Последствия вьетнамского солнца (или нечего залипать на богов на пляже!)

На следующий день мы пошли на пляж. Солнце висело почти в зените, превращая песок под босыми ногами в раскаленную сковородку, а океан – в бескрайнее мерцающее полотно бирюзы и серебра. Мингю, размахивая доской для серфинга как нелепым рыцарским щитом, уже пятую попытку подряд пытался поймать хоть какую-нибудь волну. Результат был предсказуемо комичным: он либо промахивался мимо гребня, либо вставал на долю секунды, чтобы тут же шлепнуться в воду с громким воплем и фонтаном брызг. Я устроилась под зонтом, подложив под локти полотенце, и... залипла. Совершенно. Это было гипнотизирующее зрелище – не столько попытки серфинга, сколько сам Мингю в его стихии. Его неистовая энергия, абсолютная самоотдача в каждом провале, дикий смех после каждого падения, мокрые волосы, слипшиеся на лбу, мышцы спины и плеч, игравшие под солнцем и каплями воды... Он был как воплощенная жизненная сила, неудержимая и прекрасная в своей нелепости. Донмин заметил мою отрешенность. Он сидел рядом, перелистывая что-то на планшете (работа? Всегда работа?), но его взгляд, острый как скальпель, скользнул с экрана на меня, а потом – на барахтающегося в волнах Мингю. Что-то мелькнуло в его карих глазах – не ревность, а скорее... азарт? Или вызов? Без слов он отложил планшет, снял солнцезащитные очки и встал. Его движения были плавными, экономичными. Он подошел к своей доске, лежавшей рядом, и без лишних усилий вошел в воду. Контраст был разительным. Где Мингю был брызгами, смехом и хаотичными рывками, там Донмин стал воплощением концентрации и грации. Он не боролся с волной – он чувствовал ее. Несколько мощных гребков – и вот он уже на ногах, скользя по гладкому изгибу воды с невозмутимым видом божества, спустившегося с Олимпа поприветствовать смертных. Он пронесся мимо Мингю, который только что вынырнул, отплевываясь, и сделал ему легкий, едва заметный салют двумя пальцами. — Показушник! — донеслось с воды, но в голосе Мингю слышалось скорее восхищение, чем обида. — Чиа! Видела?! Он просто встал! Без падений! Это нечестно! Я только рассмеялась, махнув ему рукой. Видела. Конечно, видела. И залипала еще сильнее. Теперь мой взгляд метался между ними: между солнечной, хаотичной искрой Мингю и темной, сдержанной силой Донмина, резавшей воду с почти нечеловеческой точностью. Я забыла про книгу, забыла про крем от загара, забыла про все. Мир сузился до вспышек солнца на воде, до силуэтов двух мужчин, таких разных и таких... магнетических. Они вышли из воды вместе, капающие, сияющие и немного запыхавшиеся. Мингю что-то возбужденно рассказывал Донмину, размахивая руками, а тот лишь слегка кивал, но уголки его губ были приподняты. Они подошли прямо к моему зонту. — Ну что, зрительница? — Мингю ухмыльнулся во весь рот, его глаза блестели. — Насмотрелась? Пора и в воду! Хватит жариться тут, как креветка на гриле! — Я... я не в купальнике! — попыталась я отшутиться, отодвигаясь глубже под зонт. Но это была слабая защита. Я была в тонком сарафане поверх купальника. — Отличный повод снять сарафан! — парировал Мингю, уже наклоняясь, чтобы схватить меня за руки. — Мингю, не надо... — мой протест потонул в смехе. Донмин не помогал, но и не мешал. Он стоял чуть поодаль, скрестив руки на груди, наблюдая за сценой с тем самым выражением легкой снисходительности, которое сводило меня с ума. В его взгляде читалось: "Ну что, сдаешься?" Мингю оказался неудержим. Он легко поднял меня на руки (я вскрикнула от неожиданности), проигнорировал мои слабые протесты и понес к воде. Донмин шел рядом, его рука легла на мою спину на секунду – якобы для поддержки, но прикосновение обожгло сильнее солнца. Вода оказалась прохладным шоком после раскаленного песка. Я закричала, когда Мингю с хохотом бросил меня в набежавшую волну. Я вынырнула, отплевываясь, мокрые волосы лезли в глаза. Они стояли рядом, смеясь – Мингю громко и открыто, Донмин – тише, но его глаза смеялись тоже. Они брызгались, подталкивали меня на мелкие волны, и на мгновение я забыла обо всем – о наблюдении, о залипании, о том, что я не намазалась кремом... О том, что плечи и спина уже начали неприятно гореть. Дискомфорт вернулся с удвоенной силой, как только мы вышли на берег. Солнце палило нещадно, и кожа на плечах, декольте и верхней части спины пылала, словно ее действительно поджарили. Каждое движение сарафана по коже отзывалось острым жжением. — Эй, куда? — крикнул Мингю, когда я, бросив "Мне нужно в тень!", рванула прочь от воды, подхватив полотенце и сумку. Я не оглядывалась. Вид мой, красный, как те самые злополучные перцы чили, и явно страдающий, был последним, что я хотела показать. Особенно после всей этой милой дразнилки. Я метнулась между пальмами, чувствуя, как песок прилипает к мокрым ногам, а солнце жалит обожженную кожу сквозь ткань сарафана. Нужно было найти прохладу, алоэ вера и... спрятаться. Пока они не увидели масштабы моего солнечного фиаско и не начали добродушно (или не очень) подкалывать. План "тихого наблюдения" обернулся болезненным уроком: залипать на двух полуголых богов серфинга можно, но только с литром солнцезащитного крема и в полной боевой готовности к последствиям. А лучше – вообще не отвлекаться.

***

Вечернее солнце, уже не палящее, а льющее теплое золото, все равно жалило кожу, словно рассыпало по ней раскаленные иголки. Я лежала пластом на прохладном диване в гостиной, всем существом ощущая себя живой пожарной тревогой. Спина, плечи, декольте, даже уши – все пылало нестерпимым, глубинным жаром. Малейшее движение – и по воспаленной коже пробегала волна острой, щиплющей боли. Я так увлеклась созерцанием картины: Мингю, героически (и безнадежно комично) пытающийся укротить сапборд, и Донмин, невозмутимо погруженный в какую-то монументальную книгу на шезлонге, – что напрочь забыла о существовании такой вещи, как SPF. Результат? Я напоминала свежесваренного лобстера. Дверь с грохотом распахнулась, впуская вечернюю свежесть и... Мингю. Он влетел, как торнадо, мокрый, с песчинками на коленях, сжимая в руке огромный, мечевидный лист алоэ. — Чиа! Ты где?! Донмин сказал... Божечки! – Он замер на пороге, уставившись на меня. – Ты... прямо светишься в темноте! Как сигнальный фонарь на маяке! Эффектно, не спорю, но... ох, бедняжка. Донмин вошел следом, без шума, но его обычно непроницаемый взгляд на миг застыл в удивлении, когда он меня разглядел. В руках он держал бутылку густого белого лосьона и упаковку таблеток. — Два часа под палящим солнцем в первый день. Максимум, как я говорил, — произнес он ровно, но в интонации сквозило непривычное для него раздражение. На кого – на солнце, на меня или на собственную забывчивость? – Ложись на живот. Я послушно перевернулась, застонав, когда обожженная кожа встретилась с прохладной тканью дивана. В следующее мгновение рядом опустился Мингю. — Держи, алоэ! Самый что ни на есть свежий! Дед с соседней виллы дал, клялся, что лучше всякой аптечной мази! – Он отломил толстый, сочный кусок, и на срезе тут же выступила прозрачная, вязкая мякоть. С преувеличенной концентрацией, будто проводил ювелирную операцию, он начал наносить ее мне на плечи. Сначала – блаженный холод, потом – липкость, но прохлада действительно приглушала жжение. – Вот так... Лечим нашу пострадавшую принцессу... Терпи, солнышко, терпи... Пальцы Мингю были неожиданно аккуратными, но его энергия прорывалась: он то чуть не ронял лист, то фыркал над собственной неловкостью, то начинал рассказывать, как дед учил его выбирать самые «целебные» экземпляры. С другой стороны бесшумно опустился Донмин. Его прикосновения были иными: методичными, выверенными, без суеты. Он вскрыл бутылку с лосьоном на основе пантенола и начал плавными, круговыми движениями втирать его в менее пострадавшие участки спины, осторожно обходя самые пунцовые зоны. Его пальцы, обычно такие твердые, сейчас были удивительно мягкими. — Глупость несусветная, — пробормотал он, скорее себе. — Надо было тебе крем вручить. Или хотя бы напомнить. — В его голосе звучала редкая нотка досады. — Прими это. Против воспаления. — Он протянул мне таблетку и стакан воды, принесенный, видимо, с кухни. Его взгляд скользнул по моей шее, и он тихо добавил: — Уши тоже поджарились. Идиотка. — Эй, Донмин, не пили ее! — вступился Мингю, щедро выдавливая сок алоэ мне на лопатки. — Она и так мучается! Видишь, накал? Настоящий костер! Тушить немедленно! — Он задумался на секунду. — Может, ледяной водой окатить? Или йогуртом холодным помазать? Говорят, помогает! — Ни в коем случае, — мгновенно парировал Донмин, не прерывая своих плавных движений. Его пальцы наносили лосьон на мои бока, аккуратно минуя территорию, занятую Мингю и алоэ. — Резкий холод только травмирует кожу сильнее. Только прохладный душ позже и эти средства. Йогурт? Хочешь, чтобы к ней слетелись все осы округи? Или муравьи? — Ага... Точно, — Мингю поник на миг, но тут же воспрял духом. — Тогда мороженое! Для внутреннего охлаждения! Я сбегаю, куплю целый бак! — Сиди, — приказал Донмин, даже не взглянув на него. — Принесешь ей стакан прохладной воды с долькой лимона. Без сахара. И тишина. Ей нужен покой, а не твои энергетические виражи. Мингю скорчил недовольную гримасу, но послушно поднялся и зашагал на кухню, ворча что-то про «деспота» и «тотальные запреты». Я лежала, зажатая между двумя полюсами заботы. Слева – липкая, но блаженно-охлаждающая мякоть алоэ от импульсивного Мингю. Справа – успокаивающие, плавные круги лосьона и прагматичная опека методичного Донмина. Боль никуда не ушла, она пульсировала под их прикосновениями. Но сквозь жжение пробивалось что-то еще – странное, щемящее тепло. От их суеты вокруг меня, от их споров о методах «спасения», от того, как Донмин отфутболивал Мингю, а тот неизменно возвращался с новой гениальной (в его представлении) идеей. Они носились вокруг, как два назойливых, но трогательно заботливых шмеля вокруг перегретого цветка. Цветка, который забыл элементарные правила выживания под солнцем. И, несмотря на боль, стыд за собственную беспечность и явное желание провалиться сквозь диван, я не смогла подавить слабую, спрятанную в подушку улыбку. Быть эпицентром этого хаотичного, противоречивого, но до безобразия искреннего внимания... В этом была какая-то нелепая, но глубокая уютность. Даже если платой за нее стала спина цвета спелого томата и ощущение, что я ношу на плечах собственный, частный ад. И где теперь взять рубашку без швов? – мелькнула последняя, отчаянная мысль, прежде чем я полностью отдалась их странному, липко-лосьонному милосердию.

***

Два дня. Сорок восемь часов, прожитых в странном лимбе между болью, липким милосердием и навязчивой, почти комичной, заботой. Моя комната превратилась в полевой госпиталь, а я – в его капризного, розового (очень розового!) постояльца. Донмин установил железный режим:  8:00, 14:00, 20:00: Точный прием противовоспалительных таблеток со стаканом прохладной воды с лимоном. Он появлялся в дверях беззвучно, как тень, ставил стакан и таблетку на тумбочку, одним взглядом фиксируя факт употребления. Никаких "а можно позже?" или "я еще сплю". Его молчаливый взгляд был убедительнее любых слов.  Каждые 3 часа: "Сеанс лосьонотерапии". Его пальцы, удивительно мягкие для таких твердых рук, методично втирали охлаждающий пантенол. Движения выверенные, плавные, избегающие самых пострадавших зон. Никакой лишней нежности – только эффективность. Но в тишине комнаты, под мои сдавленные вздохи (когда лосьон попадал на особо чувствительный участок), эта методичность обретала странную... интимность. "Глупость", – бормотал он себе под нос, но продолжал.  Запрет на солнце: Шторы были задернуты. Выход на балкон – под категорическим вето. Даже мысль о солнцезащитном креме вызывала у него едва уловимый вздох. Мингю, конечно, взорвал этот режим своей хаотичной добротой:  Непрерывные поставки "целебного": Каждые пару часов он врывался с новым "спасением": огромные ломти охлажденного алоэ ("Дед сказал, менять каждый час!"), миски с дробленым льдом, завернутым в тончайшее полотенце ("Для точечного охлаждения! Только недолго!"), специальный "целебный" зеленый чай с мятой ("Очищает изнутри!"), экзотические фрукты, которые он резал с преувеличенной аккуратностью: мангостины ("Витамины!"), охлажденный арбуз ("Вода + сахар = энергия!"), и... дуриан ("Для иммунитета! Держи нос!"). Последний Донмин немедленно вынес на балкон с убийственным взглядом.  Развлекательные программы: Он читал мне вслух самые дурацкие новости, показывал смешные видео с серфинга (особенно свои падения), притащил колоду карт и пытался научить играть в вьетнамский пасьянс, комментируя каждое движение с энтузиазмом спортивного диктора. Когда боль мешала сосредоточиться, он просто садился рядом и болтал о чем-то легком – о старике с алоэ, о чайках, о планах на ужин. Его присутствие было... громким, но удивительно отвлекающим от дискомфорта.  "Медицинские" консультации: "Чиа, а если помазать кокосовым маслом? Оно же охлаждает?" (Донмин: "Нет. Только после заживления"). "Может, включить кондиционер на максимум?" (Донмин: "Нет. Сквозняк"). Его идеи были абсурдны, но искренность заставляла улыбаться даже сквозь боль. Я была заложницей их полярной заботы. Лежала, как драгоценная, но очень хрупкая ваза, завернутая в прохладные простыни и слой лосьона. Кожа постепенно меняла цвет с варено-лобстерного на болезненно-розовый, потом на приличный коралловый. Жар сменился зудом – нестерпимым, сводящим с ума. Расчесывать было нельзя, и я кусала губы, ворочаясь. — Держись, — говорил Мингю, ловя мою руку, тянувшуюся к зудящей лопатке. Его пальцы обхватывали запястье легко, но не отпускали. — Представь, что это... э-э-э... миллион долларов чешутся! Нельзя чесать – разлетится!  Донмин в такие моменты просто появлялся с новым слоем лосьона. Его прикосновения на зудящей коже были особым видом пытки и блаженства одновременно. "Терпи, идиотка", – казалось, говорили его молчаливые пальцы. И я терпела.