II. Границы непривычного

      Кассиан Торн воспринимал мир через призму эффективности и угроз. Этот поезд был неэффективен. Архаичная паровая машина, купе из прошлого века, скрип и качка. Он чувствовал каждую неровность рельсов своей задницей. В доках такие развалюхи давно бы сдали на металлолом. Но угрозы он пока не видел. Только любопытство. Последние несколько месяцев были сплошным потоком абсурда: письмо, сова, говорящая шляпа где-то впереди по курсу. Его дед, человек, прошедший доки Ливерпуля и две забастовки, научил его одному: когда попадаешь в новый мир, веди себя так, будто он принадлежит тебе по праву, но уважай его правила, пока не выучишь, как их ломать. Вежливость — это не слабость. Это разведка. Он двинулся по коридору. Вагон был узким. Плечи почти скребли по стенам. Воздух пах странно. Смесь вековой пыли, чего-то приторно-сладкого, как дохлая крыса под половицей, и озоном от их фокусов. Он заглянул в первое купе. Четыре смазливых пацана в одинаковых мантиях махали палками, заставляя пергаментный самолетик летать по кругу. Они хохотали. Громко, беззаботно. Никогда не получали в зубы. Это слышно в смехе. Следующее купе. Девчонки. Они хихикали, разглядывая картинки в журнале. Картинки двигались. Кассиан нахмурился. Это было неправильно. Неэффективно. Зачем заставлять картинку двигаться, если можно просто посмотреть на следующую? Цирк. Он шел дальше. Вагон за вагоном. Картина не менялась. Павлины. Везде были гребаные павлины. Они распускали хвосты, демонстрируя друг другу свои гербы, свои палки, свои новые метлы. Они жили в мире, где не было настоящего голода и настоящей боли. Их конфликты были игрой. Их сила — в словах и значках на груди. Кассиан чувствовал, как в груди нарастает глухое раздражение. Ему хотелось схватить одного из этих аристократов за шкирку, встряхнуть и спросить: «А ты работать пробовал, сука?». В голове тут же прогремел голос деда. Оглушительный, как удар молота по наковальне. Правило номер три: «Никогда не начинай драку первым. Но всегда заканчивай ее последним». Он мысленно скрипнул зубами и заставил себя расслабить кулаки. Дед был прав. Всегда прав. Он прошел через ад и вышел из него человеком, которого уважали даже те, кто ненавидел. Его правила были простыми. И они работали. Правило номер семь: «Вежливость ничего не стоит. Но покупает время. А время — это все». Он выдохнул. Разведка. Он — разведчик в стане врага. Или в дурдоме. Он еще не решил. Он дошел почти до конца вагона. Все купе были забиты. Шум, гам, смех. Его терпение было на исходе. Он не привык просить. Он привык брать. В его мире, если тебе нужно было место, ты его создавал. Обычно — с помощью пары веских аргументов, которые оставляли на лицах оппонентов синяки. Но здесь действовало правило деда. Последняя дверь. Он остановился. Поднял руку и дважды коротко, отчетливо ударил костяшками по дереву. Затем, не дожидаясь ответа, сдвинул дверь и заглянул внутрь. Две девчонки. Одна, младшая, тут же сжалась, как испуганный кролик. Явная не-угроза. Вторая… сидела прямо, как аршин проглотила, взгляд холодный, оценивающий. Альфа. Но палочки в руках не было, поза — оборонительная, не атакующая. В купе было тихо. Почти не было вещей. Порядок. Никаких внезапных движений, никаких скрытых угроз в тенях. Безопасно. «Ладно», — подумал он. — «Это лучше, чем цирк с павлинами». Он выпрямился, расправил плечи, прогнал из головы шум доков и крики чаек. Нацепил на лицо маску вежливости. Ту самую, которую надевал, когда говорил с копами. Маску спокойного, разумного человека. В одной руке он держал свой старый саквояж из грубой кожи. Разведка началась. Он сдвинул дверь и вошел. На секунду замер от тишины. После грохочущего, гомонящего, пахнущего карамелью и потом хаоса коридора это купе было как склеп. Вакуум. И в центре этого вакуума сидели они. Младшая выглядела испуганным олененком — угрозы ноль. Но старшая… она была сделана из мрамора и тишины. Он видел такую выдержку у карточных игроков в подпольных клубах Ливерпуля, когда на кону стояли не деньги, а жизнь. Это была не поза. Это было состояние. Абсолютная, несокрушимая неподвижность. Ее серо-голубые глаза — цвет мутного льда на реке Мерси в ноябре — вскрывали его. Он почувствовал, как она взвесила его, измерила, нашла изъян и списала со счетов в первую же секунду. Интересно. Он заставил себя говорить. Голос должен быть ровным. Спокойным. — Прошу прощения, что прерываю. Все остальные купе заняты. Могу я присоединиться к вам? Она заставила его ждать. Пауза растянулась ровно настолько, чтобы стать оскорбительной. Он выдержал ее, не моргнув. — Садитесь, — произнес ледяной голос, и в нем не было ни капли гостеприимства. Он слегка кивнул и одним плавным движением закинул саквояж на верхнюю полку. Старая кожаная бирка с вытесненной на ней фамилией «ТОРН» на мгновение качнулась в воздухе. Затем он сел, чувствуя, как его плечи почти касаются стен. Она ему даже по-своему понравилась. Он всегда ценил прочность. В доках хрупкие вещи долго не жили. Эта девушка была прочной. Горяченькая, но за ледяной стеной. Такую стену интересно ломать. Не спеша. Кирпич за кирпичом. Он находился на границе непривычного, и эта девушка была ее молчаливым, враждебным стражем. Он не знал правил её мира, но он знал правила людей. И она, со всей своей холодностью, была человеком. А значит, у неё были слабости. Он видел, как она взглядом усмирила свою сестру, заставив ту вжаться в сиденье. Власть над близкими. Это почти всегда слабость. Защита или собственность? Неважно. И то, и другое можно использовать. Лезть на рожон — удел быков. А на любого быка, как говорил дед, всегда найдется мясник с молотом потяжелее. «Будь водой, Кас. Просачивайся в трещины». Он будет вежлив. Он будет сидеть тихо. Он станет частью пейзажа, предметом мебели, и позволит ее бдительности притупиться. А сам будет смотреть. Тишина в купе была ее оружием. Кассиана это не давило — он вырос в тишине, нарушаемой только скрипом портовых кранов. Но эта тишина была другой. Выстроенной. Искусственной. Стеной, которую она возвела между собой и миром. Что ж, пора было поискать в этой стене трещины. Он не будет бить кулаком. Дед был бы недоволен. Он ткнет в нее вежливостью — тонкой, острой иглой. Он найдет самый простой, самый скучный вопрос и проткнет им этот напыщенный пузырь. Он повернул голову, глядя куда-то в пространство между ними. — Мы ведь еще не проезжали Йорк? — вопрос был нейтральным. Простым. Младшая, «кролик», тут же встрепенулась, готовая с радостью защебетать. Но старшая, «статуя», ее опередила. — Мы не уполномочены предоставлять справочную информацию, — ее голос был ровным и пустым. Как у автоответчика. Младшая попыталась что-то сказать, но старшая повернулась к ней, и он услышал, как тихий, как шепот, голос добавил: — Астория. Пожалуйста, не отвлекайся от своего журнала. Там наверняка есть что-то чрезвычайно важное. Кассиан смотрел на это, и внутри у него что-то переключилось. Он знал этот типаж. О, как он его знал. Он видел его в Ливерпуле. В сытых мордах чиновников, в презрительных взглядах жен владельцев верфи, в их детях, которые приезжали в доки на блестящих машинах и смотрели на него, как на грязь под ногтями. Это была та самая порода. Люди, которые родились с уверенностью, что мир принадлежит им по праву. Что их кровь чище, их мысли важнее, а их слова — закон. Только у тех, в Ливерпуле, ложки во рту были просто серебряные. А у этих, блять, волшебные. И вся эта ее выдержка, вся эта холодность, которую он сначала принял за силу, теперь показалась ему тем, чем и была — обычной, скучной надменностью. Она не была интересной. Она не была сильной. Она была просто зажравшейся богачкой. И пошла она нахуй со всем своим ледяным величием. А вот младшая… он посмотрел на нее. Она сидела, вжавшись в свой журнал, и выглядела так, словно ее сейчас стошнит от напряжения. Ему даже стало ее немного жаль. Мелкая-то нормальная, вроде. Просто запуганная. Он видел таких же девчонок в своем районе, тех, у кого старшие братья были полными отморозками и держали всю семью в страхе. Он отвернулся к окну. Разговор окончен. Разведка тоже. Все, что ему нужно было знать, он узнал. Эта девка — просто еще одна стена, в которую ему придется биться головой в этой гребаной школе. Ну что ж. Не впервой. В голове снова проревел дед: «Терпение, Кас. Терпение — это дубина, которую ты прячешь за спиной». Ладно. Терпение так терпение. Он будет вежлив. Он будет молчать. Он будет просто сидеть здесь и смотреть на проплывающие мимо деревья. А она пусть сидит на своем воображаемом троне. Ему было плевать. Собаки лают. Караван идет...