Пространство между "я" и "мы"

До моей квартиры я добираюсь в такси — Донмин вызвал его еще тогда, когда я спускалась по лестнице, словно предчувствуя мое состояние. В салоне царит тишина, нарушаемая только шумом мотора за стеклом. Таксист вежливо молчит, а я сижу, сжимая сумку на коленях и безуспешно пытаясь проглотить комок, застрявший в горле. Каждая минута пути кажется вечностью. В лифте, наконец оставшись одна, я обессиленно прислоняюсь к прохладной стене, закрывая глаза. Неужели я неправильная? С каким-то изъяном?.. Неделя, проведенная с ними, и вот возвращение в собственный дом ощущается как настоящий конец света, оставляя внутри пустоту и смятение. Едва я подношу ключ к замку, дверь распахивается — Хванун, мой кузен, стоял наготове. — Ну наконец-то! — восклицает он, хватая меня за плечи и оглядывая с преувеличенной серьезностью медсестры, осматривающей раненого. — Выжила? Не съели друг друга там? Его шутливый, чуть озорной тон — словно глоток свежего воздуха, именно то, что мне сейчас отчаянно нужно. Квартира встречает меня теплом и уютным, согревающим душу запахом свежей выпечки с корицей — Лиджон, как всегда, безошибочно угадала мое настроение и бросилась его лечить тестом. И вот мы сидим на кухне поздним вечером, в свете мягкой настольной лампы. Я то ли исповедуюсь, то ли жалуюсь, пытаясь навести хоть какой-то порядок в хаосе, бушующем у меня в голове и сердце. Слова вырываются спутанным потоком: — Я будто разорвана пополам. Нет, черт возьми, на три части! Одной — невыносимо стыдно, что мне нужно… вот это всё. Эта сложность, эта невозможность выбора. Другой — до ужаса страшно, что они вдруг передумают, одумаются. А третья… — голос срывается, — а третья просто хочет, чтобы завтра утро снова началось с их дурацких споров о том, чей тост получился вкуснее! Хванун прерывает меня, энергично размахивая ложкой для теста: — Стоп-стоп-стоп! Ты серьезно переживаешь, что слишком счастлива? Да это же чистый бред, сестренка! Лиджон в это время аккуратно вырезает из пласта теста звездочки (она знает, что это моя любимая форма) и, не поднимая глаз, тихо, но очень твердо добавляет: — Ты не дефектная. Ни капли. Ты — как вот это тесто. Слишком мягкая, слишком податливая и живая для того, чтобы втиснуться в жесткие, угловатые рамки, которые кто-то придумал. Затем она молча разливает по большим кружкам густое, ароматное какао. Ее взгляд, полный понимания и легкой грусти, говорит яснее слов: «Я знала, что ты вернешься сегодня одна». — Я просто не понимаю, что со мной не так! — вырывается у меня, и горячий шоколад обжигает язык, но эта физическая боль кажется жалким оправданием для предательских слез, подступающих к глазам. — Я должна выбирать. Все так делают. Это же… нормально? Но когда я пытаюсь представить жизнь без… — голос предательски срывается и дрожит. Лиджон осторожно откладывает нож для теста. — Кто сказал, что ты должна? — ее голос звучит спокойно и мудро. — Мир полон готовых правил для тех, кто боится жить по-своему. Ты не из таких. В этот самый момент телефон в кармане моих джинсов тихо, но настойчиво вибрирует, нарушая хрупкую атмосферу кухни. Два сообщения подряд: От Мингю: Грустный смайлик и фото Донмина у плиты. Он стоит в своей привычной идеально выглаженной домашней рубашке, но с нарочито-серьезным, почти трагическим выражением лица, помешивая что-то в кастрюле. Подпись: «Он пытается готовить твой любимый суп. Это катастрофа вселенского масштаба. Приезжай, спаси нас немедленно!» От Донмина: «Твой кузен звонил. Сказал, что ты добралась и… в порядке. Это… хорошо.» Даже в тексте чувствуется его сдержанность и неловкость. Я смотрю на светящийся экран, потом перевожу взгляд на Хвануна. Он демонстративно закатывает глаза, подчеркнуто громко хрустя только что испеченным печеньем-звездочкой: — Ну что, сестренка, будешь есть наши шедевры или мчаться спасать этих непутевых идиотов? Я смотрю на телефон, как на личного врага, от которого хочется спрятаться. Собрав остатки сил, я глухо бормочу что-то невнятное про работу и ухожу в свою комнату, захлопнув дверь. Там, в полутьме, под тиканье старых настенных часов, я пытаюсь сосредоточиться на незавершенных проектах, разложив тетради и ноутбук. Усталость берет свое: я засыпаю лицом на раскрытой странице. Просыпаюсь резко, вскочив от кошмарного сна. Тетради прилипли к щеке, а сердце бешено колотится, готовое вырваться из груди. В ушах еще звенит эхо собственного крика, а в сознании цепко держится ужасный, леденящий осадок: "Их нет. Они ушли. Их никогда и не было по-настоящему". Я судорожно тянусь к телефону на тумбочке, и он выскальзывает из дрожащих пальцев, падая экраном вверх на ковер. Подсвеченное уведомление – последнее сообщение Донмина: «Не торопись. Дверь открыта. Даже если захочешь вернуться в три ночи.» Я замираю, взгляд прилипает к часам на экране. Три часа ночи. Сердце делает мощный толчок. Действую на чистом импульсе: хватаю первое, что попадает под руку – это оказалось просторное худи Мингю (оно пахнет его терпкими духами с нотками сандала и сладковатым жареным зефиром), натягиваю его поверх пижамы, сунув ноги в огромные кроссовки Донмина (он оставил их здесь в прошлый раз, они болтаются на ногах, как лодки, размером на четыре больше моего). Выскакиваю из комнаты. Хванун, задремавший на диване с книгой, поднимает голову: — Ты с ума со… — начинает он, но я уже распахиваю входную дверь и вылетаю на лестничную клетку. Ночь холодная, пронизывающая до костей. Улицы пустынны и тихи, освещены редкими фонарями, отбрасывающими длинные тени. Я бегу, не чувствуя под ногами асфальта, подгоняемая одним лишь навязчивым, почти молитвенным шепотом в такт шагам: «Пусть они будут там. Пусть это не сон. Пусть дверь откроется…» Двадцать четвертый этаж. Знакомая дверь. Я замираю, подняв дрожащую руку, чтобы постучать, но створка бесшумно отъезжает сама. На пороге стоит Мингю. Его волосы растрепаны, как после бури, а на нем – нелепые, до смешного яркие пижамные штаны с единорогами. За его широкой спиной, в глубине прихожей, виден Донмин. Он, конечно же, в своем безупречно гладком, строгом халате, с раскрытой книгой в руке, но без привычных очков. Его взгляд мгновенно находит меня. — Мы… — я задыхаюсь от бега и нахлынувших чувств, — я… — больше не могу вымолвить ни слова. Мингю делает один широкий шаг и хватает меня в охапку, прижимая к себе так крепко, что на мгновение перехватывает дыхание. — Черт возьми, ты вся дрожишь как осиновый лист на ветру! — его голос хриплый от сна, но полный тревоги. Донмин тут же сбрасывает свой теплый халат и накидывает его мне на плечи поверх худи Мингю (халат тяжелый, мягкий, и от него пахнет успокаивающим бергамотом и чем-то книжным). — Мы здесь, — говорит он тихо, но очень отчетливо, глядя мне прямо в глаза. — Мы настоящие. Мы никуда не ушли. Я зарываюсь лицом в теплую ткань пижамы Мингю, цепляясь пальцами за плотный рукав халата Донмина, впитывая их запахи, их тепло, их реальность. "Они есть. Они здесь." А утром я просыпаюсь в широкой, знакомой постели Донмина. Солнечные лучи пробиваются сквозь жалюзи. Мингю спит, свернувшись калачиком у моих ног и крепко обняв их, словно боясь, что я исчезну. Донмин сидит у изголовья на краю кровати, уже одетый, с двумя кружками в руках. В одной – мой любимый капучино. — Ты кричала во сне, — тихо говорит он, протягивая мне кружку. — Мы не ушли. Мы были рядом. — Я знаю, — шепчу я, тепло кофе разливается по телу, растворяя остатки ночного кошмара. Мой взгляд падает на тумбочку. Там аккуратной стопкой лежат мои вчерашние тетради. А на верхней – листок с пометкой четким, знакомым подчерком Донмина: «Доделать. Вместе.» Так я учусь заново. Заново спать одной в своей постели – и не просыпаться среди ночи в холодном поту от кошмаров одиночества. Заново заваривать кофе утром только на одну себя – но иногда машинально наливать его в две лишние чашки «на всякий случай». Лиджон и Хванун, видя это, уже даже не возмущаются, они просто молча добавляют: в одну – сливки (Лиджон), в другую – две ложки сахара (Хванун). Учусь заново находить себя, балансируя в этом новом, непривычном, но таком желанном пространстве между «я» и «мы». Мои утра теперь действительно разные, как два мира. С одной стороны, в моей квартире: теплый запах завтрака, который готовит Лиджон, приглушенные, почти домашние споры с Хвануном о мелочах (они научились сдерживать громкость – привыкли к моему состоянию), неспешный кофе под тихий стук клавиш ноутбука. С другой стороны, в их квартире: жизнерадостный хаос, где Мингю с грохотом что-то роняет и периодически поджигает тосты, а Донмин, невозмутимо сидя за столом в идеально отглаженной рубашке, читает мне вслух самые нелепые новости дня, пока я пытаюсь открыть глаза и найти свой кофе среди этого веселого бедлама. Мингю первое время звонит мне каждое утро с паническим криком: — Ты жива там?! Не заснула снова лицом в учебник?! — пока я однажды не преподношу ему в подарок маленький, но ужасно колючий кристально-розовый кактус. — Вот, — говорю я строго, — поливай его каждое утро вместо того, чтобы звонить и меня будить. Если засохнет – твои проблемы. Донмин молча присылает мне фото этого кактуса каждый день ровно в восемь утра. На седьмой день фото сопровождает подпись: «Он зацвёл. Маленький бутон. Как и ты.» Просто, без пафоса, но в этих словах – целый мир. Я сохраняю это сообщение. Оно теперь всегда со мной.