Глава 10: Одержимость

      Зимнее солнце било в глаза, золотя тротуарную плитку кампуса. Одри шагала по аллее лёгкой походкой, которая так не сочеталась с тяжестью в её костях — тяжестью химической, от коктейля из SSRI и мягких бензодиазепинов, что она принимала каждое утро, запивая глотком холодного кофе из термокружки.       Рядом болтала Мэй, жизнерадостная, немного поверхностная девушка с идеальным маникюром и вечным беспокойством в глазах из-за сообщений от матери-перфекционистки. Хант слушала её, кивая, иногда вставляя короткие, ободряющие реплики: «Не переживай, Мэй, ты справишься», «Твоя мама просто хочет для тебя лучшего». Она даже взяла Мэй под руку в какой-то момент. Со стороны это выглядело как идиллическая картинка: две студентки-отличницы, поддерживающие друг друга.       В двадцати метрах от них, у фонтана, застыла Рут. Рыжие волосы, теперь аккуратно укрощённые в густую косу, казалось, тускнели на фоне её бледного, озадаченного лица. Рядом с ней, прислонившись к стволу дерева, стоял Давид. Он наблюдал за сценой с привычной, слегка отстранённой иронией, но в уголках его губ не было улыбки.       — Смотри-ка. Наша Ведьмочка завела себе новую метлу. И, кажется, летает на ней куда успешнее.       Рут не ответила. Она просто смотрела. Смотрела, как её бывшая лучшая подруга, сестра по детству в секте, по побегу, по всем тем тёмным лабиринтам, из которых они когда-то выползли вместе, — смеётся звонко и беззаботно с какой-то Мэй. С Мэй, которая не знала, как пахнет страх в заброшенном молельном доме. Которая не делила с ней тайны в съёмной квартирке. Которая не держала её за руку, когда у Одри тряслись пальцы от первой панической атаки.       «Предпочитает тебе другую», — сухо констатировал внутренний голос. И это было больно. Но справедливо? Рут вспоминала собственное отчаяние после той ссоры, свою замкнутость, свои попытки убежать от всего, включая Одри. Она оттолкнула её тогда. А теперь Одри… изменилась. Слишком изменилась.       Это была не просто смена гардероба на более дорогой и сдержанный (хотя и это было заметно). Не просто идеальный GPA на первом же месяце учёбы. Это было что-то в самой сердцевине. Исчезла та нервная, острая искра, которая всегда была в глазах Одри даже в самые мрачные дни. Пропала её язвительная, отчаянная честность. Вместо этого появилась эта… пластиковая улыбчивость. Эта безупречная, отполированная до блеска социальная оболочка. Она была идеальной студенткой, идеальной собеседницей, идеальной приятельницей для таких, как Мэй.       Рут видела, как Одри на лекциях делает пометки, никогда не опаздывает, никогда не теряет самообладания. Как она может часами сидеть в библиотеке, не двигаясь, словно робот на подзарядке. А однажды, зайдя к ней в кабинет по срочному делу, Рут заметила на тумбочке аккуратный органайзер с таблетками. Много таблеток. И не витамины. Одри тогда быстро захлопнула ящик, улыбка не дрогнула. «Витамины для мозга, и всё такое. Грант обязывает быть в тонусе».       Грант. Да, она наверняка выиграет тот самый, почти мифический конкурсный грант на обучение, покрывающий всё. «Сражение за будущее», — говорила Одри. Рут верила. Но разве борьба за деньги так меняет людей? Стирает их до бледной, эффективной тени? Если бы она только знала. Если бы она могла заглянуть не в органайзер с таблетками, а в скрытую папку на ноутбуке Одри. В историю браузера, где между академическими статьями мелькали зашифрованные адреса мессенджеров. Увидеть сообщения, приходящие глубокой ночью, когда кампус замирал. Короткие, лаконичные, лишённые приветствий или имён.       «Мне забрать тебя?»       «Да».       И фотографии. Не те, что можно показать кому бы то ни было. Фотографии экрана с университетской системой, с данными других студентов. С результатами психологических тестов, к которым у неё, ассистентки профессора Синнера (официально — на условиях строжайшей конфиденциальности), был доступ. Её «исследовательская работа». Её плата за внимание Малека, за его молчаливое покровительство, за то, что он был где-то там, на другом конце цифровой пустоты, единственным, кто знал её не как Одри Хант, а как ту самую, сломанную, выжженную душу, которая не исчезла, а лишь научилась идеально мимикрировать.       Героиня почувствовала на себе взгляд. Она мягко освободила руку, похлопала Мэй по плечу, что-то сказала про необходимость забежать в библиотеку, и развернулась. Её взгляд встретился со взглядом Рут через площадку фонтана. На долю секунды пластиковая улыбка сползла. В глазах Одри, таких же зелёных, но теперь напоминавших не лесную чащу, а холодный, отполированный малахит, мелькнуло что-то настоящее. Не вина. Не тоска. Скорее — бесконечная усталость. И что-то вроде извинения. Потом щит вернулся на место. Она кивнула Рут и Давиду, дружелюбно, но без приглашения подойти, и пошла прочь, её шаги отмеряли чёткий, неумолимый ритм.       Рут вздохнула, глядя ей вслед.       — Она как… живой труп, — прошептала она. — Тима Бёртона.       Хант же, заворачивая за угол и выходя из их поля зрения, достала телефон. На экране горело одно новое сообщение от неизвестного номера. Она сунула телефон в карман, сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль была ясной, реальной, единственным якорем в этом море химической стабильности и лжи. Она изменилась. Да. Чтобы выжить. И теперь ей предстояло жить в этой изменённой коже, наблюдая, как бывшая подруга смотрит ей вслед с грустью и непониманием, не зная, что та девушка, которую она знала, не изменилась. Она просто ушла в глубокое, тёмное подполье собственной души, оставив на поверхности лишь безупречную, улыбающуюся куклу.       Она шагала, а в ушах звучал тот разговор. Недельной, двухнедельной давности?       — Одри. — Он не говорил «Алло». Он просто начинал. Как будто они прервали разговор пять минут назад. — Ты одна?       Её собственный голос в памяти звучал чужим, приглушённым, специально сделанным маленьким и плоским:       — Да. В своей комнате.       — В своей комнате, — повторил он, и в его голосе зазвучала та самая, едва уловимая нотка — смесь снисходительности и любопытства. — И что ты там делаешь, в своей комнате?       Она тогда сидела на краю кровати, сжимая телефон.       — Я читаю рекомендованную литературу, профессор. — Даже в памяти её собственная фраза казалась жалкой попыткой сохранить дистанцию, которой уже не существовало.       Прозвучал грудной смешок. Почти не звук, а вибрация.       — Какой образцовой студенткой ты стала, Одри. Меня это… трогает. — Он сделал паузу, намеренную, чтобы слово повисло в эфире, обросло вторыми смыслами. — Но мы оба знаем, для чего ты действительно готовишься. Не для семинара.       Она молчала. В памяти это молчание длилось вечность. Она слышала в трубке его ровное, контролируемое дыхание. И шум на его конце равномерный гул кондиционера. Отеля. Его отеля.       — Ты помнишь номер? — спросил он, и голос стал ещё тише, почти шёпотом, предназначенным только для неё.       — Помню.       — И время?       — Двадцать два ноль ноль.       — Точно. И, Одри?       — Да?       — Приходи… как есть. Без всего этого, хочу видеть… Того, кто звонит мне в два часа ночи, потому что не может уснуть.       Её ответ в памяти был лишь сдавленным выдохом:       — Хорошо.       Он, казалось, уловил эту капитуляцию.       — До вечера, моя драгоценная. — И связь прервалась.       Флешбек отпустил её так же внезапно, как и накатил. Одри вздрогнула, очнувшись на той же аллее кампуса. Солнце било в глаза. В руке она сжимала телефон, хотя сейчас по нему никто не звонил. Ладони были влажными.       Она вспомнила ту ночь. Стук в массивную дверь номера в «Sacra Terra». Его фигура в проёме, освещённая лишь светом из ванной. Он был в тёмном халате, распахнутом на груди. Не говорил ни слова, просто шагнул назад, пропуская её внутрь. Запах его кожи, смешанный с ароматом дорогого мыла и чего-то неуловимого, металлического — страха? Нет, не страха. Предвкушения. Её собственная дрожь, которую она пыталась подавить, сжимая пальцы в кулаки. Его взгляд, скользящий по ней с головы до ног, оценивающий, изучающий, как будто проверяя, выполнила ли она его условие. «Приходи как есть».       Она тогда скинула куртку. Под ней была не университетская блузка, а простая чёрная майка, почти не скрывающая очертаний тела. Никакого макияжа. Волосы распущены. Она пришла как есть. Как та Одри.       И он улыбнулся. Не той, саркастичной, профессорской улыбкой, а какой-то другой, редкой, почти подлинной. И сказал всего два слова, прежде чем погасить свет:       — Вот и она.       Сейчас, на ярком солнце, её прошиб холодный пот. Эти воспоминания не были тёплыми или сладкими. Они были как инъекция адреналина прямо в сердце — всплеск, а затем долгое, тягучее падение. Она продала душу за грант, за место под солнцем, за шанс. И платила за это каждую секунду — в таблетках, которые гасили панику, но не чувство вины; в украдкой перехваченных взглядах с профессором в пустых коридорах; в этих ночных визитах, которые не были ни о любви, ни даже о страсти в чистом виде. Это был ритуал подтверждения власти. Его — над ней. Её — над собственной совестью.       Она увидела впереди здание библиотеки — свою официальную цель. И почувствовала тяжесть ключа-карты от номера в «Sacra Terra» на самой глубине сумки. Обещанная встреча была сегодня. Снова.       «Приходи как есть».       Она поправила ремешок сумки, подняла подбородок, и на её лицо, как по щелчку, вернулась та самая, безупречная, мягкая улыбка. Маска снова была на месте. Никто из проходящих мимо студентов, смеющихся над шуткой, не мог и предположить, что эта скромно улыбающаяся девушка с учебниками только что пережила в памяти разговор, от которого у неё до сих пор дрожали колени, и что её мысли уже не о предстоящем семинаре, а о том, какого оттенка тьма ждёт её сегодня вечером за дверью номера 712.       Она сделала шаг в сторону библиотеки. Внутри, в тишине читальных залов, под прикрытием академических фолиантов, ей предстояло убить несколько часов, прежде чем она снова превратится в ту, другую Одри. Ту, что приходила «как есть». Ту, что знал только он. И это знание прожигало её изнутри, оставляя пепел там, где когда-то были живое волнение, боль и хотя бы подлинность.       Свет падал косыми сгустками из высоких окон, выхватывая из полумрака островки столов и громады стеллажей. За одним таким столом, в луже желтоватого света от настольной лампы, лежала Лэйн. Её голова была опущена на скрещенные руки, лицо скрыто растрепанными тёмными волосами. Перед ней лежал раскрытый фолиант по средневековой демонологии, но её взгляд был пуст, устремлён в одну точку на древесной текстуре столешницы. Пальцы её правой руки судорожно сжимали дешёвую шариковую ручку, её пластиковый корпус слегка потрескивал.       В двадцати метрах от неё, в проходе между стеллажами с трудами по клинической психологии XIX века, неподвижно стоял Ян. Он не делал вид, что выбирает книгу. Он просто стоял и смотрел. Его лицо, обычно выражающее лишь вежливую отстранённость, сейчас было напряжённым. Его взгляд скользил по согнутой спине Лэйн, по её раскиданным волосам, по дрожащему кончику ручки, которым она иногда, почти неосознанно, касалась собственных губ. Он видел, как её плечи вздрагивали от подавленных вздохов. Он видел всё. И в его собственных глазах плескалась странная смесь: тревога, досада и что-то ещё, похожее на болезненное понимание. Их взгляды иногда встречались. Лэйн, словно чувствуя тяжесть его наблюдения, поднимала глаза. На секунду в библиотечном полумраке возникала хрупкая, немая связь — два одиночества, признающие друг в друге что-то родственное. Но девушка каждый раз первая отводила глаза, опуская голову ещё ниже, словно сгорая от стыда, что её видят в таком состоянии. Ян не пытался подойти. Он просто продолжал наблюдать, как сторож у клетки с раненым, опасным зверьком.       Этот немой балет прервался с появлением Анны. Она вошла в зал бесшумно, её каблуки лишь чуть постукивали по паркету. Она была воплощением собранности в этом строгий блейзере. Её взгляд сразу нашёл Лэйн, проигнорировав Яна, чьё присутствие она, казалось, отметила периферийным зрением и тут же отбросила как несущественное. Подошла к столу и села напротив, не спрашивая разрешения. Она скрестила руки на груди, откинулась на спинку стула и, глядя поверх очков, сделала короткий, нетерпеливый жест подбородком: «Давай. Я тебя слушаю. У меня мало времени».       Лэйн вздрогнула, словно её ударили током. Она медленно подняла голову. Её лицо было бледным, под глазами — фиолетовые тени бессонницы. Она не стала ничего говорить. Вместо этого она дрожащими руками распахнула свой потрёпанный чёрный блокнот в твёрдой обложке и толкнула его через стол к Анне.       Страницы были испещрены не академическими записями, а хаотичной паутиной мыслей. Схемы, стрелки, обведённые кругами имена, вырезки из университетской газеты, распечатанные скриншоты сомнительных форумов. В центре одной из страниц, в двойном красном круге, было написано: «СИННЕР — ОДРИ (Хант?)». От этого центра расходились лучи-гипотезы, как от солнца в детском рисунке.       Лэйн заговорила как будто она зачитывала доклад:       — Он не просто её куратор или… любовник. Это система. Синнер. Я проверяла. Под разными именами, через подставные фонды, он фигурирует как спонсор или идеологический лидер как минимум в трёх группах. Одна — в штате, две — за рубежом. Не сатанисты, не классические секты. Скорее… Как они это называют… группы «самопознания через экстремальный опыт». С акцентом на преодоление страха, трансгрессию границ. В их риторике постоянно всплывают психиатрические термины, перевёрнутые с ног на голову. Патология как путь к просветлению.       Анна молча листала блокнот, её лицо оставалось непроницаемым.       — Одри… С ней сложнее, — продолжала Лэйн, понизив голос до шёпота. — Фон чистый. Как будто её жизнь до университета стёрли. Но есть связь. Морг. В обязанности профессора судебной психиатрии не входит проведение ночных… процедур с трупами. А он там бывает. Регулярно. Я… — она сглотнула, — я снимала через вентиляционную решётку. Два раза. Он не вскрывает. Он… проводит с ними какие-то действия. Ставит что-то рядом. Говорит. Ритуалы? Возможно.       Она посмотрела на Анну, ища понимания, подтверждения. Но нашла лишь холодную аналитичность.       — Спросить его напрямую о «культах»… Глупо. Такие люди не называют вещи своими именами. Для них это «семья». «Исследовательская группа». «Сообщество избранных».       Анна закрыла блокнот, положила на него ладонь, как бы запечатывая его содержимое. Она сняла очки, медленно протёрла их краем блейзера.       — Лэйн, — произнесла она наконец, и в её голосе не было ни гнева, ни страха. Была усталая, почти клиническая ответка. — То, что ты описала, при всём моём уважении к твоей наблюдательности, — это классическая обсессивная фиксация. Ты строишь конспирологическую теорию на основе косвенных улик, личных домыслов и… эмоционального выгорания. Ночные бдения в вентиляции морга? Слежка за профессором и студенткой? Это не исследование. Это сталкерство. И это ненормально.       Лэйн отпрянула. В её глазах вспыхнуло негодование, смешанное с отчаянием.       — Но доказательства! Я видела…       — Ты видела то, что хотела видеть, — мягко, но неумолимо перебила Анна. — Ты одержима этой парой. Почему? Из-за того, что произошло с тобой и Синнером? Из-за страха? Или… из-за зависти?       Слово «зависть» повисло в воздухе, ядовитое и точное. Лэйн побледнела ещё больше.       — Твоя «порочная связь», — продолжала Анна, — вероятнее всего, банальный служебный роман с дисбалансом власти. Неприятно, но не криминально. А твои «культы»… Милая Лэйн, в нашем университете половина профессоров ведёт какие-нибудь эзотерические кружки для богатых спонсоров. Это называется «фандрайзинг», а не «сатанизм».       Она встала, положив блокнот перед Лэйн.       — Я советую тебе отдохнуть. Обратиться в службу психологической помощи студентов. И уничтожить эту… тетрадь. Прежде чем кто-то ещё её увидит. Ради твоего же будущего здесь.       Анна развернулась и ушла, её шаги постепенно затихли в лабиринте стеллажей. Лэйн сидела, сжимая в кулаках края стола. Её плечи тряслись. Она чувствовала на себе взгляд Яна. Она подняла голову и встретилась с ним глазами. На этот раз в его взгляде не было осуждения. Было что-то иное. Понимание? Солидарность? Или просто любопытство коллекционера странностей?       Она резко встала, схватила блокнот, прижала его к груди и почти побежала к выходу, оставив открытый фолиант и шариковую ручку, которую наконец сломало её нервное сжатие.       Ян остался стоять в тени стеллажей. Он достал из кармана маленький блокнот и, не отрывая взгляда от пустого теперь стола, куда только что прижалась головой Лэйн, что-то в нём записал. Коротко, одним словом. Затем он тоже растворился в полумраке библиотеки, оставив за собой только шелест страниц от сквозняка и тяжёлое, невысказанное знание, что правда Анны и правда Лэйн — это два разных измерения одной и той же, тёмной и запутанной реальности. И ни одна из них не была полной.

***

      2001 год. Глухомань в сотне миль от ближайшего города.       Здание, которое когда-то было зерновым амбаром, пахло теперь не пылью и соломой, а воском, потом и чем-то сладковато-приторным — ладаном, смешанным с запахом тел. Высокие окна были завешены грубым холстом, сквозь который пробивался тусклый, медовый свет позднего летнего вечера. Вместо рядов скамеек — подушки и грубые шерстяные одеяла, разложенные по полу в несколько концентрических кругов. В центре невысокая деревянная платформа.       Одри, пяти лет от роду, сидела на самой дальней подушке, прижавшись спиной к шершавой стене. Её светлые, ещё не потемневшие волосы были заплетены в две тугие, неудобные косы, которые тянули кожу на висках. На ней было простое ситцевое платье без рисунка — такое же, как у других детей. Она сжимала в кулачках края платья и смотрела в центр.       На платформе стоял Он. Высокий, прямой, в длинном одеянии темно-серого, почти чёрного цвета, которое скрывало всё, кроме кистей рук. Его лицо скрывала маска. Не грубая, не страшная в обычном смысле. Она была гладкой, полированной, из тёмного дерева или лакированной кожи. На ней не было прорезей для глаз или рта, только лёгкие, скульптурные выступы, обозначавшие скулы и линию бровей. В ней он переставал быть человеком в нашем понимании. Он становился голосом народа. Он вещал. И слова лились красивыми ручьями.       — Вы пришли сюда не потому, что вы слабы. Вы пришли потому, что в вас слишком много силы, которую мир, лежащий во зле, боится и пытается усыпить. — руки с длинными пальцами, плавно жестикулировали в такт речи. — Они дают вам крошечные радости: телевизор, сладкую пищу, пустые связи. Они кормят вашу оболочку, чтобы ваша суть, ваше священное «Я» уснуло навсегда в болоте посредственности. Мы здесь, чтобы разбудить его.       Взрослые вокруг, человек пятьдесят, слушали, затаив дыхание. Их лица были обращены к маске с выражением болезненного облегчения и благоговения. Среди них были и родители Одри. Мамины глаза, обычно уставшие и тусклые, сейчас сияли слезами восторга. Она ловила каждое слово, каждое движение лжепророка, как утопающий — верёвку. Каждое полнолуние её мама запечатывала в простой конверт почти все деньги от продажи своих картин (скромных, наивных пейзажей, которые она писала тайком когда-то). Конверт исчезал в складках одеяния одного из Помощников. «Это жертва на Храм», — шептала мама. «Жертва» означала, что в конце месяца они неделю ели только овсянку и консервированную фасоль.       — Мы все здесь связаны, не только одной верой, но и…       Тогда дети не знали, что это имелось в виду. Возможно кроме Одри, которая на себе испытает такие отвратительные сцены позже. Пока что для них это были только странные ночные звуки из-за тонких стен, когда к маме приходили «для духовного утешения». И странная, липкая атмосфера на некоторых общих «практиках единения», когда взрослые стояли слишком близко, держались за руки дольше необходимого, а Голос с платформы мягко направлял их «открыться энергии друг друга». Детей на такие практики не пускали, отправляя в холодный сарай «медитировать на свою невинность». Вообще большинство таких сборов и приводили к этим беременностям. А Одри ненавидела этот сарай. Там пахло мышами и одиночеством. Одиночеством, которым она не могла поделиться даже с этими детьми.       Голос решал всё. Кому с кем жить. Что есть. Когда спать. Кого «очищать» длительным постом и молчанием. Кого приблизить. Малейшее неповиновение, намёк на сомнение карались не криком, а ледяным отдалением. Виновного переставали замечать. С ним не разговаривали. Не делились едой. Это было страшнее любой порки. Мама после таких эпизодов цепенела от ужаса и молилась по ночам, обнимая Одри так сильно, что та едва могла дышать. «Мы должны быть достойными, солнышко. Мы должны быть чистыми. Иначе он нас отпустит. И мы пропадём».       Голос на платформе продолжал, его маска поворачивалась, будто обводя всех своим невидящим взглядом:       — Истинная семья — это не кровь. Это союз душ, избравших один путь к свету. Здесь вы — мои дети. И я — ваш страж. Я ваш проводник сквозь тьму внешнего мира.       Хант смотрела на маску и чувствовала не благоговение, а детский ужас. Этот голос обволакивал, его слова о любви и семье падали в зал, а в ответ люди, включая её маму, плакали и тянули к нему руки, как к спасителю. Он говорил о свободе, а все вокруг становились рабами. Он обещал свет, а в амбаре становилось всё темнее и душнее. Один из Помощников, мужчина с пустыми глазами, начал обходить круг с деревянной чашей. Взрослые опускали в неё что-то: монеты, кольца, свёрнутые бумажки. Десятина. Мама, поймав взгляд Помощника, судорожно сняла с шеи тоненькую цепочку — последнее, что осталось у неё от «прежней жизни». Та, что была до Голоса. Она положила её в чашу с трепетным вздохом, будто сбрасывала с души тяжкий груз.       Потом началось Единение. Голос спустился с платформы. Его маска скользила над головами последователей. Он клал руки то на одно плечо, то на другую голову, произнося шёпотом индивидуальные благословения. Люди замирали под его прикосновением, некоторые начинали рыдать от счастья.       Он приблизился к их кругу. Одри вжалась в стену. Его маска остановилась перед ней. Он медленно наклонился. От него пахло тем же ладаном, древесной смолой и чем-то чужим, холодным — как камень в глубине леса.       — Маленькая искра, — прошептал он так тихо, что только она услышала. — Ты ещё не отдала своё пламя на общий огонь. Ты хранишь его внутри. Это… интересно для ребенка, выросшего в этих стенах.       Его рука в белом рукаве протянулась, чтобы коснуться её головы. Одри инстинктивно отдернулась, вжав подбородок в грудь. На секунду воцарилась тишина. Потом он рассмеялся.       — Время придёт, — сказал он, уже отворачиваясь. И добавил, уже громче, для всех: — И даже самые маленькие, самые упрямые искры познают радость слияния с чистым пламенем Истины.       Мама, сидевшая рядом, схватила Одри за запястье. Пальцы девочки дрожали.       — Поблагодари Учителя, — прошипела она, и в её голосе был уже не восторг, а паника. — Одри, немедленно!       Но девочка не могла вымолвить ни слова. Горло сжалось. Она могла только смотреть, как маска удаляется, плывёт по залу, собирая урожай обожания и страха, а её мама смотрит на неё не с утешением, а с ужасом и разочарованием. В тот момент Одри поняла простую, ужасную вещь: здесь, в этом амбаре, наполненном красивыми словами о семье, она была абсолютно одна. Даже мама выбрала Его. А её, Одри, маленькое, непокорное «Я» было лишь помехой на пути к «очищению».       Сцена медленно растворилась в её памяти, как кошмар, оставляя после себя только вкус страха и пятно на щеке — там, где чуть не коснулись её пальцы человека в маске, чьё имя она узнает лишь через много лет.       Малек Синнер. Не бог, не учитель. Всего лишь человек, который нашёл самый эффективный способ получить всё и сразу: деньги, плоть и абсолютную власть над теми, кто слишком одинок, чтобы не поверить в сказку об избранности. А маленькая, светлая девочка в ситцевом платье стала его первой, невольной свидетельницей. И самой сложной его будущей задачей.

***

      Номер 712, «Sacra Terra». Час ночи.       Дверь закрылась за ней с окончательным щелчком электронного замка. Тот самый щелчок. Одри замерла на пороге, втягивая в себя воздух. Он пахнул так же, как и в прошлый раз: дорогая химия для чистки ковров, вымороженный кондиционером воздух и подложная нота — его парфюм, впитавшийся в шторы, в обивку дивана. Запах-ловушка. Запах-триггер.       Он обещал быть здесь. Его не было. Не держит обещания наш профессор.       Свет был приглушён — горела только одна бра над мини-баром, отбрасывая длинные, искажённые тени от мебели в стиле «модерн-аскет». На низком столике перед глубоким диваном стоял хрустальный стакан с парой пальцев виски. Рядом серебряное блюдце. На нём лежали две таблетки. Совершенно белые, без опознавательных знаков. И стакан воды, по стенкам которого уже стекали мутные капли конденсата. В прошлый раз она их проглотила. Что это было — транквилизатор, лёгкий эмпатоген, просто плацебо? Не знала. Знало только её тело, которое потом стало податливым, ватным, а ум — отстранённым наблюдателем, смотрящим со стороны, как её собственные пальцы застёгивают пряжку на его ремне. Как будто это происходило не с ней.       Голова сегодня соображала. Сквозь туман низкоуровневой паники, сквозь предательское тепло, уже начинавшее разливаться внизу живота при одном виде этого номера, пробивалась остроконечная, ядовитая мысль:       «Только не хватало опять сидеть за этим столом, как послушная псина на дрессировке, переминая ноги от возбуждения, которое щекочет промежность тупой, унизительной дрожью, пока он смотрит на меня своими стеклянно-серыми глазами, будто на интересный, но слегка дефектный образец. «Посмотрите, коллеги, как условный рефлекс вырабатывается даже у сложноорганизованных особей. Секс-драйв, смешанный со страхом наказания и жаждой одобрения, даёт удивительно стабильную химическую реакцию в лимбической системе. Особенно когда особь предварительно подготовлена соответствующим коктейлем нейротрансмиттеров». Блять. Нет.»       Она подошла к столику. Подняла одну таблетку. Представила, как та растворяется у неё в желудке, как молекулы всасываются в кровь, плывут к мозгу, насильственно успокаивая миндалину, расщепляя волю на атомы. Как её снова охватит это сладкое, апатичное безразличие, в котором даже унижение будет казаться далёким, почти академическим фактом.       Пальцы сжались. Нежная оболочка таблетки хрустнула, рассыпавшись мельчайшей горьковатой пылью на серебряное блюдце. Она проделала то же самое со второй. Белый порошок лег поверх первого. Она потёрла пальцы друг о друга, стирая остатки. Жест был мелким, почти детским бунтом.       Она не сядет за этот стол. Не будет переминать ноги, чувствуя, как влага пропитывает трусы — предательский, животный ответ её тела на его доминирование, на эту всю игру в кошки-мышки, где она давно перестала быть даже мышью.       Она обошла номер. Большая кровать, застеленная с аккуратностью. В ванной его бритва, флакон с тем самым маслом и прочим. Её отражение в огромном зеркале над раковиной было бледным, глаза слишком большими. «Пришла как есть». Да, вот она.       Она услышала щелчок электронного замка снаружи. Сердце прыгнуло в горло, но ноги не пошевелились с места. Она стояла посреди комнаты, с белым порошком на блюдце за её спиной, и ждала. Он вошёл, неспешно, снимая перчатки. Его взгляд сразу нашёл её, потом скользнул к столику, к блюдцу. Задержался на рассыпанном порошке. Ни одна мышца на его лице не дрогнула. Только в уголках глаз, таких прозрачно-серых, что в них, казалось, отражалась не комната, а сама пустота, что-то мелькнуло. Точно не гнев.       — Я ждал, что ты их примешь, — прозвучал мужчина, бросая перчатки на консоль. — Чтобы было… проще.       — Мне не нужно «проще». Если уж ты устраиваешь тут спектакль, то я хочу присутствовать на нём в трезвом уме.       Малек медленно поднял руки, ладонями наружу жестом капитуляции. Прищуренные глаза скользнули вниз, к прорези кармана его темного пальто.       — Возьми, — скомандовал он.       Хант, не отрывая от него глаз, протянула руку. Её пальцы скользнули внутрь кармана, нащупывая металлический пропуск. Движение заставило его слегка отклонить голову, взгляд ушел в потолок, будто ему было скучно или стыдно за эту физическую близость. Она вынула ключ точную копию электронного ключа-карты от номера, но чернее, матовее, тяжелее в руке.       Он опустил руки, сцепил их в замок за спиной и, не глядя на неё, подошел к высокому, неприметному шкафу из темного дерева, встроенному в стену. На его фасаде была почти невидимая панель. Он молча набрал код. Пальцы двигались быстро, без колебаний: 150596.       Числа ударили девушке в висок, как молотком. Пятнадцатое мая девяносто шестого. Её дата рождения. Не совпадение. Никогда не совпадение с ним. Он не обернулся, когда скрытая магнитная защелка щелкнула. Взял её руку с ключом в свою властным жестом и провёл картой по узкой щели, теперь видной в стене за отъехавшей секцией шкафа. Часть стены отъехала, открывая проход в темноту.       — Я ждал этой встречи дольше, чем ты можешь представить, — его голос прозвучал уже из темноты, эхом отражаясь от каменных стен. — Не той, в отеле.       Хантер шагнула внутрь, и дверь бесшумно закрылась за ней. Воздух сменился. Он щелкнул выключателем, и в комнате вспыхнул приглушённый, направленный на середину свет, оставляя остальную часть во тьме.       Кабинет был гибридом склепа и командного центра. Высокие стены, уставленные стеллажами, были забиты не книгами, а артефактами: резными деревянными масками, похожими на ту, что в лесу, связками сушеных трав, странными металлическими инструментами с загнутыми концами, потрескавшимися иконами в окладах, соседствующими с идолами из полированного камня. В углу стояла даже индейская тотемная палка. Собрание одинокого, одержимого бога. А напротив массивного дубового стола, на стене, висел огромный изогнутый монитор, темный и безмолвный. Перед ним чёрное кожаное кресло. Но её взгляд притянул стол. На нем, контрастируя с мрачным великолепием комнаты, лежала небольшая черная картонная коробка, перевязанная нелепо-нежной розовой шелковой лентой.       Одри, будто в трансе, подошла вплотную к столу. Пальцы развязали ленту, откинули крышку. Из клочков белой упаковочной бумаги на неё смотрела кукла. Старая, потрёпанная, с одним глазом и выгоревшими нитками волос. Тряпичное тело в ситцевом платьице.       Студентка отшатнулась так резко, будто её ударило током. Знакомая игрушка. Та самая, которую ей вручил тот самый мужчина в маске.       — Нет, — вырвалось у неё хрипло. Она отпрянула ещё на шаг — и спиной наткнулась на твёрдую, неподвижную преграду. Грудь Малека. Он стоял сзади, дыша ей в макушку. Протянул руку мимо её плеча и хлопнул в ладони и свет озарил уже всю комнату.       Девушка, зажмурившись от внезапной боли в глазах, услышала его насмешливый выдох прямо над ухом. Она медленно обернулась и увидела его лицо в полном свете: выгнутую бровь, тонкую усмешку на губах. Он смотрел на неё с таким пониманием, что ей захотелось исчезнуть.       — Взгляни, — мягко приказал он.       Она не хотела. Но её шея повернулась сама. Взгляд скользнул мимо отвратительной куклы, дальше, на стену за столом. И там она увидела. Не просто фотографии. Карту. Своего рода безумный коллаж. Снимки захолустных городков, ферм, странных зданий, похожих на амбары или школы, группы людей в простой одежде на пикниках. Секты. Десятки точек по всей карте Америки. И среди этого ландшафта безумия, в самом центре, был приколот целый кластер фотографий. Её фотографий. Детские, выцветшие, сделанные в той самой секте. Снимки с её более пикантных эфиров и последние более высокого разрешения.       Синнер медленно, почти ласково, поднял со стола ту самую гладкую маску. Он приложил её к своему лицу, но не надел. Просто держал перед собой, так, чтобы её безликая поверхность и его живые, холодные глаза смотрели на Одри одновременно.       — Ты думала, ты сбежала. Ты думала, ты начала новую жизнь. Но вся твоя жизнь, с самого первого дня, была лишь длинным, спланированным ритуалом. Для этой встречи. Для этого момента. Все эти годы… я просто убирал с твоего пути лишних людей.       Он навис над ней, маска и лицо почти сливались в её помутневшем сознании. Лес, амбар, отель, этот кабинет — все звенья одной цепи. И он держал оба конца. Все это время.       — Зависимость. Одержимость. Примитивные ярлыки для того, что не укладывается в прокрустово ложе обыденного. Они подразумевают слабость. Потерю контроля. Я не слаб, Одри. Мой контроль… абсолютен. В том числе и над этим. Только полный дурак не захотел бы тебя. Твоё тело — эти линии, эта податливость, смешанная с попыткой сопротивления… Но я себя дураком не считаю. Моя «одержимость» — это не желание обладать тобой. Это желание понять тебя. Я наблюдал, как ты строила свою ложную личность в колледже. Как пыталась сбежать в цифровую грязь. Как отчаянно цеплялась за эту… пародию на нормальную жизнь здесь. Каждую твою стратегию выживания я изучал с большим интересом, чем иные учёные поведение редких бабочек.       Слёзы прорвали плотину, которую она строила годами. Сначала просто защипало в глазах, потом картинка поплыла, размазывая его лицо, маску на столе, куклу с выцветшими нитками волос в одно сплошное, враждебное пятно. А затем горло сжало спазмом, и воздух перестал проходить, застревая где-то в трахее колючим, невыдыхаемым комом. Она зажала рот ладонями. Так сильно, что пальцы побелели. Чтобы не закричать. Чтобы не доставить ему большего удовольствия.       Он не стал ждать разрешения. Он просто шагнул вперед, сокращая расстояние, которого между ними и так почти не осталось. Его рука легла ей на затылок и прижала её голову к своему плечу. Другая рука скользнула по волосам, оглаживая, успокаивая, будто она была не взрослой девушкой на грани истерики, а той самой девочкой в амбаре, которой он когда-то протянул куклу.       — Тише, — выдохнул он куда-то в макушку. — Я здесь.       Это было хуже, чем если бы он ударил. Гораздо хуже. Потому что тело, предательское, тупое, натренированное годами искать утешения у того, кто причиняет боль, на секунду расслабилось. Прильнуло. Приняло.       А потом внутри что-то перемкнуло. Она не поняла, как её кулаки врезались ему в грудь. Первый удар — слабый, неуклюжий, скорее толчок. Второй — злее. Третий — уже с замахом, со всхлипом, вырвавшимся сквозь стиснутые зубы.       Он не двигался. Просто стоял, чуть покачиваясь от ударов, как тренировочный манекен. Его лицо оставалось спокойным, даже заинтересованным. Он наблюдал, как она разваливается на части у него на глазах, и, кажется, делал мысленные пометки.       Она била его куда попало: в грудь, в плечи, один раз — по касательной задела скулу, но он даже не моргнул. Её силы иссякали с каждым ударом, дыхание сбилось в рваный, астматический ритм. Она замахнулась снова, но нога подкосилась, и она рухнула на пол, больно ударившись коленями о пол. От злости на собственное бессилие девушка стала бить кулаками по полу, выплёскивая накопившееся отчаяние. Стоя на четвереньках, тяжело дыша, глотая слезы пополам с соплями, глядела на свои руки. Костяшки пальцев, которые сначала молотили по его жесткой груди, а потом и по полу, были разбиты в кровь. Красное, липкое, выступило из ссадин и медленно ползло по пальцам, капая на темное дерево пола.       Он опустился рядом. Просто присел на корточки, оказавшись с ней лицом к лицу. Мужская рука взяла девичье запястье и, не встречая сопротивления, завела ей за спину. Потом вторую. Он не сковывал её, просто фиксировал, как врач фиксирует бьющегося в истерике пациента, чтобы тот не навредил себе.       — Хватит.       Она замерла, ощущая спиной тепло его груди, его дыхание где-то у виска, и внезапное, ледяное прикосновение к запястью. Он взял её разбитую руку, ту, которой она била его, и поднес к своим губам. Широкая полоса уже засохшей крови, бурой и липкой, тянулась от костяшек вверх по внутренней стороне предплечья змеиным узором, как след от ожога. Он медленно, почти медитативно, провел по этой полосе кончиком языка. От середины ладони до запястья. Медленно. Смакуя. Вкус железа и соли. Вкус её поражения и подлинности момента.       Она зажмурилась. Последняя крепость рухнула. Плечи затряслись в беззвучных рыданиях, и она, обессиленная, обмякла в его руках, позволяя держать себя, позволив ему всё. Потому что бороться с тем, кто знает тебя лучше, чем ты сама, кто терпеливо ждал этого момента годы, кто выстроил всю твою жизнь как идеальную ловушку, невозможно. Можно только сдаться. Сознание уходило не сразу оно отползало, цепляясь за последние клочки реальности: тепло его рук, запах его кожи, смешанный с привкусом собственной крови на языке. Она помнила, как голова тяжелела, как веки становились чугунными, как последней мыслью было: «Я сплю в руках человека, который сломал мою жизнь. И мне… почти спокойно».       Это было страшнее всего. Она провалилась в сон не тогда, когда решила, а когда тело просто отключило рубильник, не спросив разрешения.       Ночь была рваной. Несколько раз она просыпалась от тишины, которая в этом номере была плотнее. Сердце колотилось где-то в горле, но она не открывала глаза, не меняла дыхания. Просто слушала.       Он ходил. Мерные, неторопливые шаги. От окна к двери. От двери к креслу. Шорох одежды, когда он садился. Тихий звон стекла пил что-то. Потом снова шаги. Он не подходил к кровати. Ни разу. Просто… присутствовал. Охранял. Контролировал. Как сторож в музее, где главный экспонат — она.       Один раз, сквозь ресницы, она увидела его силуэт на фоне панорамного окна. Город внизу горел огнями, а он стоял, заложив руки за спину, и смотрел вдаль. В этот момент он был не профессором, не лидером секты, не её личным демоном. Он был просто человеком. Уставшим. Одиноким. И от этого ещё более чужим. Она притворялась спящей, боясь, что он заметит. Но он, кажется, знал. Он всегда знал.       Сон пришёл под утро. Настоящий, глубокий, без права на контроль. Сначала просто красная пелена. Потом проступили лица искажённые экстазом, страхом, чем-то средним. Люди карабкались вверх по склону, который был не из земли, а из тел. Живых? Мёртвых? Она не могла понять. По ним текла густая, липкая, заливающая глаза, рты, сбивающаяся в подбородках тяжёлыми каплями кровь. Они ползли друг по другу, давя, сдирая кожу ногтями, впиваясь зубами в плечи впереди идущих, чтобы удержаться, чтобы подняться выше. Музыки не было. Был только чавкающий, ритмичный звук тел, трущихся друг о друга в этом безумном, вертикальном совокуплении плоти и крови. И на самом верху, над этой пирамидой бьющихся в конвульсиях фигур, стоял Он.       Лицо спокойное, почти отстранённое. На нём не было крови — только на подошвах, когда он ступал по головам карабкающихся, используя их как ступени. Он не смотрел вниз. Он смотрел вверх, в чёрное, беззвёздное небо, и тянул руку ту самую, которой гладил её по голове час назад, к чему-то невидимому. И люди внизу, покрытые потом и кровью, орали, выли, тянули к нему руки, молились на него, умирали под ногами следующих, но продолжали ползти. Потому что он был там. Потому что он был целью.       Одри смотрела на это со стороны, прижатая невидимой силой к земле, и чувствовала, как её собственная кровь стынет в жилах. Она не была частью этой пирамиды. Она была зрителем. Но самое страшное — она понимала, что в этой пирамиде есть место для неё. Там, почти у вершины, там, где кровь ещё тёплая, а тела ещё дышат. Рядом с ним. Почему-то именно это понимание что она готова лезть, что она уже лезет, что все эти годы она только и делала, что карабкалась по чужим спинам, по собственным костям, по трупам надежд к нему, выдернуло её из сна.       За окном небо наливалось молоком, разгоняя ночную чернильность. Он сидел в кресле напротив кровати. Не спал. Просто сидел, сложив руки на коленях, и смотрел на неё. Она не отвернулась. Не закрыла глаза. Впервые за долгое время она встретила его взгляд не с вызовом, не со страхом, а с чем-то новым. С тем самым, что зарождается в эпицентре катастрофы, когда ломать уже нечего. Принятием или капитуляцией. На этой тонкой грани сейчас было не различить.

***

      Аудитория опустела. Студенты вытекали из дверей шумным ручейком, их голоса постепенно затихали в коридоре. Кто-то задержался у кафедры с дурацким вопросом о критериях оценки, кто-то просто тянул время, но и те растворились, увлечённые собственными заботами. Одна только задержалась у двери. Не потому, что хотела, потому что за спиной раздалось: «Лэйн, на минуту». Её пальцы сжимали край рюкзака, правая нога была чуть выставлена в проём, готовая в любой момент сделать шаг наружу. Она не обернулась полностью только повела головой, бросив взгляд через плечо, чтобы видеть и его, и спасительную щель выхода. Щель была шире ладони. Достаточно, чтобы протиснуться, если что.       Синнер не двигался с места. Он сидел на краю кафедры, небрежно закинув ногу на ногу, и смотрел на неё с выражением, которое можно было бы назвать добродушным, если бы не абсолютная, ледяная неподвижность его зрачков, зацикленных на спине студенточки.       — Не бойся, — что-то похожее на усталую усмешку долетело до ушей. — Я не кусаюсь. По крайней мере, не здесь.       Лэйн не расслабилась. Её плечи оставались напряжёнными, а лопатка, которой она прижимала дверь, не позволяла той закрыться. Она кроме всего прочего слышала о слухах. О том, что профессор Синнер предпочитает студенток. Что у него особые методы работы с аспирантками. Что те, кто попадают в его орбиту, либо вылетают с треском, либо получают гранты, о которых другие могут только мечтать. Ей не хотелось проверять, какая из этих категорий её ожидает.       — Я просто… у меня занятия через десять минут, — выдавила она, и ложь была такой прозрачной, что даже её собственные уши покраснели.       Малек вскинул бровь. Одно плавное движение, которое стоило тысячи слов.       — Я не отниму у тебя много времени. — слегка наклонил голову оценивающе. — Просто хотел спросить… как продвигается твоё исследование?       Лэйн замерла. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле, мелко и панически.       — Моё… исследование?       — Ну да. — Он притворно задумался, постукивая пальцем по подбородку. — Ты же у нас специалист по… как это называется… документальной фиксации? Один парнишка тебя выгораживал, но знаешь… Вентиляционные системы корпусов, графики работы морга, личные дела одного профессора. Довольно обширная программа, я смотрю. Ты, наверное, на грант метишь? Или сталкинг просто… хобби?       Воздух в аудитории стал тяжёлым, как перед грозой. Лэйн чувствовала, как её пальцы немеют на лямке рюкзака. Он знает. Он всё знает.       — Я… я не понимаю, о чём вы, — её голос сел, превратившись в тонкий, почти неслышный писк. Дверь за её спиной чуть приоткрылась шире она непроизвольно подалась назад.       Малек не сделал ни одного движения, чтобы её остановить. Он просто продолжал сидеть, глядя на неё поверх очков, которые после снял и медленно протер стекло краем галстука.       — Понимаешь, Лэйн, — его голос стал мягче, почти задушевным, — я всегда поддерживал студенческую инициативу. Академическая любознательность — это прекрасно. Но иногда эта самая любознательность начинает… как бы это сказать… путаться под ногами. Мешать процессу. Ты же не хочешь вставлять палки под колёса своему дорогому профессору, правда?       Это был не вопрос. Лэйн сглотнула. Мозг лихорадочно перебирал варианты: отрицать, извиниться, нажать на дверь и бежать. Но ноги не слушались. Она стояла, как кролик перед удавом, и чувствовала, как спина покрывается липким потом.       — Я… я ничего не говорила, — вырвалось у неё прежде, чем она успела подумать.       Малек улыбнулся. Улыбка не коснулась глаз.       — Я знаю, Лэйн. Иначе разговор был бы… другим. — Он наконец поднялся. — Ты умная девочка. Поэтому я дам тебе совет, бесплатно, вне учебной программы: некоторые двери лучше не открывать. Некоторые архивы — не листать. А некоторые люди… о них лучше вообще не знать. Для собственного… ментального здоровья.       Он сделал шаг к ней. Один. Всего один. Но этого хватило, чтобы Лэйн инстинктивно отступила, вжавшись спиной в косяк. Рюкзак с глухим стуком ударился о дерево.       Малек остановился на безопасном расстоянии. Достаточно близко, чтобы она чувствовала запах его одеколона, до боли знакомый на другом человеке, но достаточно далеко, чтобы её паника не перешла в истерику.       Лэйн кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Не могла и думать, что начнет немного трясти.       — Вот и отлично, — Малек развернулся и пошёл обратно к кафедре, собирая разбросанные бумаги. — Можешь идти. И, Лэйн? — Он обернулся через плечо, и его профиль в косом свете из окна выглядел зловеще. — Вентиляционные шахты в морге будут ремонтировать на следующей неделе. Так что… не планируй туда никаких экскурсий. Безопасность студентов прежде всего.       Лэйн вылетела в коридор, как пробка из бутылки шампанского. Дверь захлопнулась за ней с глухим, окончательным стуком. Она бежала, не разбирая дороги, натыкаясь на встречных студентов, пока не свернула в женский туалет в конце коридора. Там, прижавшись к холодному кафелю, она дала волю дрожи, которая копилась все эти минуты. Слёз не было. Был только животный, первобытный страх. И чёткое, выжженное на сетчатке знание: он всё знает. Он всегда всё знает. И если она не остановится, следующая встреча будет не в аудитории.       А профессор, оставшись один в пустой аудитории, медленно сложил бумаги в портфель. Его лицо было спокойным, почти скучающим. Он думал о другом. Об Одри. О её просьбе «исчезнуть на время». О скелетах в шкафу, которые ему теперь предстояло не просто назвать, а вытащить и разложить перед ней. Это будет… непросто. Но неизбежно. А эта мелкая, нервная девчонка с её блокнотами и вентиляционными решётками… Он почти забыл о ней, уже переключившись на более сложные задачи. Пусть побегает. Почувствует. И сделает правильные выводы. Или не сделает. Тогда у него будет возможность продемонстрировать, почему в его мире не принято совать нос в чужое нижнее белье.       Он вышел в коридор, и его шаги гулко отдавались в пустоте, разносясь под высокими сводами старинного здания. Впереди была работа. Серьёзная работа. С Одри. С грантом. С прошлым, которое теперь предстояло превратить в будущее. А всё остальное — лишь пыль на пути. Не более.       — Ненавижу!       Ей было тошно. Физически, буквально — подкатывало к горлу каждый раз, когда она видела их вместе. Эту идеальную, выверенную картинку: профессор, чуть склонивший голову к студентке, студентка, отвечающая полуулыбкой, в которой ни намёка на запретное, только лёгкое, академическое почтение. И никто вокруг не замечал. Никто, кроме неё.       Лэйн ненавидела эту свою способность. Видеть то, что другие не хотят замечать. Читать между строк, заглядывать в решётки, собирать обрывки чужих жизней, как улики. Раньше она считала это даром. Теперь — проклятием.       Умывшись в уборной, она подошла к подоконнику в дальнем конце коридора, сжимая в кармане пальто скомканный листок с очередной выпиской: график дежурств Синнера в морге не совпадал с официальным расписанием уже третий месяц. И что? — спросил её внутренний голос, усталый, почти равнодушный. И что ты с этим сделаешь? Пойдёшь к декану? К Анне, которая скажет, что у тебя паранойя? Кому ты нужна со своим блокнотом, Лэйн?       Она закрыла глаза, прислонившись лбом к холодному стеклу. В голове крутилась одна и та же пластинка: Одри и Синнер. Синнер и Одри. Они вросли в её сознание, как заноза, которую невозможно вытащить, потому что каждый раз, когда кажется, что она уже на поверхности, палец соскальзывает, и игла уходит глубже. Это была уже не охота за правдой. Это действительно была одержимость. Анна была права. И от этого осознания становилось ещё тошнее.       Зачем тебе это? — спрашивала она себя в который раз. — Чтобы спасти Хант? Или чтобы её уничтожить? Или чтобы просто доказать себе, что ты не бездарность, которая провалилась на первом же курсе, а детектив, который видит то, что скрыто от других?       Ответа не было. Был только зуд в кончиках пальцев — желание докопаться, разобрать на молекулы, вывалить на свет всё это дерьмо, чтобы они захлебнулись в нём. Синнер — в своих манипуляциях и ритуалах. Одри — в своей идеальной улыбке и гранте, который она получит нечестно, благодаря ему, потому что спит с ним, потому что она такая же лживая, как и все остальные.       А если нет? — шепнул внутренний голос, и Лэйн резко открыла глаза. А если ты просто завидуешь? Ей — её месту под солнцем, её уверенности, её… спокойствию? Он выбрал её. Не тебя. Не твою одержимость. Её.       Эта мысль была ядовитой, но честной. И от этой честности хотелось выть.

***

      Прошли недели. Вечеринка у Давида была ошибкой с самого начала. Лэйн знала это, когда переступала порог, когда натягивала улыбку, когда вливала в себя первый бокал дешёвого пунша, который кто-то соорудил в огромной миске. Но она пришла. Потому что не прийти — значило признать поражение. Спрятаться в своей норе, обложившись блокнотами и скриншотами, и ждать, пока Синнер или её собственная паранойя сожрут её заживо.       В доме третьекурсника было шумно, тесно и пахло попкорном, чужими духами и чем-то сладким, пролитым на ковёр. Кто-то танцевал в гостиной, кто-то играл в карты на кухне, кто-то уже отключился в кресле, свесив руку с недопитым стаканом. Лэйн лавировала между телами, чувствуя себя чужой, лишней, слишком трезвой для этого хаоса. И тут она увидела её.       Хант стояла у окна в компании двух девушек с психологического факультета. Она смеялась легко, естественно, запрокинув голову, и свет от гирлянды падал на её лицо, делая его почти прозрачным, почти нереальным. Она была прекрасна. И это бесило.       Почему ты здесь? — мысленно закричала Лэйн. Твой профессор отпустил тебя поиграть в нормальную жизнь? Или ты здесь по его заданию? Собираешь материал для диссертации о студенческом досуге?       Она схватила второй бокал, потом третий. Алкоголь ударил в голову, разжигая в груди нелепый, детский азарт. Она такая особенная? Такая умная? Такая красивая? Ну давай, посмотрим.       Лэйн никогда не была душой компании. Она была той, кто сидит в углу, наблюдает, делает выводы. Но сегодня она вдруг оказалась в центре. Она говорила громче обычного, смеялась над шутками, которых не понимала, флиртовала с парнем в очках, который даже не помнил её имени. Она чувствовала на себе взгляд Одри, он был спокойный, изучающий, без намёка на ревность или соперничество. И это было хуже всего. Потому что Одри больше не воспринимала её как противника. Она была просто… никак. Пыль на обочине. Мелкая козявка, как выразился бы Синнер.       К концу вечера уже сидела на крыльце, обхватив колени руками, и смотрела, как гаснут огни в окнах. Она проиграла. Не в каком-то конкретном соревновании, а в чём-то большем. В том, где ставкой была сама возможность быть замеченной.       Из дома вышел хозяин торжества, оставив свою рыжую подружку высыпаться где-то там. Девушка не знала, сколько просидела на ступенях, провожая остальных взглядом. Чай остыл, превратившись в горькую, безвкусную воду, которую она допила механически, лишь бы занять руки чем-то. Мимо прошли последние гости, хлопнула дверь, где-то внутри дома стихла музыка. Остались только ночь, редкие фонари, размывающие светом границы её собственной усталости, и она.       Каин появился бесшумно. Она не слышала ни шагов, ни скрипа калитки, просто вдруг поняла, что он рядом. Его белые волосы светились в полумраке, делая его похожим на призрака, который случайно забрёл в мир живых. Когда заметил её тупо смотрящей в одну точку, он ничего не спросил. Просто опустился перед ней на корточки, оказавшись ниже, уступая ей высоту, которая сейчас почему-то была важна. Его лицо — бледное, почти такое же белое, как волосы, — склонилось к её плечу, и макушка коснулась её груди. Невесомо. Робко. Как зверёк, который ищет тепло, но боится обжечься. И это тепло — чужое, ненужное, непрошеное — разлилось под рёбрами тягучей, болезненной волной. Она не понимала, откуда эта тоска. Не понимала, почему комок в горле становится тверже, а дыхание — глубже. Она вообще перестала понимать, что чувствует в последнее время. Чувства приходили обрывками, смазанными, как фотографии, сделанные дрожащей рукой. Гнев сменялся апатией, апатия — липким, бессмысленным стыдом. А сейчас, когда его белая макушка упиралась в её ключицу, а дыхание согревало кожу сквозь тонкую ткань футболки, она чувствовала только одно: пустоту, которая хочет заполниться. Чем угодно. Кем угодно.       Её рука поднялась сама. Ладонь легла на его голову, пальцы запутались в белых, почти прозрачных локонах. Мягкие. Тёплые. Живые. Она прижала его ближе, чувствуя, как её сердце бьётся где-то у самого уха, и он, наверное, слышит этот беспорядочный, испуганный ритм.       И тогда это случилось. Белый цвет под её пальцами дрогнул, поплыл, перетекая в чёрный. Густой, иссиня-чёрный, который она видела только в одном месте — в отражении библиотечных стеллажей, когда чьи-то глаза за толстыми стёклами очков следили за ней с настойчивостью, пугающей и притягательной одновременно. Волосы под её рукой стали жёстче, непослушнее, и пальцы, которые только что гладили Каина, теперь сжимали пряди Яна. Она не отпрянула, не разжала руки, просто замерла, чувствуя, как реальность расслаивается на две параллельные плоскости, и в одной из них Каин, а в другой Ян, и они сливаются в её ладонях, в её груди, в её предательском, измученном сознании.       Он — тот, кто сейчас перед ней, — поднял голову. Его губы коснулись края её ключицы, там, где билась тонкая, синеватая жилка. Поцелуй был лёгким, почти целомудренным, но она вздрогнула, потому что в этот момент на его щеке, от уголка губ к уху, проступил шрам. Тонкая, белая нить, которую она знала наизусть. Которую рассматривала украдкой на лекциях, когда профессор Синнер вещал о чём-то важном, а она не могла оторвать взгляда от этого изъяна на идеально бледной коже.       Ян. Шрам Яна на щеке Каина. Или Каин, превращающийся в Яна под её пальцами? Она больше не понимала, где реальность, а где её больное, уставшее воображение, которое решило наказать её последней жестокой шуткой.       Лэйн сложила руки у него за затылком. Сомкнула пальцы в замок, прижимая его голову к себе, чувствуя, как его дыхание, сбившееся, неровное, путается с её собственным. Слёзы подступили к глазам, но она не позволила им пролиться. Она сжала зубы, втянула воздух сквозь стиснутые челюсти и держала. Держала этот миг, эту иллюзию, этого мальчика с белыми волосами, который пахнет чужим, ненужным теплом, но в её воображении уже стал тем, кто преследует её в библиотечных лабиринтах, кто смотрит на неё через стеллажи, кто, возможно, единственный видит в ней не сумасшедшую коллекционерку чужих тайн, а просто… девушку, которая слишком долго была одна.       — Каин, — выдохнула она, и имя обожгло губы. Потому что она не знала, как назвать того, кто сейчас держит её в своих объятиях. И боялась, что если назовёт неправильно, всё это — тепло, близость, обманчивое спокойствие — рассыплется в прах.       Он не ответил. Просто прижался крепче, и в этом молчании было больше любви, чем в любых словах. А за его спиной, в тени крыльца, ей померещился силуэт — высокий, темноволосый, стоящий неподвижно, как статуя. Но когда она моргнула, его уже не было. Остались только белые локоны, спутанные её пальцами, и постороннее, но такое нужное сейчас тепло чужого тела.       И тихий, едва слышный шепот где-то на границе сознания:       — Я здесь. Я всегда здесь.       Она не знала, кому принадлежал этот голос. И не хотела знать. Сейчас, в эту секунду, это не имело значения.       — Одри, ты меня слушаешь?       — Да-да.       Мэй что-то щебетала рядом — про лекции, про мать, про то, как смешно парень с экономического пытался танцевать. Одри кивала, улыбалась, вставляла в нужных местах «да ладно», «не может быть», «ты права». Она находилась здесь, на ступенях дома парня бывшей лучшей подруги, в холодном свете уличного фонаря, а сознание висело где-то между — между этим вечером и тем, что должно было случиться с минуты на минуту.       Он обещал подъехать. Она знала этот ритуал: сначала короткое сообщение, потом тихий шум мотора на подъездной аллее, потом его силуэт в приоткрытой двери, и взгляд: сканирующий, оценивающий, всегда чуть насмешливый. И её ноги, которые сами делают шаг вперёд, потому что за месяцы этой игры она выучила партию. Покорность, обёрнутая в независимость. Страх, замаскированный под вызов. Привязанность, которую она называла «исследованием», «грантом», «сложными отношениями», всем чем угодно, только не тем словом, которое жгло горло.       Проституция, — подумала она, и слово ударило под дых, выбивая остатки самообмана. — Назови вещи своими именами, Одри. Обмен тела на ресурсы. Древнейшая профессия, облачённая в академические регалии. Разница только в том, что уличные барышни хотя бы знают цену за час, а ты… ты даже не знаешь, продаёшься или покупаешь его внимание.       Её пальцы, спрятанные в карманах куртки, сжались в кулаки. Под тканью джинсовой ткани она чувствовала шрамы — белые, гладкие, давно зажившие линии, которые тянулись от костяшек к запястью, как карта её собственных поражений. Некоторые были старыми, ещё с тех времён, когда она училась причинять себе боль, чтобы не чувствовать другую. Некоторые — свежие, с их последней встречи, когда её кулаки разбивались о его грудь и пол, а он слизывал кровь с её пальцев, как её причастие к его деятельности. Она помнила его язык на её ране. И то, как после, когда она обессиленно лежала на полу, он просто сидел рядом, не касаясь, не утешая, и смотрел. Как смотрел тогда, в амбаре, через маску. Как смотрит всегда — изучая, фиксируя, присваивая.       Однажды я ему надоем, — эта мысль приходила не в первый раз, но сейчас она обрела очертания, стала осязаемой, как лезвие под ногтем. — Он коллекционер, Одри. Коллекционеры устают от экспонатов. Они выбрасывают их, дарят, продают, задвигают в дальний угол, когда появляется что-то новое, более редкое, более… сломанное. Ты видела тех, кого он отсеивал в секте. Люди, которые верили, что они особенные. Которых он целовал в лоб, называл избранными. А потом они исчезали. Просто переставали быть нужными.       В горле пересохло. Она чувствовала, как под рёбрами разливается холод, тот самый, который приходил всегда перед неизбежным. Только раньше она думала, что боится его власти. Теперь она поняла: она боится, что однажды он просто перестанет хотеть её. И тогда она останется ни с чем. Без гранта, без проекта, без этого болезненного, единственного, что придавало её существованию хоть какую-то форму. Без него.       Это любовь? — спросила она себя, и сама испугалась вопроса. — Или просто привычка тонуть?       Мэй коснулась её локтя, что-то спросила, и Одри натянула улыбку, такую же белую и гладкую, как шрамы под её пальцами. «Да, всё в порядке. Просто устала». Мэй кивнула, поверила, потому что люди всегда верят в простые объяснения. Им легче думать, что у девушки с идеальным GPA просто бессонница, чем представить, что внутри неё — сплошная, кровоточащая рана, которая уже срослась с тем, кто её нанёс.       Она попросила отсрочку. Две недели. Сказала, что ей нужно подумать, собраться с мыслями, понять, хочет ли она продолжать этот проект, эти отношения, эту жизнь. Он согласился. Конечно, согласился. Он всегда был терпелив. Но сегодня — срок. И она знала, какой будет её ответ. Она знала это ещё тогда, когда разбивала кулаки о его грудь и пол, на котором после лежала без сил. Знала, когда просыпалась в его номере и чувствовала его взгляд на своей спине. Знала, когда выходила из его машины и шла в университет, чувствуя, как его семя течёт по внутренней стороне бедра, и думала, что это, наверное, и есть цена свободы.       Да, — прошептала она внутреннему голосу, который требовал честности. — Да. Я останусь. Потому что без него я даже не знаю, кто я. Студентка Хант? Бывшая сектантка? Девушка, которая стримила себя в интернете, чтобы заплатить за свет? Он вылепил из меня всё, что во мне есть. И даже если это уродливо, даже если это больно… это моё.       Фары разрезали темноту в конце аллеи. Знакомая машина, знакомый силуэт за рулём. Сердце пропустило удар, потом забилось чаще, и это было не только от страха. Это был тот самый больной, извращённый восторг, который она ненавидела в себе больше всего.       — Мне пора, — сказала она Мэй, и голос прозвучал ровно, спокойно, будто речь шла о чем-то обыденном.       Она пошла к машине, и каждый шаг отдавался в висках глухим, ровным стуком. Она знала, что будет дальше. Он откроет дверь молча, не глядя. Она сядет рядом, положит руки на колени, сцепив пальцы так, чтобы не видно было шрамов. Он спросит: «Ну что?» — одним словом, без давления, без надежды, потому что он и так знает ответ.       И она скажет: «Да».       А потом будет ночь. Номер. Та же кровать с идеально натянутым бельём. Его командный голос, от которого сводит низ живота против воли. «Ложись». Она ляжет. «Руки над головой». Она поднимет руки, чувствуя, как холод металла коснётся запястий, а может, сегодня будет ткань — мягче, но не менее надёжно. Она закроет глаза, когда он проведёт языком у основания подбородка, скользнёт ниже, к груди, и сожмёт её так, что дыхание перехватит. И когда затянется тугой, обещанный поводок на её тонкой шее, она вдохнёт — глубоко, жадно, потому что это будет единственный способ напомнить себе, что она ещё жива.       А когда он войдёт в неё, грубо или нежно — неважно, — она выдохнет ему в шею, в плечо, в то место, где бьётся его спокойное, ровное сердце. И подумает: «Вот оно. Моё место. В его руках. На его условиях. И, может быть, это всё, чего я достойна».       Машина остановилась в трёх метрах от неё. Дверь приоткрылась, и в полосе света она увидела его профиль — чёткий, холодный, прекрасный. Он не повернул головы, но она знала, что он единственный кто её ждёт. Хант шагнула вперёд. Её руки, покрытые белыми линиями, были спрятаны в карманах. Её сердце билось где-то в горле. И она уже не была уверена, идёт она к нему или от себя. Но это было неважно. Важно было только то, что она идёт безвозвратно.       — Да, — прошептала она одними губами, ещё до того, как села в машину. — Да, чёрт возьми. Снова.       И дверь за ней закрылась, отрезая внешний мир. В салоне запахло кожей, его парфюмом и её новым со схожими нотками. Он не тронулся с места. Просто сидел, положив руки на руль, и смотрел прямо перед собой на тёмную аллею.       — Мне нужно, чтобы ты кое-что поняла, — сказал он, и голос его был спокойным, без той бархатной игры, которой он обычно сопровождал их встречи. — Я не буду загадывать загадки и проверять твою готовность. Я задам несколько вопросов. Отвечай коротко. Не пытайся угадать, какой ответ я хочу услышать, я хочу услышать тебя.       Она кивнула, но он не двинулся с места, ожидая вербального подтверждения.       — Да, — выдохнула она.       — Хорошо. — Он повернул ключ, двигатель ожил мягким, урчащим звуком. Машина плавно выехала на дорогу, и огни ночного города поплыли за окном, размазываясь в цветные полосы. — Первое. Что ты поняла за эти две недели?       Вопрос повис в салоне. Одри сцепила пальцы на коленях, чувствуя, как шрамы на костяшках натягиваются под кожей. Она могла бы сказать многое. Что она поняла, как легко привыкнуть к пустоте. Что она поняла, что её тело помнит его лучше, чем мозг. Что она поняла, что без него её жизнь — просто набор функций: учёба, сон, еда, отсутствие боли, но и отсутствие всего остального.       — Что я не хочу от тебя избавляться, — сказала она, и это было честнее, чем она сама ожидала. — Что я не могу.       Он не отреагировал. Ни одобрения, ни усмешки. Просто кивнул, принимая факт.       — Второе. Как далеко ты готова зайти сегодня?       Одри посмотрела на его профиль, освещённый отражённым светом приборной панели. Чёткие линии скул, серые глаза, устремлённые на дорогу. Она знала, что он ждёт не перечисления позиций из сексуального меню. Он ждёт границы. Ту черту, которую она для себя обозначит.       — Не знаю, Синнер. Мы перешли всё, что могли. Только ты видел меня такой… И я не думаю, что смогу скрывать этот очевидный факт.       Только после её откровения, мужская рука соскользнула с руля и легла на её колено. Просто легла, тяжело и уверенно, через ткань джинсов. Она почувствовала тепло его ладони через плотную ткань и замерла, ожидая, что будет дальше.       — Я хочу, чтобы ты кое-что поняла, Одри, — сказал он, и его пальцы начали медленное, ленивое движение вверх по внутренней стороне бедра. — Я не спрашиваю, чтобы проверить твою покорность. Я спрашиваю, потому что хочу, чтобы ты действительно получила удовольствие сегодня. Не то механическое, рефлекторное, которое возникает от стимуляции нужных точек. А настоящее. Когда мозг отключается, потому что тело получает ровно то, чего оно хочет, даже если сознание боится этого признать.       Её дыхание сбилось. Пальцы скользили выше, очерчивая контуры бедра через джинсы, и она чувствовала, как низ живота сжимается в тугой, предательский узел.       — Ты когда-нибудь думала о том, чего хочешь? — продолжил он, и в его голосе появилась та самая бархатная интонация, от которой ей стало только труднее сдерживаться. — Не о том, что я сделаю с тобой. А о том, что бы ты сделала со мной. Если бы могла. Если бы не боялась.       Она хотела ответить что-то колкое, что-то, что вернуло бы ей иллюзию контроля, но его пальцы уже достигли внутреннего шва джинсов, и слова застряли в горле, превратившись в короткий, сдавленный выдох.       — Я, например, часто думаю, — сказал он, и его голос стал тише, почти шёпотом, предназначенным только для неё, — как ты будешь лежать на этой кровати, и твои руки будут привязаны к изголовью. Не потому, что я боюсь, что ты ударишь меня снова. А потому, что я хочу видеть, как ты выгибаешься, когда не можешь контролировать свои движения. Как твои пальцы сжимаются в кулаки, потому что не за что ухватиться, кроме собственных ладоней. Как ты запрокидываешь голову, и эта тонкая линия шеи открывается, и я могу провести по ней языком, чувствуя, как бьётся твой пульс.       Она зажмурилась. Его пальцы двинулись выше, туда, где джинсы были туже, где ткань натягивалась на бедре, и каждое движение отдавалось где-то глубоко, в том месте, которое она научилась игнорировать, но которое никогда не переставало ждать его ласк.       — И когда я войду в тебя, — продолжал он, и его голос был почти невесомым, почти ласковым, — ты не сможешь закрыться. Не сможешь отвернуться. Ты будешь принимать меня всего, каждую секунду, и я буду видеть твоё прекрасное лицо.       Она чувствовала, как кровь приливает к лицу, как сердце бьётся где-то в горле, как низ живота сжимается всё туже, и этот узел, этот тугой, болезненный узел желания, который она ненавидела в себе, становился невыносимым.       — А потом, — его пальцы остановились там, где чувствительность была особенно острой, — когда ты уже не будешь думать, когда твоё тело само начнёт двигаться навстречу, когда ты забудешь, что должна быть послушной, умной, осторожной, — я освобожу твои руки. И посмотрю, что ты сделаешь. Сама. Просто то, чего ты хочешь. Если ты вообще знаешь, чего хочешь, когда никто не говорит тебе, как правильно. Мы же оба такие. Ты зна-а-ешь как сильно этого хочешь и боишься признаться. Ты так любишь играть, домина, а я столько тебя ограничивал…       Она закинула голову назад, упираясь затылком в подголовник, потому что иначе было не выдержать. Потолок машины расплывался перед глазами, огни города превратились в размытые, цветные пятна, и единственное, что она чувствовала, — это его руку на своём бедре, его голос, который проникал под кожу, и это унизительное, невыносимое, сладкое напряжение между ног, которое она не могла контролировать.       — Глаза, — напомнил он, и она поняла, что закатила их, как в трансе, как в те моменты, когда тело брало верх над волей.       Она с усилием опустила веки, заставляя себя смотреть вперёд, на дорогу, на его профиль, на что угодно, лишь бы не закрываться, не проваливаться в это липкое, тёмное, обжигающее чувство, которое он умел вызывать одним прикосновением.       — Вижу. Ты знаешь, чего хочешь. Просто боишься сказать.       Она сжала челюсть, чувствуя, как её пальцы впиваются в собственные колени.       — А ты? — выдохнула она, находя в себе силы для контратаки. — Ты знаешь, чего хочешь?       Его рука на мгновение замерла. Потом он убрал её, вернув на руль, и это внезапное отсутствие тепла было почти физической болью. Она перевела дыхание, чувствуя, как пульс постепенно замедляется, как возвращается способность думать.       — Я хочу, чтобы ты перестала бояться своего удовольствия, — сказал он, глядя на дорогу. — Всё остальное приложится.       Она не ответила. Она смотрела на его профиль, на его спокойное, непроницаемое лицо, и думала о том, что он, возможно, тоже играет. Что всё это — его контроль, его власть, его красивые слова о её свободе — лишь другой способ держать её на крючке. И что она, как наркоман, готова платить любую цену за следующую дозу.       Машина свернула на знакомую аллею. Отель «Sacra Terra» вырос перед ними белой, холодной глыбой, подсвеченной снизу, как космический корабль, приземлившийся в чужом мире.       — Мы приехали, — сказал он, глуша двигатель.       Она посмотрела на освещённые окна номера на седьмом этаже. Того самого, где её ждали цепи, поводок, его руки, его голос, и она сама — та, что говорила «да», когда всё внутри кричало «нет», но не могла остановиться.       — Да, — выдавила она, открывая дверь.       Он открыл ей дверь машины, и ночной холодный, отрезвляющий воздух ударил в лицо. Знакомая рука легла на её поясницу, направляя ко входу. Она шла, чувствуя тяжесть его ладони, и знала, что через полчаса она будет лежать на той самой кровати с руками над головой, и её голос будет срываться на стоны, и она будет ненавидеть себя за это, и будет хотеть ещё. И что завтра она проснётся в его постели, и он, возможно, будет смотреть на неё, и она сделает вид, что спит, потому что не знает, что сказать человеку, который видит её насквозь.