Глава 3.

Методичный стук мяча об стену умиротворял, от чего взбешённое нутро постепенно приходило в норму. Лучи солнца осторожно оседали на выкрашенным в коричневый полу, и это тоже странно успокаивало. За последние две недели беспросветной серости — видеть солнце казалось едва ли не чудом. Раннее утро — самая лучшая пора суток, как и темная ночь. Не вечер, не день или сумерки, а именно раннее утро и поздняя ночь. Всё в это время застывало, исчезала вся эта суматоха, суета и раздражители. Ацуму, порой, ждал эти часы в сутках, чтобы с наслаждением скоротать часы с собой. Не то чтобы он предавался каким-то размышлениям, однако ему было удобно и комфортно наедине с собой, он так успокаивался. Ум остывал, душа наполнялась спокойствием, а сердце переставало чего-то требовать и хотеть. Будь его воля, он бы и не спал вовсе. Сегодняшнее утро, к его несчастью, проходило с переменным успехом. Ацуму был взбешён, раздражён, и, признаваясь самому себе, напуган. Ещё никогда в жизни он так бездумно не кидался на девиц, каких бы красот они не бывали. Ещё никогда в жизни у него ум за разум не заходил, да так, чтобы мозги отшибало напрочь. Всю свою сознательную жизнь, в которой у него едва ли оставалось время и место для каких-то романтических отношений и секса, Ацуму руководствовался исключительно головой. Бывали разные случаи, разные девицы и разные чувства, но даже тогда, когда хотелось неимоверно, когда нутро жгло и горело, он контролировал себя и знал, как и где вести себя правильно. В большей степени, он всегда расставлял приоритеты: сначала волейбол, потом всё остальное. И именно поэтому, к отношениям подходил с сомнениями. Да и люди, в целом, не вызывали в нём доверия. Он видел всех насквозь, и раскрывать своё сердце кому-либо едва ли входило в его планы. Но то что случилось с Мэй, выбило его из колеи, подкосило и так испугало, что он всю ночь глаз не сомкнул. От долгих раздумий и тщетного анализа разболелась голова. От собственной легкомысленности нутро пульсировало в раздражении. Ацуму понятия не имел, как и каким образом позволил подобную вольность. Но что его действительно пугало, так это тот факт, что он мог задеть её чувства. Впервые ему было дело до того, как себя чувствует другой, чужой человек. Человек, который никак не относится к его команде. Он испугался себя, своих чувств и того, как резко их обоих повело от этой минутной близости. Впервые в жизни Ацуму был в полном раздрае. Его крах личности, который он всё ещё переживал, его ментальные и психологические чаяния, в которых он, наконец, начал осознавать свои недостатки и понимать, что мир не крутится вокруг него одного; всё это наложились, наслоилось, а теперь, будто вишенка на гребанном торте, его дёрнуло к этой девчонке. И всё бы ничего, но он понятия не имел как сосуществовать со своими чувствами без потенциального риска не съехать с катушек окончательно. Ему казалось, что мозг, затуманенный чередой проблем, решил выбрать путь наименьшего сопротивления: влюбиться. Тело, глупое и человеческое, не могло сопротивляться своим треклятым желаниям, а сердце, никогда прежде не чувствовавшее той дурманящей легкости — сорвалось. Вот он и бесился, как тигр в запертой комнате, злился на всех вокруг, на Мэй, на себя, на команду, на того сранного воришку с поросячьими глазами, на Шинске, в конце концов! — А может, я ошибаюсь? — вслух задался вопросом и испуганно дёрнулся, когда краем глаза заметил движущееся пятно. Обернулся, замечая Шинске совсем рядом. — Ты чего так рано? — вместо приветствий спросил он. Кита ничего не ответил, пожал плечами и встал напротив, готовый отрабатывать приёмы и подачи, но прежде, стал разминаться. Шальная мысль проскользнула в голове Ацуму. Может, стоило с ним поговорить? Не называть имён, просто спросить? — Кажется, я вляпался в очередное дерьмо, — монотонно проговорил он, внимательно следя за его реакцией. Кита замер на секунду, бросил один единственный пристальный взгляд, и продолжил разминать шею. — Я весь во внимании, — сказал он и Ацуму замялся, не зная с чего начать. Пришлось выложить всё как есть, почти. — Ну, если ты мог заметить, я действительно сейчас не в самой лучшей форме по причине… — снова замялся, смущаясь того, как всё это звучит. Шинске, однако, слушал внимательно и ни намёка на веселье в нём не было, впрочем, он и без того улыбался редко, вряд ли стал бы корчить комедию сейчас. — Случалось ли с тобой такое, что ты вдруг многое переосмыслил, переиначил и осознал? — вдруг спросил он Киту. Капитан всегда казался центром средоточия и спокойствия. Ацуму почти никогда не видел в нём смятения или неуверенности, каких-то эмоциональных подъёмов или наоборот, спадов (волейбольные эмоции не в счёт). — Случалось ли с тобой такое, что ты не знал как поступить или как дальше быть? — добавил он. Пусть казалось, будто он надоедливое дитя, но для Ацуму было важным, чтобы Кита его услышал и понял правильно. Шинске в очередной раз застыл, отставил мяч, который успел поднять, в сторону, и посмотрел на него долгим взглядом. Дверь спортзала была распахнута и свежий осенний воздух приятно щекотал оголенные ноги. Кита уселся прямо в дверной проем, подвинулся, оставляя место для него, и вперил свой взгляд в горизонт. — Конечно же случалось, — ответил он и Ацуму уселся рядом, только сейчас подмечая, что слегка вымотался. Рука, как и нога, ныла, но он, несмотря на запреты, все равно сегодня упорно работал. Отпив немного воды, он продолжил внимательно слушать. — Со мной подобное происходит постоянно, — Шинске говорит спокойно, и Ацуму кажется, будто он видит его грусть. — Раньше было проще. Я был мал, и мне не было дела до других, и что они обо мне говорят. Я просто делал то, что считал нужным и никогда не останавливался. — Ты и сейчас не останавливаешься, как таран, — усмехнулся Ацуму. — Сейчас во мне дисциплина и отточенные до совершенства привычки. А раньше было слепое упрямство и отсутствие такта, — вторя его ухмылке, ответил Кита. — Что значит, отсутствие такта? — Это когда тебя не беспокоят чувства других и ты говоришь то, что думаешь, не прикрывая правду какой-либо мишурой. Ацуму нахмурился. — Так разве это плохо, говорить правду? — Нет, наверное, — пожав плечами, Кита бросил на него беглый взгляд. — Но люди такие существа, что любое отклонение от их нормы воспринимают слишком болезненно. Тебе ведь не понравится, если тебя назовут импульсивным придурком, который не может сладить с командой? — на этот раз он невесело улыбнулся. Ацуму задумался. Что ему нравилось, а что нет? Трудно представить, чтобы он на что-либо обижался и болезненно реагировал. Все свои недостатки он знал всегда, просто наивно полагал, что это не его обязанность — сглаживать их. Он думал, что делает другим великое одолжение своим присутствием. Ему нравилось упиваться этим чувством и ощущать своё превосходство, на этом всё. Не нравилось ему, когда другие старались им помыкать, указывать и думать, что ему можно читать нотации о том, что правильно, а что нет. — Но это же правда, — ответил он. Кита снова улыбнулся. — Ты один на миллион сможешь воспринять это как данность. Другие затаят обиду и решат, что им до тебя дела нет, раз уж ты имеешь наглость высказывать нечто подобное. Дело не в том, что люди смотрят на мир по-разному, а в том, что ты имеешь наглость пихать свой нос туда, куда тебя не просили. И не попросят. Никто не станет заморачиваться в тонкостях чьей-то душевной организации, всем обычно плевать на то, какой ты на самом деле. — Я никогда не видел тебя смятенным и угнетенным чем-либо, — заметил Ацуму, внутри соглашаясь со словами Шинске. — Если ты чего-то не видел, это не значит, что этого нет, — ответил капитан. — Мы все люди, и такие вещи как чувства или эмоции влияют на нас, нашу жизнь, хотим мы того или нет. Просто кто-то живет с этим постоянно, умеет это всё правильно переживать, ну или неправильно, но главное живёт с этим, а кто-то постоянно бежит от себя, своих чувств и когда они вываливаются за край, не знает что с этим делать, — он многозначительно посмотрел на него и Ацуму снова удивился тому, насколько Шинске зрел в своих суждениях. — Цуму, — заговорил он и Ацуму вздрогнул, потому что Шинске редко так его называл. Никогда, если быть точнее. — Это нормально, теряться и не понимать, что происходит с твоей жизнью. Главное, ты осознаешь этот момент и понимаешь, что на многое меняешь свой взгляд. Это значит, ты растёшь. Ты развиваешься и меняешься, и это хорошо, — Ацуму слушал его и был рад, что решил с ним поговорить. — Я тоже многое переживаю, понимаю, что мой характер труден, моя прямолинейность однажды сыграла против меня, о чём я всё ещё жалею. Невозможно быть хорошим для всех, каждый понимает тебя в разной степени. Тебе просто нужно найти ту грань, где тебе будет комфортно самому, — Кита на миг задумался. — Я жалею, но так же и осознаю, что этот человек и дальше не смог бы меня правильно понимать. Так что, я принимаю и то, что это был лучший для меня исход. Ты должен принять себя сам, в первую очередь. Ацуму хотелось рассмеяться. Казалось бы, он итак любил себя родного, куда уж больше? Но Кита говорил о другой любви. Не слепой, скомканной из самолюбия и эгоизма, а о настоящей. В которой не просто игнорируют недостатки и нежелание с ними мириться, а принимают их и живут с ними. — А как насчёт влюблённости? — неуверенно спросил Ацуму, сам не зная, чего ожидать. Шинске пристально посмотрел на него и спокойно спросил: — Тебе нравится Мэй? Ацуму замялся, но взгляда на отвёл. Непривычно серьёзный, он думал о том, что здесь и сейчас придётся раскрыть все карты. Терять было нечего, правду знать хотелось, как и хотелось обрести это долбанное душевное равновесие. — Не знаю, — честно признался. — Симпатична? Так это называется? — усмехнулся он. — Просто, я слушал её игру на скрипке, меня так повело, я столько чувств испытал за это время, что в порыве поцеловал её. И сбежал, — впервые пришлось признаться самому себе, что он сбежал, трусливо поджав хвост. Шинске будто застыл, он смотрел словно сквозь него. И Ацуму, наконец, понял, что Мэй, возможно, и вправду и есть, то самое его больное место. — Что тебя с ней связывает? — спросил он, готовый к любому ответу. Он даже был готов отступиться, если потребуется. Не то чтобы они тут в чём-то соревновались, но Ацуму был готов просто исчезнуть. — Она мне нравится, это все что есть, — Кита невидящим взглядом посмотрел на свои руки и пару раз размяв кулаки, взглянул на него снова. — Просто, она не сможет меня понять, как не смогу и я её. Мы слишком разные, даже если нравимся друг-другу. Ацуму удивлённо дёрнул бровями и уставился на него. — Откуда ты знаешь, что нравишься ей? — Мы росли вместе. Всё её стихи были посвящены мне. Она даже написала музыку и часто играет её для меня. Мы близки, но не так, как хотелось бы нам обоим. Нас останавливает понимание, что мы слишком разные, — Кита не выглядел смущённым или расстроенным. Он будто просто констатировал факты. — Разве это не глупо? Имея чувства, избегать их? — Ацуму действительно так думал. Если уж на то пошло, то разве не стоит всеми силами стирать эти границы и пытаться что-то сделать ради той самой, пресловутой любви? Разве она не диктует, что нужно быть безрассудно влюблённым и быть всегда рядом?! — Может и так, — пожал плечами Кита. — Может, я не настолько ей нравлюсь, чтобы изменить себя? А может, она не настолько нравится мне, чтобы я изменил себя? А может, это неправильно, в угоду чувств, менять себя? — ответил он. — Ты знал, что Всемирная Организация Здравоохранения включила влюблённость в список психических заболеваний? — Что? Что за глупость? — удивился Ацуму. — Вовсе нет, — Кита усмехнулся. — Человек из-за своего влечения и под давлением гормонов способен многое переиначить в угоду своему объекту влечения. Однако, длительность этих «чувств» очень коротка, и когда состояние аффекта пропадает, потому что выработка гормонов нормализуется, он снова становится собой. То есть, в моем случае, или в её случае, мы снова станем теми, кто не понимает друг-друга, к этому прибавится чувство вины и ответственность, нам придётся прикладывать усилия, — капитан был настолько ясен в своих словах, что Ацуму снова и снова думал о том, что сам он ничего в жизни не смыслит. — В любых отношениях нужно прикладывать усилия, но в нашем случае это перерастёт в обоюдное раздражение и усталость. Ведь мы изначально не устраивали друг друга как личности, — закончил он и только сейчас Ацуму понял, что такое истинное осознание ситуации. — Ты просто нечто, — усмехнулся он и Кита улыбнулся в ответ. — Поверь, я бы хотел оказаться на твоём месте, но не хочу такого исхода для нас. А тебе я могу сказать только одно — решай сам. Твои чувства только твоя ответственность. Кита поднялся с места и продолжил тренироваться. Бледное лицо едва ли выражало эмоции, как и обычно. Ацуму задумался, насколько трудно ему живётся, сознавая свои и чужие погрешности? Или, совсем нетрудно, и он стремится эти знания использовать во благо для себя? Он остался сидеть не месте, всматриваясь в солнечный горизонт. Пора было взяться за свою жизнь. И начать стоило с того, чтобы найти Мэй и извиниться перед ней, ну или, пригласить куда-нибудь?