Глава 1: Быстрый заработок

      Карандаши она складывала в порядке, который знала только она: сначала красные, теплые цвета, потом холодные, после все те, у которых стерлись надписи и потрескалась древесина. Один был сломан — пополам, со следами зубов. Она сунула его в коробку последним. За спиной поскрипела входная дверь. Отец всегда входил медленно и возвращался не в настроении. Одри замерла, сжимая крышку коробки, не поворачиваясь, не дыша глубоко. В соседней комнате сначала ничего не происходило. Молчание там всегда казалось хуже, чем слова. Мама появилась в дверях. Она не заходила в комнату, просто стояла, держась рукой за косяк, и смотрела на дочь — не прямо, а как будто чуть в сторону. Одри вздрогнула и поспешила.       Цветные карандаши раскатились по столу, словно испуганные жуки: синие, лиловые, один с обгрызенным краем. Мама позвала — не громко, даже почти ласково:       — Сходи к колодцу, милая. Вода закончилась.       Девочка подняла голову, медленно кивнула. Бант на одной из белых косичек развязался, и лента болталась, пока она натягивала выцветшее платье с заплаткой на подоле.       Она уже знала, что это значит. Когда дверь скрипит особым образом. Когда глаза мамы задерживаются на её лице чуть дольше обычного — не с нежностью, а с просьбой. Немой. Без права отказа. Она знала, что это не просьба. Как знала и то, что воду можно было взять позже, или что она вообще стояла на плите в кастрюле с утра. Но сейчас нужно было выйти. Она молча взяла ведро. Оно было почти с её рост, с облупленной краской и звенящей, ржавой дужкой.       И побежала.       Трава щекотала ступни, цеплялась за кожу, оставляя зелёные полоски. Белые косички прыгали на плечах. Лента окончательно соскользнула и улетела куда-то назад — девочка не заметила. Она шла, не оглядываясь. Зелень была такой липкой, липучей — ноги то и дело тонули в земле. Но она не останавливалась, не замедляла шаг. Колодец находился за садом, по правую сторону от старого сарая, где когда-то держали кур. Сейчас там ничего не было. Только дыра в полу и разбросанные гвозди. Кроха всегда обходила это место стороной.       Когда дошла до колодца, поставила ведро на камень и села рядом, не торопясь зачерпывать. Просто сидела, поджав ноги, чувствуя, как по икрам стекает пот и прилипает пыль. Возвращаться не хотелось.       Ей было восемь, и она уже знала: когда отец возвращается раньше вечера, что-то обязательно ломается. Иногда это было радио. Иногда — ключица.       Когда захлопнулась дверь, из дома донёсся первый звук — низкий, глухой. Голос стал выше, срывался, отдавал эхом. Одри слышала не всё, не до конца, но ей и не нужно было. Она знала по первым звукам, каким будет вечер. Но она уже была далеко. Почти.       Она просидела у колодца довольно долго. Столько, сколько могла позволить, чтобы это не выглядело нарочно. Время у детей всегда идёт по-другому, но в тот вечер оно будто подстроилось под неё.       Воду она черпала одной рукой, придерживая ведро другой, стараясь не расплескать. Сил поднять ведро со дна не очень хватало, поэтому она делала как умела. Верёвка врезалась в ладони, но она не жаловалась. Жаловаться было не на что: она же просто ходила за водой.       Обратно шла медленно, чуть волоча ноги. Трава уже не щекотала — просто цеплялась. Косички прилипли к затылку. Солнце было низко, почти касалось крыш. Воздух густел. Возвращение всегда чувствовалось заранее, ещё до того, как откроется калитка.       Подойдя к крыльцу, она остановилась. На несколько секунд. Подумала, не задержаться ли ещё — может, на улице что-то забыть. Например, себя.       Но потом подняла ведро и зашла.       В доме пахло вином. Затхло. Мама мыла что-то на кухне — в раковине гремела посуда. Отец где-то за стенкой. Телевизор работал, но звук был приглушён, как будто никто не смотрел.       Она поставила ведро у двери. Тихо. Никто её не окликнул, никто не поблагодарил.       Иногда ей казалось, что её вообще не замечают. Или — что это даже лучше.       Она прошла в свою комнату и снова села за стол.       Коробка с карандашами лежала на месте. Несколько из них разбросаны. Рисунок — там же. Она открыла коробку, достала сломанный карандаш, тот, со следами зубов, и провела линию через край листа. Откуда-то из-под подоконника тянуло пылью.       Она просто сидела, тихо, до темноты, пока мама не позвала ужинать. Отец к тому времени уже спал. Или притворялся.       Забрав кусок хлеба с непонятным содержимым, она возвращается в комнату, приподнимается на цыпочки, придерживая уголок бумаги. На стене — неровно висят её рисунки: старые, с ломаным контуром, заляпанные грязью, с изогнутыми, будто переломанными, людьми. У одной девочки на бумаге — слишком широкие глаза, такие круглые, что будто смотрят навылет. У другой — руки, нарисованные слишком длинными, будто они не обнимают, а душат. Фигуры стоят в один ряд: мама, она, папа. Но папа — всегда в тени. Иногда просто чёрный силуэт. Иногда с лицом, перечёркнутым красной линией. На одном из листов он нарисован перевёрнутым, ногами вверх. Ни один из рисунков не был красивым. Она не рисовала солнце, траву или птиц.       Когда лист, неровно оторванный от школьной тетради, приклеился к обоям, девочка отступила на шаг, склонив голову. Эта — последняя. Здесь она нарисовала себя с мамиными руками. Только руки. Тёплые, большие. Без лица. Без слов. Только ладони — рядом с её щекой.       Она поправляет один уголок, прижимает пальцем, будто этого будет достаточно, чтобы всё удержать на месте. Бумага дрожит от сквозняка. Как будто знает, что рано или поздно её сорвёт.       — Чем шире раскрываешь объятия, — говорила она в детстве, расправляя руки к солнцу.       — Тем легче тебя распять, — думает она теперь, сжав плечи и прижав руки к груди.       Она свернулась клубком под пледом, прижимая к груди угол подушки. Мама на секунду приоткрыла дверь — ровно настолько, чтобы заглянуть, не нарушив покой. Полоса света из коридора скользнула по полу, пробежала по покрывалу и коснулась её щеки. Женщина постояла молча, сдерживая дыхание, потом бесшумно прикрыла дверь. Свет исчез.       Одри не шевелилась. Она положила ладонь под щеку — тёпло, как в детстве — и шептала в темноту:       — Пожалуйста… пусть завтра будет тихим. Чтобы никто не злился, и мама не плакала. Чтобы всё получилось, хоть немножко. И если ты рядом, не уходи… побудь со мной. Пока я сплю.       Слова почти таяли на губах. Последняя фраза сорвалась вместе с выдохом, и в следующую минуту Одри уже спала, всё так же прижимаясь щекой к ладони — как будто держалась за чью-то незримую руку.

***

      Одри шагает по коридору факультета психиатрии, как по подиуму. Пиджак с эмблемой университета — мнимая регалия первокурсницы, серо-официальная броня. Юбка на ней — на пару сантиметров короче, чем положено, но ровно настолько, чтобы это списали на небрежность, а не нарушение.       Очки она поправляет машинально — не потому что сползают, а чтобы занять чем-то руки. Девочка с амбициями, хорошей осанкой и железной привычкой не обращать внимания.       За окнами — осень. Листья летят и залипают на стекле, как детские рисунки. Одри смотрит на них, чуть улыбается: в голове всплывает мысль, что это её броня. Она, конечно, знает — это бред. Листья — мусор. Но звучит красиво, пусть будет.       Она учится на психиатра. Не чтобы лечить. Чтобы знать, как диагностировать — себя, других, мать, приёмных, Бога. Всё, что ломалось в ней, теперь превращается в теорию, индексируется по МКБ.       Навстречу ей шла Рут — рыжая, как закат в глазах раскаявшегося грешника, в короткой куртке и вечно сияющей улыбке. Одри узнала походку раньше, чем лицо: она всегда шла так, будто за её спиной — оркестр из хлыстов, безумия и разрушенных ожиданий.       Они вместе когда-то пели в детском хоре. Белые воротнички, заплаканные матери на скамьях, псалмы, что оставались в горле привкусом церковной пыли. Одри стояла прямая, с молитвой в устах, а Рут — с пудрой и тушью на ресницах и чёртом за плечом. Она с детства не верила в покаяние: говорила, чтобы Господь простил, нужно сначала дать Ему повод. Так она и росла — создавая поводы.       Сначала это были слёзы другой девочки, которую она расцарапала до крови в раздевалке. Потом — чужие ключи от квартиры. Потом — чужой мужчина. Потом — просто чужое. Рут считала, что грех без наслаждения — пустая трата времени.       Теперь она шла, улыбаясь, и у Одри возникло острое ощущение, будто осенние листья, которые только что обвивали её, как доспехи, теперь отлетели — сожжённые взглядом этой женщины, с которой их когда-то связывали святые гимны и общий воздух под куполом церкви.       Рыжие волосы были уложены чересчур старательно, будто она всё ещё пела для воскресной мессы, хотя давно уже пела совсем не для Бога.       — Вот, — сказала она, вытаскивая из кожаной папки аккуратно сложенный лист и вкладывая его в ладонь подруги. — Моё расписание. Мне нужна услуга. Совсем маленькая.       Одри медленно расправила лист, бросив на подругу скептический взгляд поверх очков. Та улыбалась, чересчур сладко.       — Ужин с родителями, — добавила рыжая, будто это объясняло всё. — У них сегодня какой-то святой день. Они верят, что я всё ещё причащаюсь.       Она засмеялась, но смех получился наигранным. Одри опустила взгляд на таблицу. В графе между семинаром по паранойе и практикумом по пограничным расстройствам зияло свободное окно.       — Ммм, подходящее время для легкого самообмана, — буркнула она себе под нос. И, не отрывая глаз от бумаги, кивнула. Не Рут — себе. Чтобы не забыть: на каждый святой день приходится чей-то грешный вечер.       Одри вошла в аудиторию, скользнув взглядом по ровным рядам одиночных парт, и, не задерживаясь, прошла к своей — третьей от конца. В помещении стоял гул голосов и шелест тетрадных листов. Девушки шептались между собой, кое-кто перекидывался взглядами через плечо, но она будто не замечала никого. Разложив симметрично на столе ручку, блокнот и ластик, Одри прикусила губами невидимку, встала и вышла в коридор. Циферблат круглых часов над партой профессора она не спускала из виду.       Уборная встретила запахом дезинфицирующего средства и гулкой тишиной. Рут уже была там. Склонив голову набок, она поднимала подол юбки, обнажая тонкие кружевные пояски на бедрах — как будто даже сейчас, в обыденной спешке, не могла не добавить в свои движения долю театральности.       — Закрой, — бросила она, не оборачиваясь.       Одри вытащила из кармана сложенный вчетверо листок с надписью «Уборка, туалет закрыт. 15 минут», приклеила его к двери серой жвачкой точным, выверенным движением, как будто делала это не в первый раз. Щёлкнула защёлкой, но на всякий случай обвила один из засовов тонкой невидимкой, подогнув кончик так, чтобы тот плотно прижался к металлу.       Подруги не произносили ни слова — лишь быстрые взгляды в зеркала, почти синхронные движения. Одри встала за спиной Рут, затягивая корсет, а та, удерживая равновесие, приподняла ногу и извлекла одну шпору из-под подвязки, заменив её на другую, свежеотпечатанную. В лифчике спрятаны ещё две.       — Ещё семь минут, — прошептала Рут, бросая взгляд на наручные часы.       Они по очереди накрасили губы, не сводя глаз с отражения. Скоро начнётся первый итоговый проверочный тест за семестр. Всё должно быть идеально.       — Уже четыре, — пробормотала Одри, мельком взглянув на экран телефона. Она смачивает шею каплей пульверизатора, словно отмахиваясь от жары, и, чуть склонив голову, продолжает, будто репетируя:       — «Воля как метафизическая сущность у Шопенгауэра. Мир как представление и мир как воля…» — она затянуто выдыхает и закатывает глаза. — …и всё это страдание, страдание, страдание. А выход — отрицание желаний. Боже, как удобно, когда философия оправдывает твоё нежелание вставать с постели.       Рут, застёгивая браслет на запястье, усмехается краем губ:       — А ты уже почти согласна с ним.       — Почти. Только он умер, а я — всё ещё сдаю зачёт, — отзывается Одри, пряча в сумку подруги блеск для губ. — И знаешь, чем дальше читаю, тем больше думаю, что Шопенгауэр просто хотел, чтобы его все оставили в покое. Мизантропия, обёрнутая в метафизику.       — Не влюбляйся. Нам ещё Канта впереди терпеть. После этого я уже никому не верю, кто говорит «разум». У всех этих мужиков просто не было женщин в жизни, вот и расписывали схемы, чтобы хоть как-то отвлечься.       Выходя из уборной, Одри смахивает листок — тот, что всё ещё был на двери, — и идёт вперёд, не удостаивая подругу даже взглядом. Та следует чуть позади, и между ними — напряжение, что невидимо, но ощущается почти физически. Они мысленно отсчитывают шаги, секунды, как будто репетировали это заранее. Открывают дверь аудитории одновременно, замирая на секунду на пороге, а затем входят.       Садятся, как всегда, рядом. Рут занимает своё привычное место — третья парта от конца, но теперь не в третьем, а во втором ряду. Одри чуть ближе к проходу. Вокруг — гул голосов, шепоты, кто-то смеётся, кто-то лихорадочно листает конспект.       И вдруг — тишина. Её приносит с собой мужчина, входящий в аудиторию с небольшой стопкой бумаг под подмышкой. Чёрные волосы аккуратно зачесаны назад, чёрная рубашка, чёрные брюки, руки в карманах. Ходячий «спектр» цветов. Идёт размеренно, как будто не в спешке, но и не позволяя себе рассеянности. Без интереса обводит взглядом аудиторию, кладёт бумаги на стол и, не сразу, будто давая студентам насладиться молчанием, разворачивается к ним:       — Кто здесь староста?       Студенты переглядываются. Где миссис Клаус? Почему её нет? Мужчина ошибся кабинетом? Слишком много вопросов и ни одного ответа.       Он чуть криво усмехается, будто угадав ход мыслей:       — Профессор Синнер. Будем знакомы. Мы ещё встретимся, когда начнётся мой цикл лекций, а пока что — я проведу ваше тестирование по философии вместо миссис Клаус.       Снова — взгляд поверх голов. Более острый, более требовательный.       — Не люблю повторяться. Где староста?       Одри вздыхает, встаёт и поднимает руку. Лицо у неё нейтральное, почти лениво она подходит к его столу. Профессор коротко кивает.       — Возьмите варианты, раздайте. — Он садится за стол, откидываясь чуть назад, полуприкрыв глаза, как будто его это всё тяготит.       По команде профессора листы начинают шелестеть — одновременно, как по щелчку, аудитория раскрывает варианты. Несколько студентов шепчутся, кто-то нервно клацает ручкой. Одри садится ровно, перехватывает ручку, как хирург скальпель, и, вчитываясь в первый вопрос, невольно морщит лоб. Её губы беззвучно шевелятся — она проговаривает про себя формулировки, проверяя, совпадает ли услышанное когда-то с написанным. Её взгляд раз за разом скользит к часам на стене — она будто сверяет темп дыхания с течением времени. Важно не торопиться. И не задерживаться дольше пяти минут на вопросе.       На первом ряду кто-то ерзает, и обращение профессора разрезает тишину:       — Господа, если вы мечтали провалиться синхронно — вы на верном пути.       Кто-то прыскает в кулак, кто-то отводит глаза.       Именно в этот момент Рут с нарочитой грацией роняет ручку. Звук удара о пол кажется излишне звонким в общей тишине. Она медленно наклоняется — так, чтобы движение выглядело естественно, но каждый изгиб её тела оказался на виду. Её пальцы скользят к подвязке под подолом юбки. Поднимая ручку, она ловит взгляд Синнера — намеренно не отводит глаз, и едва ощутимо улыбается уголком губ. Пальцы в это время ловко стягивают тонкий свернутый листок шпоры.       Синнер замечает всё. Его тёмные брови сводятся, взгляд будто затачивается, но он не произносит ни слова. Не делает ни одного резкого движения. Только на миг отрывает спину от спинки стула, будто бы собираясь встать, и тут же откидывается назад, переплетя пальцы в замок.       Он еле заметно усмехается. Мелкая хищная усмешка. Он понял, с какой плутовкой имеет дело. Но игра только началась.       Синнер прекрасно знал, с кем имеет дело. Несмотря на короткий срок, прошедший с начала их обучения, эта группа уже прославилась: из двадцати трёх — восемнадцать рвутся в академический рай, оставляя на полях своих тестов не только знания, но и капли самолюбия. Когда часть аудитории начинает терять концентрацию, Синнер, как по сигналу, неспешно встает. Он обходит стол и направляется к рядам, не скрывая удовольствия.       Цель ясна — рыжая лисица, сверкающая дерзостью, так и просится быть пойманной. Он нависает над ней с нарочитым интересом, будто рассматривает экспонат, не торопясь вмешиваться.       Рут прикусывает колпачок ручки, глядя на очередной вопрос. Ответа нет, зато в висках — стук. Слова отказываются складываться в связные предложения, особенно когда над плечом раздается чужое дыхание. Приятного в этом — как в кресле дантиста. А Синнер будто наслаждается процессом, чуть склоняя голову, будто читает её мысли с бумаги. Или с колена, где недавно исчезла шпаргалка.       В группе и так более половины — отличники, но именно это делает охоту изысканней. А вот кем является она, ещё предстоит выяснить. Он всё больше нависает над ней, как над добычей, и с притворным интересом щурится в её бланк.       — А вот и наш шедевр, — произносит он вслух, так, чтобы услышали все. — «Культурные парадигмы и социокультурная трансформация в эпоху постмодерна». Прекрасный выбор. Или просто удачная тянучка из шапки?       Он ухмыляется и склоняется ниже, будто собирается прочесть её пометки. Она замирает, прикусывая кончик ручки. В зале становится на мгновение слишком тихо.       — А теперь, — его голос становится бархатным, почти интимным, и звучит где-то у самого уха, — будь лапочкой, достань шпору из бюстгальтера. Или мне придётся отправить тебя в учебную часть без лишних сантиментов.       Она не отвечает. Лишь молча, с подчеркнутым достоинством, вытаскивает сложенный листок, не глядя ни на преподавателя, ни на его удовлетворённую ухмылку, и протягивает руку.       — Прелестно, — тянет Синнер, принимая шпору из рук Рут с таким видом, будто та вручила ему жвачку, найденную под партой. — Вот за это я и люблю гуманитариев.       Не дожидаясь реакции, он резко разворачивается и, не сбавляя хода, выхватывает лист у парня, сидящего впереди Одри. Бумага выдёргивается из-под ручки с таким недовольством, будто это не тест, а исповедь, прерванная на полуслове.       — Ну конечно, — закатывает он глаза, разглядывая написанное, — здесь у нас полный комплект: переписано, перечёркнуто, добавлено чужим почерком. Это же надо так стараться не сдать. Подпункт «б». Интеллектуальный плагиат в чистом виде. Нет, ну правда, вы хотя бы меняли формулировки местами. Это как порно с зацикленным сценарием — третий раз неинтересно.       Парень бледнеет, сжимая пальцы в кулаки на коленях. Синнер же не удостаивает его даже взглядом. Казалось вся группа пропустила его слова мимо ушей, но нет, пару человек округлили глаза, некоторые хихикнули.       В этот момент что-то в его движении — в резкости, в голосе, в ритме дыхания — заставляет Одри содрогнуться. Она не списывала, ей и в голову не пришло бы, но холодок по спине пробежал, будто это её застукали.       Синнер как будто чувствует это движение воздуха. Его взгляд — тёмный, цепкий — задерживается на ней. Не на секунду, дольше. Он смотрит не просто в глаза — он будто сверяет что-то. Потом морщит лоб, как будто пытается вспомнить, где уже видел это лицо.       — Фамилия? — спрашивает он, почти лениво.       — Хант, — чётко отвечает Одри. — Одри Хант.       Он выдыхает сквозь усмешку, и, словно стряхнув с памяти нелепое дежавю, произносит:       — Хант, хорошо. Подойдите позже. Передадите мне список фамилий тех, кого поймали за списыванием. Вы ведь староста… пока что.       Он разворачивается к доске, будто разговора никогда и не было. Но её фамилию он произнёс так, будто смаковал, как вино, не решаясь сразу проглотить.       Время неумолимо мчалось вперёд. На часах оставалось чуть больше двадцати минут, а Рут по-прежнему сидела, уставившись в исписанный от силы на треть лист. Надежды на спасение не осталось. Пальцы нервно отбивали ритм по краю парты, как будто выстукивали просьбу: помоги. Хант услышала. Её взгляд скользнул в сторону подруги — в нём не было паники, только расчёт.       Синнер в это время прохаживался по рядам, словно ищейка, и вновь нависал над чужими листами, с отвращением отмечая исправления, каракули, грязные ухищрения. Они знали — он мог обернуться в любой момент. Но и бездействовать было нельзя.       Рут незаметно роняет ручку — так, чтобы та покатилась ближе к Одри. Пока она встаёт за ней, их пальцы на секунду касаются, и в эту долю секунды — миг, почти незаметный — Одри передаёт ей свой тест, загнутый и спрятанный между двумя пустыми листами. Рут, вжавшись в парту, ловит, не глядя, как будто всё происходит в полусне. Потом, медленно, не торопясь, опускается обратно на стул. Взгляд строго в лист, шея напряжена.       Одри же, теперь с пустым тестом подруги в руках, чуть отодвигает волосы, берёт новую ручку и без суеты начинает писать заново. Она знала материал, могла повторить всё с закрытыми глазами и теперь должна была это сделать, ещё и на время.       Впереди кто-то шумно закашлял — у профессора мелькнул интерес, он обернулся.       — Кто-то при смерти или просто совесть проснулась? — ядовито бросает он, но не приближается.       Одри не отвечает. Она пишет. Быстро, чётко, борется с тиканьем.       Когда класс начал редеть, Рут, нервно теребя лямку сумки, кивнула Одри и поспешила уйти, не оборачиваясь. Староста осталась, как велел профессор. Он неспешно поднялся из-за стола, кинул папку на кафедру и, скрестив руки, бросил взгляд на пустые парты.       — Давайте, — начал он, не глядя на неё, — поиграем в память. Я продиктую, а вы скажете, кто там сидел. Интересно проверить, насколько вы внимательны, мисс… — он чуть замялся, — Хант?       — Да, — она напряглась. — Я постараюсь вспомнить.       — Отлично. — Он прошёлся вдоль первого ряда, потом повернулся. — Парта у окна, третий ряд, вторая с конца.       — Это… Ааронс, — ответила она, почти не раздумывая.       Он кивнул, продолжая:       — Рядом с ним?       — Грейсон.       — Перед ними с той стороны? Мм, нет, дальше.       — Мэй. Она всегда садится ближе, у неё проблемы со зрением.       Он слегка вскинул бровь, удовлетворённый.       — А теперь… кажется предпоследняя парта во втором ряду. Нет, вот эта. — указал на место Рут. — Где сидела девочка с розовой ручкой, которую я поймал с ответами.       Одри почувствовала, как внутри у неё всё сжалось.       — О… — она запнулась, — там… кто-то новенький, кажется. Я не уверена… Может, Рина?       — Рину вы называли, сидела в другом конце, — сухо заметил он. — Попробуйте ещё раз.       — Я… постараюсь уточнить позже. Простите, сэр.       Он прищурился, будто разглядывал под микроскопом, затем резко обернулся к доске и что-то отметил в своём списке.       — Шесть — этого достаточно, — произнёс он. — Передам. Вы свободны, староста.       Она кивнула, развернулась, чувствуя, как спина покрывается холодным потом.       — Ах да, — вдруг бросил он вслед. — Спасибо за честность.       В его голосе не было благодарности.

***

      Лекционный зал был одним из самых старых в университете. Пол из светлого камня отражал мягкий дневной свет, льющийся через высокие, арочные окна, а ряды полукруглых столов тянулись вниз к трибуне, создавая иллюзию амфитеатра. Здесь было холоднее, чем в других аудиториях.       Одри вошла одна. Обещала Рут — и обещание сдержала. Отыскала глазами место повыше, в стороне, и, вскинув бровь, уселась, не раздумывая. Не спешила доставать тетрадь, не пыталась спрятать телефон или разложить ручки в порядке, как делала обычно. Всё это казалось сейчас лишним — не было рядом никого из профессоров, кого стоило бы впечатлить.       Снизу уже доносился голос лектора, но она ловила только обрывки фраз. Пальцы нервно касались края сиденья, будто всё ещё чувствовали напряжение в прошлой аудитории. Тот момент, когда Синнер навис, шепнул в ухо, взглядом пригвоздил. Она снова вздрогнула. Не от страха — от чего-то другого, более раздражающего. Его язвительность, его точность, его тень в её голове. И проблема была ведь в другом. До начала его цикла осталось чуть меньше месяца.       Одри мельком оглянулась. Полупустой зал эхом принимал шорохи и кашли. Она отметила Рут, как и обещала, вписав её фамилию в список. И только после этого медленно, будто колеблясь, открыла тетрадь. Страница была пуста. Она не знала, о чём будет лекция. Но присутствие здесь — это уже была её маленькая победа.       «Ах, Рут, сколько мне ещё придётся закрывать глаза?»       Рут переступает порог, и вместо привычного лекционного зала перед ней возникает длинный стол, накрытый скромной белой скатертью. Родители сидят по краям, будто на расстоянии, отмеренном годами молчания. Рут — по центру, как связующая между двумя берегами. Она опускает взгляд, складывает ладони — их руки движутся синхронно, словно по давно выученной хореографии. В доме пахнет тушёной чечевицей и свежей выпечкой. Прежде чем произнести молитву, мать бросает на неё взгляд — строгий, наполненный недовольством.       В это же мгновение — темнота. Где-то в другой части города, одна девушка может только мечтать о такой семейной идиллии.       Одри сбрасывает с себя джемпер, бросает сумку на пол и тянет волосы из хвоста. Обтягивающий чёрный комбинезон легко обтягивает тело, маска закрывает половину лица. Она садится перед массивным монитором, свет от которого режет глаза. Комната залита алым и в целом, это единственный источник света. Ник «Huntersgirl1» подсвечивается в верхнем углу монитора. Её пальцы уверенно скользят по клавиатуре, открывая доступ к закрытой платформе. Курсор замирает на кнопке.       Запустить эфир.       Она кликает.       Одри едва коснулась замка на груди, как на экране полетели первые вспышки донатов. Лицо под чёрной маской осталось безмолвным, но рука — уверенной. Она чуть склонила голову, как дрессированная кошка, выжидая реакцию на каждое своё движение.       — Вы ведь скучали, да? — голос вылетел чуть глухим шёпотом, искажённым микрофоном, но в этом была её сила — загадка, тон, притяжение, граница между разрешённым и запретным.       Алый свет за спиной подсвечивал изгибы тела, создавая театр теней. Монитор мерцал сообщениями:       «Ты снова здесь».       «Покажи замок ближе».       «Huntersgirl1, ты сводишь с ума».       Она медленно потянула за молнию, чуть приоткрыв верх комбинезона. Только намёк — ничего больше. Мягкое сияние лампы на столе выхватывало лишь участок кожи под ключицей, белизну, словно бы нарисованную на угольно-чёрном фоне.       Одри не спешила. Всё было просчитано: выражение плеч, легкий поворот бёдер, интонация. Она вела диалог — с каждым, кто был на той стороне экрана, и с собой самой.       «Сегодня… начнём с этого», — проговорила она, поглаживая молнию пальцами, не опуская её дальше. — «А может…? Вам решать».       Сообщения летели лавиной, экран заполнялся цифрами. В этот момент она уже не была Одри, студенткой, которая ходила в аудитории и обещала подруге «отсидеть за двоих». Здесь она была иконой — цифровым призраком, фантазией с ценником.       Она прикусила губу — коротко, почти машинально. А затем убрала руки от замка, резко, с почти детской обидой:       — Только если будете хорошими мальчиками.       Под окнами монитора шёл отсчёт: новая сумма — новая цель. Она откинулась на спинку кресла, одна нога закинута на подлокотник, и камера уловила изгиб бедра.       «Сколько стоит, чтобы ты сняла маску?» — появилось сообщение на экране.       Одри усмехнулась, не отвечая. Она не помнила точно, когда впервые ступила на эту скользкую, липкую тропу. Вернее, помнила — слишком хорошо, слишком ясно, как открывается старый шрам при резком движении, — но старалась не возвращаться туда даже мыслями. Тогда это было сродни рвоте: отвращение к себе, к экрану, к каждому слову в чате. Но теперь всё иначе.       Теперь она знала роль — и играла её безупречно. Сидела с прямой спиной, одна нога перекинута на другую. Белая маска скрывала лицо, закрывала её от мира, от чужих глаз, от самой себя. И была границей: нарушить её — значило разрушить всё. Это было единственное условие, неизменное, как клятва: маска остаётся.       — Добрый вечер, хантеры, — сказала она низким, сдержанно-обольстительным голосом, и чат ожил, заплясал строками.       Она наклонилась ближе для новых зрителей, так, чтобы в кадр попал вырез на груди, а пальцы будто небрежно потянулись к молнии.       «Сколько сегодня в эфире, госпожа?» — проскользнуло в чате.       «Ты сегодня строгая?»       «Покажи каблуки».       Она читала, не отвечая сразу. Лишь улыбнулась едва заметно — этой улыбки за маской никто не увидел. Лишь в глазах, отражённых в полумраке, скользнула искра.       — Всё зависит от вас, — произнесла она наконец и встала, откидывая волосы на спину. Камера захватила её полностью: от лакированных сапог на шпильке до прижатой к телу ткани на бёдрах.       Она медленно расстегнула следующий замок — на боку, потом другой. Это было похоже не на стриптиз, а на ритуал: шаг за шагом, без суеты, с намерением. Её движения были не вульгарными, а пугающе точными, как у хищницы, которая знает цену себе — и цену тем, кто смотрит.       Она не флиртовала. Она управляла.       Никто из старых подписчиков не спрашивал больше про маску, обычно только новички. Её аудитория знала: стоит кому-то намекнуть, а именно заспамить — и эфир мгновенно оборвётся. Именно это давало ей власть. Именно это удерживало границу между ею с маской и ею без.       За стеклом монитора вспыхивали донаты, цифры сменяли друг друга. Одри дышала медленно. Игра продолжалась.       Вип зашёл в чат.       С некоторыми из них она встречалась лично. Всё строго по договорённости, на нейтральной территории, где не пахло ничьими чувствами — только пылью дешёвого люкса, хлоркой отельного белья и лёгким привкусом отчаяния.       По воскресеньям, в те вечера, когда церковь звенела колоколами, а Рут складывала ладони в молитве — Одри надевала чёрную кожу, тугие ремни и сапоги до колен. Спускаясь в подземную жизнь города, она превращалась в нечто иное: в создание, которое не просит, а требует.       Они платили. Не за секс. За власть, за подчинение. За взгляд, в котором не было ни жалости, ни тепла. За возможность быть ничем — просто телом, униженным словом, затянутым в кожаный ошейник.       Она никогда не приходила первой. И никогда не оставалась дольше положенного. Границы были обозначены чётко, как линии на её чёрных перчатках. Ни один из них не видел её лица.       Но со временем ей стало казаться, что роль перестала быть просто ролью. Что ей, быть может, начинает… нравиться это чувство — когда её боятся, когда перед ней стелются, когда слово «госпожа» звучит с подрагиванием на губах взрослого, раздетого до трусов мужчины.       Иногда, глядя на себя в зеркало после очередной встречи — с размазанной помадой и красными следами от плётки на коже чужого тела — она пыталась вспомнить, когда всё это началось. Где был тот первый шаг, грязный, почти случайный. И почему теперь отступать казалось глупее, чем идти дальше.       «Скоро новое видео?»       Однажды исключение всё же было. Обычно ведь она не задерживалась. Встречи с подписчиками были строго ограничены временем — не дольше часа. Но этот вечер сдвинул привычные границы. VIP-клиент, оплативший номер в отеле с видом на реку, прислал букет чёрных калл на ресепшн и записку: «Буду ждать на коленях».       Одри вошла в номер медленно, без стука. Белая маска была на месте. Тёмное пальто струилось с плеч, под ним — корсет из винила, короткая юбка и сапоги до колен.       Он уже стоял в углу, опустив голову, одетый, как она велела: обнажённый торс, руки за спиной, на шее чёрный ошейник.       — Как ты себя чувствуешь?       — Смиренно, госпожа.       Она обошла его, не касаясь, только взглядом, как будто измеряла не человека, а вещь, проверяя на соответствие заказу. Пальцы коснулись подбородка и подняли лицо — серые глаза, полный рот, пульсирующий нерв у виска. Он был моложе, чем ожидала.       — Ты хорошо вёл себя всю неделю? — спросила она, открывая футляр с инструментами — плётка, воск, кожаные ремни. Всё выложено идеально ровно, как хирургический набор.       Он кивнул.       — Я перечитывал ваши сообщения.       Она усмехнулась — коротко, насмешливо.       — Надеюсь, это так.       Он кивнул снова. И она начала.       Сначала — голос. Она медленно говорила, как он должен дышать, куда смотреть, как именно сложить руки. Потом — прикосновения. Невесомые, точные. Воск стекал по коже — капля, за каплей — и каждый вздох вымерял границы боли и удовольствия. Плётка скользнула по спине лениво, как предупреждение.       Но в этом вечере было что-то иное. Что-то, чего она сама не ожидала. Он смотрел на неё не так, как остальные. Не с жадностью, не с фетишем — он смотрел, будто пытался рассмотреть за маской человека. И это её бесило.       — Ты хочешь задать мне вопрос? — резко сказала она, приблизившись. — Спроси.       Он замялся. Глаза дрогнули.       — Почему вы никогда не снимаете маску?       Она замерла.       Тишина повисла в номере, словно что-то было произнесено запрещённое. Она не ответила. Просто подошла к зеркалу, провела пальцем по краю глазницы маски, будто взвешивала что-то. А потом, не оглянувшись, бросила:       — Лучше бы ты промолчал.       Он не осмелился сказать больше ни слова. Подступившую обиду она ярче выразила на его спине.       — Так. Дальше, мальчики.       Она облизнула ложку медленно, как делала это всегда, когда знала — на том конце трансляции кто-то замирает в ожидании. Камера следила за каждым её движением, свет рассеивался по коже, подчёркивая рельеф ключиц, мельчайшие капли пота у линии волос. Белая маска скрывала половину лица, но глаза сияли. Слишком долго она смотрела в бездну. И начала видеть в ней формы.       Сообщения сыпались по экрану как капли дождя на стекло:       «Богиня, прикажи мне ничего не чувствовать…»       «Мамочка, а можно я буду ползать у твоих ног?»       Но один ник, с галочкой и жирной подписью «VIP: Leviathan», всплыл особняком. Его фразы никогда не были банальными.       @Leviathan: «Я хочу услышать, как ты задыхаешься от слов и желания. Почитаешь сказку?»       Одри на секунду отвела взгляд в сторону, будто бы за окном действительно что-то мелькнуло. Но нет — это просто мысль в её голове стукнулась о стекло и исчезла.       Она кивнула в камеру коротко.       — Как пожелаешь, дорогой, — прошептала она, уже открывая вкладку с текстами.       На столе стояла миска. В ней — вымытые, сочные, яркие плоды.       — Сегодня — XXX, — добавила она. — «Aeternitas»? Мм. Ну есть пару моментов.       Она села ровнее, спина выгнулась, как у кошки. Щёлкнул курсор, началась сцена. И с первым абзацем её пальцы уже взяли первую клубнику. Она подвела её к губам и впустила в рот, оставив ягодку там, иначе будет слишком просто.       Она говорила сквозь тяжёлое дыхание. И чем дальше — тем медленнее становилась её речь. Тем чаще язык касался зубов, голос оседал в груди. Ягода падала на грудь, сок стекал к ложбинке.       И когда она наконец дошла до сцены с потаёнными желаниями героини, где она касалась себя, бредя о партнёре — остановилась. Просто прикрыла объектив на пару секунд.       Потом объектив открылся снова. И на экране она медленно, молча подняла пальцы, в которых держала последнюю клубнику, и медленно вдавила её себе в шею, в ложбинку между ключицами. Сок потёк.       На экране взорвалась волна донатов. Одри усмехнулась. Но глаза её больше не горели.       Склонилась ближе к камере, чтобы прочесть следующий комментарий.       @ExMachina99: «Продолжишь? Но… на коленях. На ковре».       Одри чуть усмехнулась. Это было… ново. И именно поэтому — интригующе.       — Что ж, — произнесла она спокойно, с той самой ленивой насмешкой в голосе, которую так ценили её зрители, — Но только потому, что сегодня у меня хорошее настроение.       Она медленно встала, на мгновение выйдя из кадра. Уже в тонкой ткани полупрозрачной сорочки, оставляя достаточно для воображения, но раскрывая силуэт.       На полке, рядом с монитором, лежала старая книга — поэзия на английском, с потрепанным корешком. Она взяла её, затем опустилась на колени прямо на пушистый ковёр перед камерой. Спина прямая, колени чуть разведены — поза подчёркнуто уверенная, как у жрицы перед алтарём.       Открыла на случайной странице, наклонилась вперёд и начала читать, медленно, будто заклиная сам воздух в комнате:       «And I, in silence, with a kiss of steel, Command your breath, your pulse, your will to kneel…»       @GlassCrown: «На литературу я ещё не пробовал…»       @VoicelessDog: «Я никогда больше не смогу читать стихи иначе…»       @ExMachina99: «Заслужила. Бонус переведён».       В правом верхнем углу экрана загорелось уведомление о крупном переводе.       Ночь приносила с собой не только быстрые деньги, но и обречённость следующего дня. Каждое утро было одинаково глухим, серым, как бетонные стены её съёмной квартиры. Она ложилась в постель с отяжелевшим телом, словно сброшенной маской — не той белой, что прятала её лицо, а другой, невидимой, плотной, давящей изнутри.       Слёзы приходили беспричинно, где-то между выключенным светом и приглушённым гулом соседей за стеной. Она уже не пыталась их остановить — просто смахивала солёные ручьи с лица и поворачивалась на бок. Как же её достало переживать столько дерьма. Всё это казалось безвкусным пережёвыванием боли, снова и снова, без шанса проглотить или вырвать наружу.       Экран пульсировал тусклым светом в темноте комнаты, будто дразня — встань, посмотри, кто это на этот раз. Но Одри лежала, отвернувшись, прижимая к себе подушку так, будто та могла защитить от глухой боли под кожей. От всего, что было ночью, и того, что снова повторится завтра. Не было сил. Ни на любопытство, ни на ответ. Только стёртая пудра на подушке и ноющее «зачем?» внутри.       Но сообщение приходило снова. И снова. Короткие импульсы, будто шёпоты — ну давай, тебе понравится.       Новый звук — и снова вспышка. Сообщение от Рут. Селфи на фоне неонового света и чужих тел в клубе, размазанные блики, идеальный ракурс и подпись:       «Лучший вечер! Ты многое упускаешь 💋»       Она смахнула уведомление, даже не открыв его. Бессмысленно. Рут никогда не спрашивает, как она на самом деле.

***

      Утро встретило её без сожалений. Хант вошла в кабинет с привычной уверенностью — папка под мышкой, строгий взгляд поверх очков. Она молча разложила листы по рядам, прерывая сны сверстников шелестом бумаги. Сочинение. Сегодня всем было не до разговоров.       Но едва первые студенты получили свои листы, как по классу прошёл лёгкий гул, а затем — спешка. Смартфоны зажглись один за другим, и, будто по сигналу, почти весь поток бросился в коридор. Шуршание шагов, звяканье телефонов, возбуждённые голоса.       Рейтинг.       Одри не сразу поняла, в чём дело, но, подойдя ближе, увидела — у стены висит свежий список. Она протиснулась сквозь толпу и замерла.       Третье место.       Её имя — на третьей строчке. Не веря, она провела пальцем по буквам, как будто могла нащупать ошибку, неровность, искажённую правду. Но нет. Всё верно.       Позади кто-то хлопнул её по плечу — с дружелюбной ухмылкой и непрошеным одобрением.       — Всё равно круто, Одри, — бросили ей.       Она не ответила. Опустила глаза, вытащила телефон, обновила сайт — дважды, трижды. Третье место. Кто обогнал?       Она не понимала. Не могла понять.       Сочинение она писала нервно, стиснув зубы. Щёлканье ручки у неё за спиной вбивалось в голову, как капля, падающая в одно и то же место снова и снова. Она терпела. Минуту. Две. Когда профессор Смит в третий раз поинтересовался, всё ли у неё в порядке, чаша терпения внутри неё лопнула.       — Нет, не в порядке, — выплюнула она, обернувшись. — Может, кто-нибудь скажет этому идиоту, что мы тут вообще-то пишем?       Аудитория замерла. Профессор медленно положил ручку на стол.       Вот так перемену Одри провела в кабинете учебной части. Потому что одним высказыванием она не обошлась. В след за ответами, полетели и ругательства.       Сомнус оторвал взгляд от бумаг и смерил её взглядом поверх очков, которые сидели на его длинном носу, словно осуждение само по себе. Его снежно-белые волосы были собраны в безукоризненно гладкий хвост, а с лица не сходила эта издевательская вежливость — хуже открытой злобы.       — Ах, мисс Хант, — протянул он, будто имя ей не подходило вовсе. — Ваша эмоциональность снова дала о себе знать? Или кто-то посмел нарушить вашу медитацию щелчками? Какой ужас. Страшно представить, как вы выдерживаете, скажем, реальную жизнь. Столько страсти… Надеюсь, вы так же рьяно пишете сочинения, как орёте на профессоров. Хотя, может, вам стоит попробовать себя в актёрской школе — там по рейтингу ниже ждать нечего, — язвительно процедил он, склонив голову.       Он хмыкнул, пролистав страницы перед собой.       — Но я вас понимаю. Всё-таки третье место — это почти победа. Особенно для таких… как вы, — сделал он паузу, явно намекая на нечто большее, чем просто академический статус. — Надеюсь, это не конец света. Хотя, — склонил голову чуть вбок, — в вашем положении любое отступление — почти трагедия, да?       Он не предложил ей сесть. И уж тем более не выразил сочувствия. Только жестом указал на дверь:       — Возвращайтесь в аудиторию, мисс. И пожалуйста… в следующий раз старайтесь быть менее… бурной. Ваши амбиции и так громкие. Не стоит кричать ими на весь факультет. А если вы так нуждаетесь в тишине, мисс Хант, то, возможно, следующую контрольную вам стоит писать в библиотеке. Там ручки не щёлкают, только совесть, — с сухой усмешкой заметил Сомнус, скрестив руки на груди.       — А если вы так нуждаетесь в унижении студентов, профессор, — резко вскинула голову Одри, — то, может, пора перестать преподавать и начать выступать на арене.       Сомнус на мгновение замер. Его брови слегка приподнялись, губы сжались в узкую линию. Взгляд, полный академической злобы, будто нож, скользнул по ней от макушки до самых ботинок.       В эту же секунду дверь кабинета скрипнула, и внутрь вошёл Малек — спокойный, как всегда, с папкой под подмышкой и лёгким запахом кофе, следовавшим за ним шлейфом. Он остановился в дверях, окинул обоих взглядом и сдержанно произнёс:       — Простите. Я по поводу методплана на следующий модуль…       Но ни Одри, ни Сомнус не обратили на него внимания.       — Может, вы и на арене были бы ещё тем зрелищем, мисс Хант, — ядовито процедил Сомнус, — но для учёбы недостаточно зубов, надо ещё и мозги иметь.       — А вы пробовали говорить без своей вечной надменности? Вдруг тогда и люди к вам потянутся, — спокойно ответила Одри, не отводя взгляда.       Малек, не проронив ни слова, перевёл взгляд с одного на другого. Его бровь чуть дернулась — в сторону лёгкого удивления. Он опустил руку с папкой, позволив себе на несколько секунд просто наблюдать.       — А если бы вы тратили на студентов хотя бы половину тех усилий, что тратите на прическу, — произнесла Одри, глядя прямо в глаза Сомнусу, — возможно, вам не пришлось бы каждый семестр жаловаться, что «все тупеют».       Девушка повернулась, не ожидая разрешения на выход, и, проходя мимо Малека, едва заметно приподняла подбородок.       Синнер, всё ещё молча, чуть наклонил голову и одобрительно кивнул ей, будто незаметно, но ясно дал понять: «Хорошо сыграно».       В кабинете воцарилась тишина, как перед штормом. Сомнус посмотрел на неё так, словно одним взглядом мог превратить в пепел. Его губы чуть дрогнули, будто он взвешивал: язвить или просто уничтожить.       — Теряешь хватку, старик, — усмехнулся он, обведя взглядом напряжённую сцену. — Смотри, как студенточка дерзит.       Сомнус резко обернулся к коллеге:       — Посмотрим, как ты укротишь эту строптивую. Тебе же скоро им вести.       — Не скоро. У меня ещё три недели свободы, — лениво протянул Синнер.       Сомнус взял красную ручку и со злым удовлетворением перечеркнул что-то в бумагах.       — Одна. Наслаждайся.       Перемена выдалась шумной — коридоры гудели голосами студентов, а преподавательская, как улей, наполненный зловредными пчёлами, гудела от пересудов. В общем в преподавательской царила обычная суета между парами — шелест бумаг, щелчки ручек, запах недопитого кофе и только кислые нотки сплетен.       — Ну конечно, если у кого-то есть богатый покровитель, то и рейтинги не проблема, — с усмешкой проговорила одна из женщин, переглянувшись с соседом, поправляющим очки на крючковатом носу.       — Или кое-что другое — добавил тот с намеком, вызвав волну сдержанного смеха.       Дверь тихо скрипнула. На пороге появился всеми ненавистный профессор психиатрии. Не спеша, лениво оглядел всех в комнате — как кот, вошедший в курятник. Легкая ухмылка тронула угол его губ. С бесцеремонной грацией, свойственной только ему, он прошёл мимо столов, бросив короткий взгляд на коллег, словно оценивая — кто сегодня решит гавкнуть первым. Но, увы, никто. Он ничего не сказал, просто прошёл вдоль ряда кресел, будто рассматривая что-то невидимое, или, наоборот, слишком хорошо знакомое.       А нет, поспешил. Одна прицепилась:       — Синнер, — протянула одна из молодых ассистенток с притворной вежливостью. — Неужели снизошёл до простых смертных?       — Соскучился по вашим лицам. Без них и кофе не такой горький, — ухмыльнулся он.       Заметив в углу Лэйн, что неловко копалась в распечатках, он резко сменил тон. Остановился.       — Поздравляю, малыш. Первое место — это не просто. Особенно с такими… преподавателями, — он едва заметно кивнул в сторону остальных, голос его звучал тепло только по отношению к ней. — Осторожней, скоро начнут ставить палки в колёса.       Тишина повисла в воздухе.       — Спасибо, — сдержанно ответила она, но на губах появилась легкая тень улыбки.       Он развернулся к двери, уже уходя, и мимоходом бросил, не оглядываясь:       — Не расстраивайтесь, господа. Кто-то ведь должен оставаться внизу, чтобы на их фоне блистали лучшие.       И добавил, чуть громче, с фирменной полуулыбкой:       — А вы и дальше держитесь — на своих коленях, раз уж в рейтингах не умеете подниматься. И не забудьте раз в день чистить браузер, господа. А то студенты нынче любопытные.       Дверь закрылась.       — Синнер, как всегда, высокого мнения о себе, — буркнул кто-то, отодвигая чашку. — Думает, что и среди нас скоро рейтинг возглавит. А эта его внезапная поддержка студентки? Ни в какие ворота. С каких это пор он замкнутых девочек хвалит? Не в его духе, особенно учитывая его интерес к занятым компьютерам и сайтам… специфического содержания.       — А с чего вообще пошёл этот прикол с «Синнером»? — лениво спросил кто-то из старших.       — Долгая история, — с усмешкой ответили. — Просто одна студентка зашла в кабинет в неудачно удачное время. Ну и пока никого не было, перерыла его рабочий стол. Вторая по счёту папка называлась «поиск» — под ней и была вся его… раритетная коллекция порно. Разнообразная, надо сказать.       — Потрясающий вкус, ничего не скажешь. Эстет, блин.       Смех, сквозь зубы, сдержанный — в преподавательской всё ещё звучало эхо шагов Синнера. И ни у кого не хватило смелости вслух признать, что даже с этой репутацией, он всегда входил так, будто здесь всё и все — по умолчанию ему принадлежат.       Лэйн поднялась на цыпочки, прижимая к доске распечатанный лист: «Обязательное собрание участников литературного клуба». Булавки чуть не выпали из пальцев, но она справилась — аккуратно расправила края и сделала шаг назад, чтобы оценить результат.       — Прекрасно, — прошептала она, довольная.       — Прекрасно? — язвительный голос раздался совсем рядом, и Лэйн вздрогнула, лишь повернув голову. Одри стояла у самой доски, уперев руки в бока, явно не замечая её. — Нет, вот просто прекрасно! Кто вообще эта неизвестная соплячка, которая оказалась первой в рейтинге? Кто? Откуда она взялась?       Лэйн тихо наклонила голову, будто изучая чужие объявления, и продолжала улыбаться. Одри, с глазами, полными яда, принялась язвить в пространство, но с такой уверенностью, словно её слушала толпа.       — Месяцами вкалываешь, ходишь к этим выжившим из ума преподавателям, изображаешь интерес. А потом какая-то тихоня, прости господи, выныривает с первым местом! Видели бы вы её, если бы я знала кто это. Уверена, очередная серость с фальшивой вежливостью и поддельной скромностью. Вот прячется же, как мышь, даже имя нигде не слышно.       Лэйн аккуратно поправила листок, прикусив губу, чтобы не засмеяться.       — Какая ирония, правда? — тихо сказала она, будто в пустоту, но с таким теплом, будто оставляла прощальный поцелуй.       Одри повернулась, наконец заметив стоящую рядом девушку. Лэйн, ни капли не смутившись, поймала её взгляд и вежливо улыбнулась.       — Добрый день, Одри. Удачного вам… дня.       — Ты… — Одри нахмурилась, будто её что-то кольнуло, но тут же отмахнулась. — А, да, привет.       Лэйн прошла мимо с тем самым выражением, которое появляется только у тех, кто точно знает, что выиграл.       Хант стояла, сжав ладони в кулаки, и всё ещё сердито бормотала под нос, не замечая исчезновения «врага».       — Ты же всё равно высоко в рейтинге, в чём проблема, дорогуша? — раздался лениво-насмешливый голос за её плечом. Рут, как всегда, с телефоном в одной руке, другой повисла на подруге, словно кошка, цепляющаяся за подоконник.       — Сегодня третье место, а завтра ниже, — отрезала Одри, откидывая волосы назад и медленно поворачиваясь к ней. — Уж нет.       — Это прозвучало почти сексуально, — фыркнула Рут. — Но ладно, объясни. Ты всерьёз думаешь, что это... как это... титул?       — Для тебя может и шутка, — резко отрезала Одри, — а для меня — порядок мира. Я должна быть на вершине. Всегда. Везде. В людях, в списках, в глазах. Если я теряю первое место, значит, кто-то сильнее, значит, я ошиблась. А я не ошибаюсь. Я не могу ошибаться! Знаешь ско́льким я пожертвовала?       Подруга чуть отстранилась, прищурившись:       — Ты знаешь, ты пугающе похожа на персонажа из дорам про маньяков.       — И тем не менее, они все — главные герои, — усмехнулась Одри. — С такими никто не спорит.       — Мда… ладно, — Рут пожала плечами. — Только не забудь, что даже альфы иногда влетают мордой в грязь. Главное — красиво упасть. Или чтобы был кто-то, кто вовремя тебя подхватит.       Одри фыркнула, но взгляд её на мгновение стал странно задумчивым, прежде чем снова обострился.       — Лучше я буду тем, кто стоит наверху и наблюдает, как остальные падают.       Рыжая щекочет подбородок героини краешком ногтя и насмешливо тянет:       — А чьё же самолюбие оттяпала девушка с какого-то математического факультета? Как теперь выживет наша маленькая доминатрикс?       Одри резко поворачивается к подруге, лицо её мгновенно теряет показную надменность.       — Во-первых, она теперь с нами, а не в математическом. А во-вторых, Рут, я просила. Ни слова об этом здесь, — тихо, но с нажимом говорит она. — Особенно в стенах университета. Хочешь, чтобы декан знал, кто у него на сессии кнутом под парты лезет?       Рут закатывает глаза и улыбается шире.       — Ну всё-всё, молчу. Хотя признаться, я обожаю, когда ты злишься. У тебя тогда такой взгляд — сразу видно, кто тут мамочка.       Одри фыркает, но в её глазах мелькает тень удовлетворения. Она выпрямляется, смахивает с плеча невидимую пылинку и с ледяным спокойствием говорит:       — Вот именно. Если кто-то думает, что это изменится, пусть лучше заранее приготовит себе место внизу.       Подруга тихо хохочет и шепчет:       — Сдаётся мне, ты уже прикидываешь, какие у малышки Лэйн руки — вдруг годятся для наручников?       Одри не отвечает, только проводит языком по внутренней стороне щеки и смотрит на доску объявлений, как на арену, где ещё будет бой.