смеха. Надави он чуть глубже или взмахни ножом не туда, осталась бы она жива? Хрупкая, тоненькая и невысокая. Очень он сомневался. Будто бы заново проживая этот момент, она смотрела на него в изумлении, и снова осознав какой исход мог её ожидать, испуганно пролепетала. — Спасибо. Спасибо что помог и что не остался безразличным, — темные глаза поблёскивали в вечерних сумерках. — Как мне тебя отблагодарить? — спросила она. Очевидная кривая ухмылка появилась на лице Ацуму и он тут же буквально промурлыкал: — Не стоит задавать таких вопросов, тебе может не понравится ответ, — и подмигнул. Прощаться с ней не хотелось. То ли потому что впервые за долгое время кровь забурлила в венах, то ли… просто не хотелось. Она была хорошенькой, действительно хорошенькой. Не было на ней этого дешёвого лоска и блеска, присущего всем особам его возраста. И не ощущалось в ней противного высокомерия, присущего всем красивым девицам. — Я просто хотела поблагодарить тебя и потому спросила, что я могу сделать для тебя, — насупилась девчонка, нахмурив тоненькие брови. — Знаешь, из твоих уст это звучит довольно искренне, — невпопад заметил он, в голове прокручивая раболепные и тошнотворные похожие вопросы от тех, кто зовёт себя шестёрками. — Как тебя зовут? — спросил Ацуму, устав от этой глуповатой неопределённости. — Мэй, Тэтсуя Мэй, — коротко представившись, она тут же отвернулась, поправляя свою кожаную куртку. Он обвёл её долгим, пристальным взглядом. В кроссовках и коротенькой юбке, одетая просто и мило. Длинные волосы собранные в хвост, изящные пальцы, сжимавшие рюкзак и… — Что это? — кивнул он головой, только сейчас замечая покоившийся рядом футляр для скрипки, вероятно. Мэй проследив за его взглядом, неловко улыбнулась. — Скрипка, — подтвердила она его догадку. — Я возвращалась с занятий по скрипке. Нутро вдруг странно затрепетало. Не то чтобы он любил классику и всё в таком духе, однако немой трепет охватывал его всякий раз, когда ему доводилось послушать живую музыку. Ему нравилось видеть движения чужих рук, которые больше походили на порхания крыльев. Осторожно, нежно и с любовью, пальцы всегда создавали невероятный звук. И то было удивительно, как если бы он ощущал себя в момент прыжка в воздух, прежде чем подать или принять мяч. — Сыграй для меня, Мэй, — попросил Ацуму на сей раз посмотрев на неё серьезно, пристально и внимательно. Девчонку будто передернуло. Она испуганно взглянула на него и поджала губы. — Что такое? — голос невольно стал тише, едва ли не шёпотом. Ацуму наклонился к ней ближе, всматриваясь в глаза. — Я… просто волнуюсь, — неловко улыбнулась Мэй и затем, сделав пару вдохов и выдохов, опустилась к футляру. Осторожно раскрыв его, она выудила оттуда скрипку с такой нежностью, что он невольно улыбнулся. Незнакомая мелодия полилась, как только Мэй заскользила смычком по струнам. В вечерних сумерках, прямо на тротуаре, она играла для него грустную и трогательную песнь. И Ацуму впервые за очень долгое время чувствовал себя прекрасно. Ему было хорошо. Мэй будто отдалась в звучание этой песни, прикрыв глаза, она наслаждалась своей игрой ничуть не меньше его самого. Позади люди останавливались и засматривались, восторженно вслушивались и широко улыбались. Ацуму словил себя на мысли, что и он хотел бы вот так вот радовать других своей игрой и, важнее всего, радоваться ей самому. Он смотрел не отводя взгляда, наслаждаясь её эмоциями, тем, как она отдалась моменту. И восторг заполнил его самого. Ему захотелось в спортзал, захотелось поиграть, захотелось ощутить кожаный бок мяча в своих руках, услышать рёв болельщиков и ощутить за спиной мерное дыхание своей команды. Мэй, закончив играть, смущённо улыбнулась своим немногочисленным зрителям и чуть поклонившись, принялась убирать инструмент на место. — Это было прекрасно, Мэй. — признался Ацуму, однако хотелось сказать иное. Он хотел бы признаться, что она его вдохновила, подарила покой. Но было бы странно, если бы он произнёс нечто подобное чужому человеку. — Спасибо, — на этот раз она улыбалась открыто и ярко. Ему нравилось знать, что кто-то, точно так же как и он сам, любил то, чем занимается. Это радовало. Пусть он немного потерялся, волейбол — всё ещё его страсть. — Спасибо за всё, — вновь произнесла Мэй и глубоко поклонилась. — И до свидания, — робкий голос прошелестел около уха и Ацуму почувствовал нежное касание губ к своим губам. Мэй смотрела улыбаясь, будто бы зная что больше не встретит его, она позволила себе такую вольность. Её парфюм, что-то свежее, цветочное, пощекотал ноздри. — До свидания, Мэй, — прошептал он, смотря уходящей девчонке вслед. Внутри было хорошо и спокойно. И чуточку жаль. Жаль, что они больше не увидятся.