Часть 2

«Воспоминания — словно выцветшая картина. Некоторыми мы дорожим. Другие причиняют нам боль. Нет причины выбрасывать их все. Отложи в укромное место только те, что ты хотел бы сохранить, чтобы время от времени доставать их и любоваться. Прошлому не должно вторгаться в настоящее.»

Дэн Миллион.

В голове снова набатом бьет это проклятое слово: Предательство. Но в этот раз оно направлено не на Терезу, а на саму себя. Убийственная ирония, достойная пера Авы. Каждый из моих поступков, каждая улыбка, каждый выверенный шаг – все это отравлено этим ядом. И я больше не могу отгородиться от него. Откидываюсь на спинку кресла. Это не обычный стул в лаборатории, а скорее, кресло для пыток, замаскированное под предмет мебели. Закрываю глаза, давая волю воспоминаниям, обычно я с ними борюсь, отгоняю, прячу глубоко в подсознание, опасные образцы, которые могут заразить. Но сегодня… сегодня они прорываются наружу, словно прорвавшаяся плотина, сметая все мои защитные барьеры. В этот раз это не кошмары о Шизах, что бродят снаружи, не ужасы смерти отца, не холодный расчет Авы. Сегодня – тепло и свет. Сегодня – моя мама. Помню ее как сквозь дымку. Не четкие черты лица, не идеальные линии, а общее ощущение – тепла, нежности, безусловной любви. Она всегда улыбалась. Всегда. Даже когда ей было больно, когда ее тело слабело, когда реальность становилась невыносимой. Ее улыбка была моим щитом. Мама была красивой. Не так, как Тереза, чья красота была острой и выверенной. Ее красота была мягкой, земной. С длинными каштановыми волосами, которые ниспадали на плечи, словно шелк. С лучистыми зелеными глазами, в которых отражалось небо, а возможно, и что-то большее. И мягким голосом, от которого становилось спокойно и уютно. Таким голосом, который мог успокоить даже мой детский страх. Она всегда носила платья. Легкие, воздушные, ярких цветов. Она говорила, что платья делают женщину женщиной. Они напоминали ей о красоте мира, который мы потеряли. Я мечтала быть похожей на нее. В детстве, когда еще верила в мечты. Хотела иметь такие же красивые волосы, такие же добрые глаза, такой же мягкий голос. Но от мамы мне достались только… тонкие губы. И, возможно, немного упорства. Глаза же у меня были другие. Холодные, как зимний лед. Такие же, как у Авы. В них не было той теплоты, которая была у мамы. В них была только сталь, закаленная ПОРОКом. Мамы не стало, когда мне было всего четыре года. Рак. Безжалостная болезнь, которая забрала ее у меня, словно вирус, пожирающий клетку изнутри. Помню ее последние дни. Она была очень слабой, ее кожа стала почти прозрачной, но она всегда находила силы, чтобы улыбнуться мне. Чтобы прошептать мои имя. Чтобы подарить мне последнюю частичку своей любви. И это была моя первая настоящая потеря. Потеря, которая сформировала меня. Сделала меня той, кто я есть сейчас. Той, кто не может позволить себе слабость. Той, кто боится потерять что-то еще. Она держала меня за руку, ее пальцы были холодными, но прикосновение – обжигающим. Голос ее был тих, почти шепот, но каждое слово врезалось в мою память, как клеймо: – Ты должна быть сильной, дорогая. Ты должна верить в себя. Ты должна помнить, что я всегда буду рядом. Ее смерть стала для меня огромным ударом. Не просто потерей. Это было разрушение. Мир перевернулся, погас свет, осталась только чернота. Я потеряла все. Сначала ее. Потом… отца. Он был моим героем. Инвалид. Последствия болезни, последствия того, что он не мог ходить. Он передвигался на коляске, его мышцы со временем атрофировались, но он был самым сильным человеком, которого я знала. Не силой мускулов, а силой духа. Он был добрым и заботливым отцом. Даже когда мир вокруг превращался в пепел, он оставался моим якорем. Он читал мне сказки на ночь, его голос был ровным и успокаивающим, даже когда в глазах стояли слезы. Он учил меня рисовать, его корявые пальцы старательно показывали, как держать карандаш, как смешивать цвета. Он играл со мной в шашки, хотя знал, что проиграет. Он старался заменить мне маму. И у него это получалось. Он дарил мне ту любовь, которую я потеряла. Но отец не мог заменить мне ноги. Генетическое заболевание, которое передалось мне по наследству, словно злой рок, лишало меня возможности ходить. Лишало меня нормальной жизни. К шести годам я уже не могла самостоятельно передвигаться. Каждый шаг был болью, каждый подъем – мучением. Отец возил меня в коляске. Это было унизительно. Я чувствовала себя обузой. Каждое его усилие, чтобы поднять меня, толкнуть коляску, было для меня напоминанием о моей слабости, о моем проклятии. Как-то раз вечером отец сказал мне, его голос был полон решимости, несмотря на усталость, которая обычно читалась на его лице: – Я найду способ вылечить тебя. Я обещаю. Мы справимся с этим. Вместе. И однажды… чудо произошло. Чудо, которое, как оказалось, было результатом долгих, тайных исследований. Результатом, который изменил все. Отец сделал мне укол. Каким-то новым препаратом, который он достал откуда-то. Я помню, как жгло под кожей, как сильно болела голова, словно внутри меня происходила буря. А потом… ничего. Глубокий, беспробудный сон. Я проснулась утром и почувствовала… что-то новое. Легкость. Я почувствовала, что могу двигать ногами. Сперва неуверенно, потом с возрастающей силой. Я встала с кровати. Сама. Без помощи. И… пошла. Это было невероятно. Чудо. Невероятное, немыслимое чудо. Я бегала по комнате, смеялась и плакала от счастья, не чувствуя боли. Отец смотрел на меня, и его глаза были полны слез, но это были слезы радости. Его улыбка была самой прекрасной, что я видела. – Я же говорил, – произнес он, его голос дрожал от эмоций. – Я обещание сдержал. Это был самый счастливый день в моей жизни. День, когда я снова стала нормальной. День, когда отец подарил мне вторую жизнь. День, когда я поняла, что даже в самом темном мире есть место для чуда. И для обещаний, которые могут быть сдержаны. Это был первый луч света, пробившийся сквозь тьму, которая меня окружала. Но счастье длилось недолго. Оно было как хрупкий цветок, раскрывшийся под лучами солнца, но обреченный увянуть под ударами бури. Помню, как отец нервничал. Это было непривычно. Он никогда не был таким. Спокойный, рассудительный, всегда сдержанный, даже в самые тяжелые времена. Его лицо было моим компасом, его уверенность – моим щитом. А в тот день он словно сошел с ума. Метался по квартире, собирая вещи с лихорадочной спешкой, словно набивая чемодан воздухом. Торопливо, неуклюже, что-то кричал, ругался сквозь сжатые зубы. Его руки тряслись, роняя все из рук – одежду, фотографии, его драгоценные инструменты. – Быстрее! Быстрее! – повторял он, его голос был хриплым и испуганным, как у загнанного зверька. – У нас нет времени! Я ничего не понимала. Я, только что вкусившая вкус нормальной жизни, бегавшая по комнатам, смеявшаяся до слез, вдруг оказалась в центре водоворота паники. А ведь прошло всего пол года. Что происходит? Куда мы едем? Почему мы так спешим? Он не объяснял. Не было времени. Просто хватал меня за руку, его пальцы сжимали мое запястье до боли, и тащил за собой. Я послушно следовала за ним, спотыкаясь, стараясь не отставать от его стремительного, отчаянного бега. Собрались наспех. Не взяли ничего лишнего. Только самое необходимое. Одежду, немного еды, лекарства. И, конечно же, его инструменты. Его мир, его страсть, его проклятие. Он не мог жить без своей работы. Это была часть его самого. Выбежали из дома, оставив позади ту хрупкую, но такую реальную жизнь, которую мы только что обрели. Запрыгнули в машину и уехали. Куда – я не знала. Ориентиром был только страх отца. Всю дорогу отец молчал. Его взгляд был прикован к окну, сжимая руль побелевшими пальцами. Он не смотрел на меня, не смотрел на дорогу. Казалось, он был в другом мире. Я пыталась заговорить с ним, задать вопросы, но он не отвечал. Его молчание было красноречивее любых криков. Только позже, гораздо позже, когда мы были уже далеко, когда его пальцы разжались на руле, а дыхание стало более ровным, я узнала, что случилось. Город, который еще вчера был полон смеха и света, был обречен. Вирус. Неизвестный, безжалостный, стремительный. Он уже проник в каждый дом, в каждую семью. Он превращал людей в безумных тварей, жаждущих крови, их тела искажались, разум погружался в первобытный ужас. Мы уехали за несколько часов до того, как город… затих. Затих навсегда. Как будто его просто стерли с лица земли. Я не знала его названия, не знала его истории. Но знаю, что ПОРОК не оставляет никого в живых. Они приходят, когда все заканчивается. Они «очищают». И мой отец, он был одним из первых, кто пытался бороться с этим. Он был одним из тех, кого ПОРОК, возможно, хотел использовать. А может, просто уничтожить. После отъезда началась другая жизнь. Жизнь, сотканная из страха и постоянного движения. Скитания. Мы переезжали из одного города в другой, из одной временной норы в другую, пытаясь найти безопасное место. Но вирус был повсюду. Он распространялся, словно лесной пожар, невидимый, но всепоглощающий, уничтожая все на своем пути. Останавливаясь лишь там, где не было ничего, что могло бы гореть. Впервые увидела Шизов. Это были люди… когда-то. Теперь – лишь искаженные оболочки, призраки того, кем они были. Искаженные лица, пустые глаза, из которых исчезла искра разума, звериный рык, полнее желания убивать, чем страха. Они двигались дергано, неестественно, их тела были искажены, словно куклы, чьи нити порвались. Страх. Непередаваемый, парализующий страх. Он сковал меня с ног до головы. Я не могла дышать, не могла говорить, не могла двигаться. Казалось, мое тело превратилось в ледяную статую, обреченную наблюдать, как мир вокруг разваливается на части. Отец защитил меня. Он действовал инстинктивно, без колебаний. Его руки, которые еще недавно с такой любовью учили меня рисовать, теперь сжимали пистолет. Выстрелы прозвучали как гром, разрывая тишину. Он загнал их обратно в тени, в темноту, из которой они пришли. – Бежим! – крикнул он, его голос был на грани срыва. – Бежим, пока не поздно! Пока они не вернулись! Мы бежали. Бежали без оглядки. Бежали от смерти. Бежали от того, что отец называл «потерять все». Эти три месяца – как страшный сон, который преследует тебя даже после пробуждения. Голод, который сводил с ума. Холод, проникающий до костей. Болезни, которые подкрадывались незаметно, как враги в ночи. Постоянная угроза нападения, заставляющая вздрагивать от каждого шороха. Потеря надежды, которая иссякала с каждым днем, как вода в пустыне. Но отец не сдавался. Он был моим якорем в этом бурном океане хаоса. Моей опорой, моей защитой, моей последней надеждой. Он говорил, его голос звучал устало, но твердо: «Мы должны выжить. Ради мамы. Ради будущего». Он повторял эти слова, словно молитву, пытаясь сохранить нас обоих от полного отчаяния. Наконец, после бесконечных скитаний, мы наткнулись на базу выживших. Небольшая, обнесенная стеной территория, где жили другие люди. Они объединились, чтобы противостоять вирусу. Не герои. Просто люди, которые решили бороться. Нас приняли. Приняли не как чужаков, а как братьев и сестер по несчастью. Дали еду, одежду, кров. На этой базе, среди этих людей, я впервые за долгое время почувствовала себя в безопасности. Ощутила, что не одна. Что есть еще те, кто готов бороться. Мы прожили на базе четыре месяца. Четыре месяца спокойствия и надежды, словно глоток свежего воздуха после долгого удушья. Я начала забывать о кошмарах прошлого, о вечной погоне, о запахе смерти. Начала верить, что всё наладится. Что мы нашли свой тихий уголок в этом безумном мире. Но однажды ночью… Мир, который я так старательно пыталась построить, рухнул. На базу напали. Шизы. Их было слишком много. Они пришли как рой саранчи, неумолимые, голодные. Они прорвали оборону, словно тонкую пленку, и ворвались внутрь. Начался хаос. Крики, пронзительные, наполненные ужасом. Звук выстрелов, заглушающий все остальное. Взрывы, сотрясающие землю. Люди бегали в панике, словно загнанные звери, пытаясь спастись, но куда бежать, когда враг повсюду? Отец схватил меня за руку, его хватка была крепкой, но дрожащей. «К выходу! Быстрее!» – крикнул он, и мы бросились прочь от ужаса, что несся по коридорам. Но нас окружили. Они были повсюду. Он закрыл меня собой. Его тело, такое хрупкое, такое измученное, стало щитом. Принял на себя удар, который должен был быть моим. Я видела, как его глаза застилает кровь, как искажается лицо, когда он силится сделать вдох. Я слышала его последний, слабый вздох. – Беги, – прошептал он, его голос был слаб, но слова звучали с той же решимостью, что и всегда. – Спасайся. И я побежала. Я бежала, не оглядываясь. Бежала от ужаса, от криков, от смерти, которая так близко коснулась нас. Бежала, потому что он так хотел. Бежала, потому что это было единственное, что я могла сделать. Я никогда не забуду его лицо в тот момент, когда он отдал свою жизнь. Его кожа была бледна, глаза затуманены, но в их глубине, сквозь боль и предсмертный хруст, было только одно – бесконечная, всепоглощающая любовь. Любовь отца, который пожертвовал собой, чтобы спасти свою дочь. Слезы текут по щекам. Я стираю их рукой, но они появляются снова и снова, бесконечным потоком. Мне больно. Больно за маму, которую я почти не помню, но чья потеря все еще отзывается эхом в моей душе. Больно за отца, который так боролся, так любил, и которого я потеряла. Больно за себя, за то, что я живу, когда они – нет. Они оба отдали свои жизни ради меня. Ради моего выживания. И что я сделала? Превратилась в оружие в руках ПОРОКа. Предала свои идеалы, те, что отец так бережно взращивал во мне. Забыла о том, что они мне говорили. О любви. О надежде. О том, что даже в самые темные времена есть свет. Я не знаю, как мне удалось выжить. Память разрывается, показывая лишь обрывки: страх, боль, бесконечный бег. Помню только, как меня нашли люди в белых халатах. Их лица были безлики, а прикосновения – профессиональны. Они увезли меня в безопасное место. В их мир. Я благодарна им. Ведь они дали мне дом, цель. Заставили вновь вдохнуть полной грудью, снова стать живой. Или, по крайней мере, научили меня притворяться такой. И снова в голове вихрь, калейдоскоп образов. Но теперь они другие. Не кошмары, не боль. Теплые, светлые, успокаивающие. Воспоминания об Аве. О времени, когда она была не просто наставницей, а почти матерью. О времени, когда сомнений не было и в помине, а ПОРОК казался единственным оплотом надежды в рушащемся мире. Когда ее слово было законом, а ее взгляд – единственным светом. После того, как меня вырвали из кошмара последних дней с отцом, из хаоса бегства и потери, Ава стала всем. Спасительницей, учителем, другом, семьей. Она забрала меня в свой мир – мир науки, знаний, исследований. Мир, где царил порядок, пусть и холодный, но такой необходимый. Она дала мне цель, смысл, будущее. Она заполнила ту пустоту, что осталась после смерти отца, место, которое так отчаянно нуждалось в заполнении. Занятия были интенсивными. Она не давала мне спуску. Требовала полной концентрации, полной отдачи. Вирусология, генетика, иммунология, биохимия – все это поглощалось мной с жадностью. Я училась быстро, запоминала легко, понимала глубоко. Ава говорила, что у меня талант. Что я – ее лучшая ученица. Ее продолжение. Ее надежда. Она щедро делилась со мной своими знаниями, показывала секретные разработки, позволяла участвовать в экспериментах. Не как постороннему наблюдателю, а как равноправному члену команды. Она видела во мне не просто ученицу, а партнера, соратника, единомышленника. Человека, который разделяет ее видение. Постепенно наши отношения становились все ближе. Границы между учителем и учеником, между сотрудниками, стирались. Мы проводили вместе дни и ночи, обсуждая научные проблемы, строя планы, мечтая о будущем. Она рассказывала мне о своих исследованиях, о своей великой цели – найти лекарство от вируса и спасти человечество. Я верила ей. Я поддерживала ее. Я восхищалась ею. Ее умом, ее силой, ее непоколебимой верой в то, что она делает. Она была не просто ученым, она была визионером. Она видела то, что не видели другие. Она понимала, что только наука, только знание, только контроль могут спасти мир от хаоса. И она была готова на все, чтобы достичь этой цели. На любые жертвы. На любые средства. Она заботилась обо мне, как о дочери. Спрашивала о моем самочувствии, интересовалась моими увлечениями, помогала решать проблемы, которые выходили за рамки науки. Она была строгой, но справедливой. Она всегда знала, как меня поддержать, как воодушевить, как заставить двигаться вперед, даже когда ноги отказывались идти. Я начала видеть в ней мать. Ту мать, которую потеряла в детстве, чье тепло осталось лишь в расплывчатых воспоминаниях. Ту мать, которой мне так не хватало. Аву. Ту, кто дал мне вторую жизнь. И я была готова отдать ей все, что у меня было, чтобы оправдать ее веру. Однажды Ава предложила мне взять ее фамилию. Это было не просто предложение, это было посвящение. Это был знак. – Ты – моя ученица, – сказала она, ее взгляд был прямым и пронзительным, словно она читала мои мысли. – Но ты так же – часть моей семьи. Мой самый ценный актив. Я хочу, чтобы ты носила мое имя. Чтобы все знали, что ты – моя преемница. Что ты – та, кто продолжит мое дело, когда меня не станет. Я была тронута до глубины души. Это было высшее признание, которое я могла только мечтать получить. Не просто похвала, не просто доверие, а символ принадлежности, символ обещания. Я согласилась, не раздумывая. Не было ни секунды сомнения. С тех пор я стала Анжеликой Пейдж. И эта фамилия стала для меня не просто именем. Она стала символом принадлежности к чему-то большему, чем я сама. Символом верности Аве, символом надежды на будущее, которое она строила. Символом моей собственной силы, которую она во мне разглядела. Благодаря Аве я быстро продвигалась по карьерной лестнице в ПОРОКе. Мои знания и навыки, отточенные ее наставлениями, высоко ценились. Мои разработки, мои теории, мои решения – все это приносило огромную пользу Организации. Я участвовала в самых важных проектах, принимала ключевые решения, влияла на судьбы людей. Я стала одним из лидеров ПОРОКа, ее правой рукой, ее продолжением. Я гордилась своими достижениями. Я знала, что делаю важное дело. Что помогаю Аве спасти мир. Каждый день, проведенный в лаборатории, каждый успешный эксперимент, каждый шаг к цели – все это было подтверждением моей правоты. Я верю в ПОРОК. Верю в его цель, в его методы, в его силу. Я считаю, что ПОРОК – это единственная надежда на спасение человечества. В мире, где хаос и разруха правят бал, только такая организация, как ПОРОК, могла навести порядок. Только такая сила могла противостоять вирусу. Я видела, как Ава проводит жестокие эксперименты над людьми. Как она манипулирует воспоминаниями, стирая прошлое и насаждая новое. Как она жертвует жизнями ради науки, ради достижения великой цели. Но я оправдывала ее действия. Я говорила себе, что это необходимо. Что мы не можем позволить себе быть сентиментальными. Что ради спасения всего человечества нужно идти на жертвы. Что они – лишь расходный материал на алтаре прогресса. Я верила, что Ава знает, что делает. Что она видит всю картину целиком, просчитывает каждый шаг наперед. Что у нее есть право принимать такие решения, которые другим недоступны. Я была предана ей. Я была предана ПОРОКу. Я была уверена, что мы делаем все правильно. Что наши методы, какими бы жестокими они ни казались, оправданы целью. Ведь только ПОРОК может остановить вирус. Только ПОРОК может спасти мир.

***

Воздух в коридоре давил своей стерильностью, слишком чистый, слишком холодный, до боли обжигающий ноздри. Запах дезинфекции смешивался с едкой металлической ноткой – тот самый аромат, который, казалось, пропитал сами камни этого бесконечного бункера ПОРОКа. Он висел в воздухе, как привкус безысходности на языке, горький и невыносимый. Сквозь толстые стены, за которыми скрывался мир, о котором я уже почти забыла, доносился приглушенный, монотонный гул насосов. Я знала, что это они – иммуны. Отдают свою кровь. И нечто гораздо более ценное. Жидкость мозга. Свою силу. Свою надежду. Я переступила порог «Станции Передачи». Так это место называли в отчетах, которые я таскала туда-сюда, как бессловесный грузчик. Звучало сухо, официально, безэмоционально. Как и все в ПОРОКе. Они даже не пытались прикрыть истинную мерзость своих действий благопристойными названиями. Для них это был просто процесс. Трансфер. Передача. Здесь всё пропитано цинизмом. Холодный свет флуоресцентных ламп выхватывал каждую деталь, не оставляя теням ни единого шанса скрыть уродство. Четыре койки, ровными рядами, как на скотобойне. Металлические рамы, тонкие матрасы, испещренные странными, неразборчивыми символами. К каждому ложу тянулись прозрачные трубки, пульсирующие тёмно-красной, а иногда и едва заметной, молочно-белой жидкостью. Аппараты по бокам жужжали, пощелкивали, мигали зелеными и красными индикаторами, как живые, ненасытные хищники. На койках – они. Иммуны. Четверо. Самый старший, быть может, лет семнадцати, остальные и вовсе подростки, не старше пятнадцати. Их лица были бледными, до белизны пергамента, измученными, с глубокими тенями под закрытыми веками. Волосы слиплись от пота, тонкие губы потрескались. Они спали. Или делали вид? Чушь собачья. Маловероятно. Скорее всего, они находились в сознании, но не могли никак проявить себя. Глаза, если бы они были открыты, наверняка были бы пустыми, как выжженная земля. Это последствия постоянного истощения, выкачивания. ПОРОК высасывал их до дна. Я видела подобное много раз, но каждый раз внутри что-то сжималось. Сжималось, пока не превращалось в крошечный, твердый комок ненависти и страха. Скоро сознание покинет их окончательно. Тогда можно будет перевозить их на ферму. «Ферма». Еще одно слово из отчетов, под которым скрывался невообразимый ужас. Совсем еще юные, не видевшие жизни, кроме этих стен и этих трубок. Но такова их судьба, говорили мне. Всё это было сделано на благо будущего. На благо человечества. Скоро для них всё закончится. И для меня тоже, если я продолжу задавать вопросы хотя бы себе. Охранники, двое у двери, равнодушно наблюдали за процессом. Бронированные силуэты, винтовки у плеча. Их взгляды скользили по койкам, по мерцающим экранам, но без всякого интереса. Скучающие. Они уже привыкли к такому зрелищу. А ведь среди них есть и те, кто мог оказаться на койке рядом с иммунами. Их мозг не вырабатывает достаточно жидкости, такой ценной для лекарства. Им повезло. Или нет? Какова жизнь в качестве бездушного надзирателя? Не лучше, чем живого донора. Медицинский персонал, мужчина и женщина в стерильно-белых халатах, бесстрастно проверяли показания приборов. Ни единой эмоции на лицах, скрытых за прозрачными масками. Движения отточены, механичны. Все привыкли. Все знают свою работу. Никаких лишних вопросов. Я подошла к столу у дальней стены, положила папку с отчетом. Дежурный медик мельком взглянул на меня, его глаза скользнули по моему лицу, но не задержались. Я не представляла для него никакого интереса. Он взял ручку, быстро поставил свою подпись. Затем, не отрывая взгляда от монитора, махнул рукой. Я развернулась, стараясь не смотреть на койки. Но взгляд предательски выхватил одно лицо. Девушка. Её волосы цвета воронова крыла, рассыпанные по подушке, её рука, тонкая и бледная, почти прозрачная, лежала поверх простыни. В моих ушах раздался едва слышный шепот: «Не смотри, Анжелика. Не смотри на них». Это был мой собственный голос, голос, который я изо всех сил старалась заглушить, голос, который напоминал мне о том, что когда-то я была другой. До ПОРОКа. До того, как мне самой пришлось стать частью этой системы. Но было уже поздно. Я смотрела. И в её лице мне вдруг почудилось что-то знакомое, что-то болезненное, почти воспоминание. Искра негодования, жгучая и опасная, вспыхнула внутри, но тут же была потушена холодным страхом. Я поспешно вышла, оставив за спиной гул аппаратов, мертвый свет и тени тех, кто отдавал себя ради чужого спасения. Коридор снова давил, но теперь к запаху дезинфекции примешался запах моей собственной трусости. Но теперь к запаху дезинфекции и металла примешалось что-то еще – едва уловимый, почти электрический привкус, словно воздух наэлектризован ожиданием. Я как раз собиралась покинуть этот удручающий отдел, когда знакомый, ровный, почти искусственный голос пронзил тишину, заставив меня вздрогнуть. – Анжелика. Я резко обернулась, сердце забилось чаще, словно загнанный зверь. В центре комнаты, прямо между пульсирующими койками и равнодушными охранниками, стояла она. Ава. Как всегда, безупречная, до омерзения совершенная. Белый костюм идеально выглажен, ни единой складки, ни пятнышка, словно вырезанный из льда. Светлые волосы аккуратно собраны в тугой, строгий пучок, ни одна прядь не выбилась. Она всегда выглядит так, словно только что вышла из салона красоты. Даже здесь, в этом месте боли и страданий, где сам воздух кричит отчаянием. Но это не совсем она. Всего лишь образ, сотканный из пикселей и света, безупречная голограмма, проецируемая откуда-то из-под потолка. Доктор Пейдж сейчас находилась далеко от базы, в тысячах километров, рядом с Советом Директоров. Но, по-видимому, что-то случилось, раз она решила связаться со мной без предварительного предупреждения. Это всегда означало одно: проблема. Большая проблема. – Ава, – выдавила я, стараясь скрыть волнение, которое угрожало разорвать меня изнутри. Голос получился слишком тонким, почти писклявым. Я прокашлялась, пытаясь придать ему твердости. – Что вы здесь делаете? Ее взгляд, глубокий и проницательный, скользнул по койкам, задержался на побледневших лицах иммунов, затем вернулся ко мне. Ни малейшей тени эмоции. Только холодный, расчетливый анализ. – Проверяю, как идет процесс, Анжелика, – ответила она, ее голос звучал так же чисто и ясно, как будто она говорила мне лично, а не через какую-то цифровую проекцию. – Важно, чтобы все было под контролем. Необходимы меры, чтобы избежать любых непредвиденных сбоев. Я кивнула, глотая ком в горле. Конечно. Я знала. Ава всегда все контролирует. До мельчайшей детали. Она не доверяет никому. Ни единой душе. Кроме меня? Эта мысль, хоть и безумная, иногда проскальзывала, давая призрачное утешение. – Как исследования? – спросила она, поворачиваясь ко мне полностью. Ее глаза смотрели прямо в мои, и я почувствовала, как по спине пробежал холодок. – Есть прогресс? Нас интересует каждое новое открытие. – Есть, – ответила я, слова вылетели быстрее, чем я успела обдумать. – Но К-27 мутирует слишком быстро. Мы должны найти способ остановить этот процесс. Попытаться действовать быстрее, чем он. Это гонка на выживание. Ава слегка наклонила голову, словно в одобрении. – Я знаю, – произнесла она, и в ее голосе впервые прозвучало нечто, похожее на уверенность, обращенную ко мне, а не к абстрактному отчету. – И я верю, что ты найдешь решение. Ты – наша надежда, Анжелика. Ключевое звено в этой борьбе. Высшее благо требует твоих способностей. Ее слова были бальзамом на израненную душу. Тепло разлилось по груди, заставляя забыть о гуле аппаратов и запахе боли. Хотелось верить, что это правда. Хотелось верить, что мои усилия не напрасны, что эти кошмары, которые я видела каждый день, имели смысл. – Благодаря тебе, Анжелика, мы сдерживаем распространение вируса, – продолжила Ава, и в ее глазах, казалось, мелькнула одобрительная искра. – Ты – незаменимый член ПОРОКа. Без тебя мы бы давно проиграли эту войну. У нас нет времени на сантименты. Я гордилась этими словами. Гордилась тем, что я полезна. Что я нужна. Что, несмотря на весь ужас, который меня окружал, я делаю что-то важное. Это было единственным, что удерживало меня от полного падения в бездну отчаяния. – Ты должна помнить, Анжелика, – сказала Ава, глядя мне прямо в глаза, и ее взгляд, казалось, проникал сквозь меня, обнажая все мои сомнения. – Ты – одна из немногих, кто понимает всю важность нашей работы. Мы делаем то, что должны. Для спасения человечества. Это наша главная миссия. Я кивнула, соглашаясь с каждым ее словом. Она права. Она всегда права. Мы делаем то, что должны. Ради общего блага. Ради будущего, которое, возможно, будет существовать только благодаря нашим жертвам. – Я знаю, что тебе тяжело видеть это, – продолжила Ава, кивая на иммунов, чьи бледные лица были теперь едва различимы в холодном свете. – Ты не статуя, дорогая. Но это необходимо. Мы не можем позволить себе быть сентиментальными. Не сейчас. Не на этом этапе. На кону – судьба всего мира. Всего, что нам дорого. Я молчала. Я смотрела на спящие лица иммунов. На тонкие трубки, высасывающие из них жизнь. Чувствовала… жалость? Да, наверное, жалость. И что-то еще, что-то глубоко внутри, что отчаянно хотело кричать «Нет!» Но я не кричала. Я лишь стискивала зубы. – Ты – сильная, Анжелика, – сказала Ава, и ее цифровая рука поднялась, словно собираясь коснуться моего плеча. Она прошла сквозь меня, как сквозь дым, не оставляя и следа. Это было сделано по инерции, не более того – привычный жест. – Ты справишься. Ты должна справиться. Мы все на тебя рассчитываем. Весь ПОРОК рассчитывает на твое мужество. Призрачное прикосновение придало мне сил. Хотелось верить, что она права. Хотелось верить, что я сильная. Что я выдержу. – Я не подведу вас, Ава, – сказала я, глядя ей в глаза, и на этот раз мой голос был твердым, как сталь. – Я сделаю все, что в моих силах. Все, что необходимо. – Я знаю, что ты сделаешь, – ответила она, и на ее губах появилась едва заметная, идеальная улыбка. – Ты – моя гордость. Ава отпустила несуществующую руку с моего плеча. На мгновение ее голограмма качнулась, словно изображение в старом телевизоре. Затем она села на стул, который находился в кабинете доктора Пейдж, в тысячах километров отсюда, на самом деле находясь лишь в воображении. – Продолжай работать, Анжелика, – произнесла она, и ее глаза, казалось, просматривали документы, лежащие на столе в ее реальном кабинете. – И помни – я всегда рядом с тобой. Мы всегда рядом. И она исчезла. Просто выключила камеру, оборвав соединение. Голограмма мгновенно рассыпалась на миллиарды искр света, оставив меня одну в холодном, стерильном помещении, наполненном гулом аппаратов и запахом дезинфекции. Но теперь к нему добавился еще один привкус – привкус той самой гордости, которую Ава так умело поселила в моей душе. Гордости, что была ловушкой. Образ Авы растворился в воздухе, оставив после себя лишь холодную, давящую пустоту. Гудение аппаратов стало громче, монотоннее, проникая прямо в кости. Запах дезинфекции теперь казался еще более едким, заглушая даже мои собственные мысли. Я снова посмотрела на иммунов. На спящих парней и девушек. На детей. Их лица были почти прозрачными, тонкие вены проступали под кожей, словно синие нити. На всех, кто отдавал свою кровь. Свою жизнь. Ради нас. Внутри что-то сжалось. Стальное кольцо сдавило грудь, не давая сделать полноценный вдох. Знакомый, противный привкус – страха, отвращения, чего-то еще, чему я не хотела давать название. Вдруг… если бы у меня была возможность, я бы их освободила. Выпустила бы на свободу. Позволила бы им жить своей жизнью. Увидеть солнце. Почувствовать дождь. Бред! Я резко мотнула головой, словно пытаясь стряхнуть с себя эту грязную, опасную мысль. Что за глупости лезут в голову? Я схожу с ума? Поддаюсь сантиментам, как и предполагала Ава? Нет. Нельзя. Это слабость. ПОРОК не прощает слабости. Я не могу этого сделать. Я не имею права. Я знала правила. Они вбиты в меня. Вжиты в каждый нейрон. Они – иммуны. Не просто люди. Они – собственность ПОРОКа. Ценная. Единственная в своем роде. Они – ключ к спасению мира. Без них нет нас. Я никого из них не знаю. Они мне никто. Чужие. Просто… единицы в отчете. Койки, подключенные к трубкам. Это все ради благих целей. Так говорил ПОРОК. Так говорил весь мир. Я должна думать о большем. О будущем человечества. О миллиардах, что умирают от Вспышки. Эти четверо – лишь малая часть. Незначительная. Жертва ради спасения. Я заставила себя отвернуться. Сжала кулаки, ногти впились в ладони. Костяшки побелели. Ноги словно налились свинцом, но я заставила себя сделать шаг. Потом еще один. Медленно. Тяжело. К выходу. Но перед тем, как покинуть «Станцию Передачи», я бросила последний взгляд на иммунов. Мои глаза цеплялись за их лица, за их спящие, безмятежные позы, за тонкие шеи, словно ждущие чего-то. Чем они все это заслужили? Этот вопрос был как заноза в мозгу, острая и ноющая. Их жизнь и так не сахар. Сначала – Вспышка, смерть близких. Хаос, паника. Затем их нашли, проверили. И посадили под жесткий надзор ПОРОКа. Их держали как ценный скот. Как эксперимент. Затем был Лабиринт. Гребаный Лабиринт. Все эти ловушки, все эти смертельные испытания, которые, как нас уверяли, должны были помочь найти лекарство. Мучения. Страх. Каждый день. И казалось бы, все. Конец. Они наконец-то могли выдохнуть. Ошиблись. Это не конец. Это лишь начало нового круга ада. Жаль только, этот этап они не смогут пережить. Из них выкачают все. Кровь. Мозговую жидкость. Силу. Надежду. Все до последней капли. А когда не останется ничего, их выкинут. Как израсходованный материал. Никто даже не вспомнит их имен. Их лиц. Их страданий. Просто очередная строка в отчете: «Объект выведен из эксплуатации». У этих детей нет будущего. И эта мысль, холодная и ясная, пронзила меня насквозь. Неизвестно, есть ли оно у кого-либо из нас. Внутри ПОРОКа.

***

Выхожу из главного здания. Тяжелая металлическая дверь с характерным шипением закрывается за спиной, отсекая гул аппаратов и мертвый свет. На улице темно, пронзительно холодно, и морозный воздух резко обжигает легкие, словно глоток чего-то жгучего и дикого. На мгновение мне кажется, что это свобода. Чистый, без примесей дезинфекции и металла воздух. Но свободы ли? Или просто очередная иллюзия, хитроумно подброшенная ПОРОКом, чтобы держать нас на коротком поводке? В голове – хаос. Слова Авы, их ледяная, безупречная логика, все еще звучат в ушах, смешиваясь с молчаливыми криками иммунов. Их лица. Лицо той девушки, с вороньим цветом волос, которое на мгновение показалось мне знакомым, слишком знакомым. И взгляд. Взгляд Томаса, который я поймала – взгляд, полный невысказанных вопросов, подозрения и чего-то еще, что я не могла расшифровать. Все смешалось в какую-то непонятную, липкую кашу, которая застряла в черепной коробке, угрожая взорвать ее. Нужно все обдумать. Нужно прийти в себя. Домой идти не хочется. Моя комната, расположенная в одном из жилых блоков ПОРОКа, – это просто еще одна стерильная коробка. Там меня ждет только пустота. Одиночество. И воспоминания, которые будут мучить меня всю ночь, приходя в самых жутких снах. Сны о прошлом. Сны о жертвах. Сны о том, что я сама становлюсь частью этого ужаса, и из меня выкачивают последнюю каплю жизни, как из тех иммунов, только другим образом. Я тяжело вздыхаю, и облачко пара вырывается изо рта, мгновенно растворяясь в темноте. Решаю пойти на крышу. На ту самую крышу. Мои шаги гулко отдаются по заснеженным улицам, мимо серых, однотипных зданий, которые ПОРОК построил после Вспышки. Здесь нет цвета, нет жизни. Только функциональность и уныние. Я направляюсь в старый район. Туда, куда редко заходят сотрудники ПОРОКа, туда, где город еще сохранил свои шрамы. Среди руин и заброшенных зданий, искореженных временем и стихией, есть одно место, которое я люблю больше всего. Крыша заброшенного небоскреба. Один из немногих уцелевших осколков прошлого. Я прохожу мимо почерневших остовов некогда жилых домов, мимо покосившихся стен, на которых виднеются выцветшие граффити, созданные теми, кто жил здесь до. Воздух здесь не такой чистый, как в центре ПОРОКа. Пахнет пылью, сыростью, разрухой. Запах свободы. Или… ее призрак. Наконец, я достигаю своей цели. Фасад небоскреба частично обрушился, обнажая арматуру, торчащую как сломанные кости. Я знаю каждый изгиб этого пути, каждую обвалившуюся ступеньку, каждый опасный выступ. Поднимаюсь вверх по винтовой лестнице, которая чудом уцелела, цепляясь за проржавевшие перила. Дыхание сбивается, мышцы горят, но я не останавливаюсь. Мне нужно туда. Последний пролет. Я выхожу на крышу. Ветер здесь сильнее, свистит в ушах, забираясь под одежду. Но я не чувствую холода. Только облегчение. Отсюда открывается потрясающий вид на звездное небо. Мириады звезд рассыпаны по черному бархату, яркие, мерцающие, невероятно далекие. Здесь, наверху, шум ПОРОКа заглушен, городские огни кажутся лишь тусклыми точками внизу, а над всем этим – бескрайний космос. В детстве мы часто приходили с отцом на похожую крышу, только она была на другой стороне города. Он был учителем, до того как Вспышка все изменила. Он рассказывал мне о созвездиях, о планетах, о далеких галактиках, о Черных дырах и квизарах. Его глаза горели, когда он говорил о Вселенной. Он говорил, что космос – это бесконечная загадка, которую нам никогда не разгадать до конца. Что он всегда будет оставаться за гранью нашего понимания. И в этом была его красота. Тогда я верила ему. С восторгом слушала каждую его историю. Сейчас… Не знаю. Не уверена. Мне кажется, что в нашем мире гораздо больше загадок, чем во всем космосе. И самые страшные из них скрываются не в далеких туманностях, а здесь, внизу, под тонкой оболочкой бетона и стали, в холодных коридорах ПОРОКа. В сердцах людей, которые верят, что спасают мир, уничтожая его по частям. И в моем собственном сердце, которое все еще пытается найти ответ. Ветер на крыше пронизывал до костей, пробираясь под одежду, выстужая легкие. Ледяные иглы впивались в кожу, но я не обращала внимания. Привыкла. Привыкла к холоду, к боли, к тому, что все вокруг казалось лишь очередной попыткой ПОРОКа сломить меня. Я подошла к самому краю крыши, где металлическая ограда была сломана, открывая зияющую пустоту внизу. Прищурившись, подняла взгляд вверх. Звезды сегодня были особенно яркие, бесчисленные бриллианты. Они словно пытались дотянуться до меня, притянуть к себе, обещая покой и забвение. На мгновение я забыла обо всем. О Аве, ее ледяных словах и безупречной лжи. О ПОРОКе, его давящих стенах и бездушных правилах. О иммунах, их бледных лицах и обреченных жизнях. Есть только я и звёзды. И тишина. Необыкновенная, глубокая тишина, которую так редко можно было найти в этом мире, полном шума и боли. Вдруг я заметила движение. Едва уловимый силуэт вдали, у противоположного края крыши, где стояли остатки какой-то старой вентиляционной шахты. Кто-то еще здесь? Мое сердце, только что успокоившееся, снова забилось быстрее, отдаваясь глухим стуком в висках. Сначала я хотела уйти. Просто тихонько спуститься вниз, не замеченной. Не хочу ни с кем разговаривать. Хочу побыть одна. С моими мыслями, с моими сомнениями, с моей ноющей совестью. Но потом остановилась. Мои ноги словно приросли к бетону. Это моя крыша. Мое место. Я нашла его первой. Почему я должна уходить? Почему должна уступать свое убежище? Решила подойти ближе. Любопытство, это проклятое, опасное качество, которое ПОРОК так старательно пытался вытравить из всех нас, взяло верх. Оно всегда было моим слабым местом. Я шла медленно, стараясь не шуметь, чтобы шаги не выдали моего присутствия. Каждый шорох, каждый скрип ветра казался оглушительным. Сердце начинало биться быстрее, словно предчувствуя что-то неизбежное. Я подходила ближе и видела… Мужчина стоял спиной ко мне, его фигура темным пятном вырисовывается на фоне звездного неба. Смотрит на звезды, точно так же, как я всего несколько минут назад. Знакомая фигура. Слишком знакомая. Где-то я его видела. Эта широкая спина, эти плечи. Я подошла совсем близко. И замерла. Вдох застрял в горле, дыхание перехватило. Не верю своим глазам. Не может быть. Этого не может быть. Мозг отказывался принимать то, что видели мои глаза. Передо мной стоял… Галли. Открыла рот, чтобы что-то сказать, но не смогла вымолвить ни слова. Меня парализовало. Шоком. Ужасом. Надеждой. Галли? Но как? Ведь он… умер. Я своими глазами видела, как Минхо пронзил его копьем. Я видела, как он падает на землю, как кровь растекается по каменным полам лаборатории. Я видела его мертвые, пустые глаза, в которых погасла вся ярость и злость. Он был мертв. Что происходит? Это сон? Один из тех кошмаров, которые преследовали меня каждую ночь? Галлюцинация, вызванная усталостью, стрессом и чувством вины? Или… что-то другое? Что-то, что ПОРОК мог бы объяснить своими изощренными экспериментами? Я стояла и смотрела на него, как на привидение. Не могла поверить в то, что видела. Мои ноги отказали бы, если бы я попыталась сделать хоть шаг. Галли не замечал меня. Он стоял неподвижно, словно статуя, высеченная из камня и мрака. Его взгляд был направлен в небо, туда, где сияли звезды, точно так же, как мои. Его лицо… изменилось. Оно стало более суровым, более угрюмым, чем я его помнила. Линии вокруг рта стали глубже, взгляд казался более уставшим, но в то же время более острым. На щеке, почти у скулы, виднелся длинный, рваный шрам, которого раньше не было. Он пересекал его лицо, как метка. И это заставило меня окончательно убедиться – он жив. Это точно он. Он прошел через что-то странное. Но Галли жив! Как это возможно? Что случилось? Что произошло после того, как Минхо «убил» его? Как он оказался здесь, в самом сердце ПОРОКа, на этой крыше? Эти вопросы роились в моей голове, словно пчелы в улье, каждая из них жалила, требуя ответа. Я должна узнать правду. Мне нужно знать. Но как? Что мне сказать? С чего начать? «Привет, Галли, ты разве не должен быть мертв?» Это звучало бы безумно. Я стояла и смотрела на него, боясь пошевелиться. Боясь нарушить эту тишину. Боясь, что он исчезнет, как мираж, как только я попытаюсь до него дотронуться. Боясь, что эта невероятная реальность окажется лишь болезненным порождением моего разума. Но он стоял передо мной. Живой. Настоящий. Галли. И в этой немой встрече, на краю мира, под сиянием звезд, я почувствовала, как между нами, словно невидимая нить, натягивается что-то. Что-то новое. Что-то, что могло быть как спасением, так и еще одной ловушкой. Я стояла, затаив дыхание, наблюдая за ним. Сейчас я чувствовала себя охотником, выслеживающим дичь. Но дичь – это он. Галли. Живой призрак из прошлого, который перевернул с ног на голову все мои представления о реальности, разрушил все, что я думала, что знала. Я приглядывалась к нему, стараясь уловить каждую деталь, каждую мельчайшую перемену. Каждая черточка его лица – словно ожог на моей памяти, оживавший с каждым мгновением. Он изменился. Стал… другим. Более взрослым, что ли. Возмужал, словно годы скитаний, которых, по логике, у него быть не должно было, оставили свой отпечаток на его лице, высекли новые, более глубокие линии. Черты заострились, подбородок стал более волевым, взгляд – более пронзительным, в нем читалась некая глубина, которой раньше не было, лишь ярость и недоверие. Но, несмотря на все эти перемены, в нем все еще узнавался тот самый Галли, которого я знала. Упрямый. Подозрительный. Возможно, жестокий в своих суждениях, но в то же время… по-своему справедливый. Он всегда ставил правила выше всего, даже если эти правила были ложными. Он вырос. Стал выше, шире в плечах, чем я его помнила. Его тело, словно выточенное из камня, излучало силу и уверенность. Он всегда был крепким, но теперь в его осанке, в его неподвижной фигуре чувствовалась какая-то монументальность. Но было и то, что настораживало. Болезненная бледность кожи. Словно он долгое время был лишен солнечного света, провел месяцы или даже годы в темноте. И взгляд… в нем поселилась какая-то тревога, какая-то потерянность, которую я раньше не видела, заглушенная яростью. Теперь же ярость была лишь поверхностной маской для чего-то более глубокого и мрачного. Мой взгляд скользнул вниз. Заметила перевязку на его руке. Белый бинт контрастировал с темной тканью грубой куртки, которую он носил. Свежая рана? Или старая, которая никак не заживет? Это подтверждало, что он жив. Не призрак. Живой человек, который сражался. Присматривалась к его движениям. Они стали более плавными, более осторожными. Словно он постоянно находится в состоянии боевой готовности, в любой момент ожидая нападения. Его голова слегка повернута, ухо прислушивается к шуму ветра, к еле слышным звукам города внизу. Инстинкты выживальщика, обостренные до предела. И еще… Он выглядел болезненно. Его плечи были слегка ссутулились, хотя и сохраняли свою мощь. Походка, которую я приметила, когда он, кажется, подошел к краю крыши, была тяжелой, словно он нес на себе непосильную ношу. Не только физическую, но и нечто гораздо более тяжелое, что давило на него изнутри. Но, несмотря на все это, он все еще привлекателен. Даже более, чем раньше. В его лице появилась какая-то мужественная, мрачная красота. Красота, закаленная в боях и потерях, в отчаянии и сопротивлении. Это была не та наивная привлекательность мальчишек Лабиринта, а нечто глубокое, магнетическое, сформированное страданием. Он был как сложный, изрезанный шрамами монумент, притягивающий взгляд. Я не могла отвести от него взгляд. Он словно магнит притягивал меня к себе, приковывал мои глаза к своей фигуре. И в то же время – пугал. Пугал своей воскресшей реальностью, тем, что он может знать, тем, что он пережил. Кто он теперь? Что он здесь делает, в самом сердце ПОРОКа? Что ему нужно? Какова его цель? Эти вопросы крутились в моей голове, не давая покоя, требуя ответов. Я должна узнать правду. Мне это жизненно необходимо. Но сначала… Нужно собраться с силами. Сделать глубокий вдох, почувствовать холод, рассеивающий туман в моей голове. Нужно успокоить дрожь в коленях, которая, несмотря на всю мою внешнюю выдержку, била по телу. Нужно придумать, что ему сказать. С чего начать этот невозможный диалог с человеком, который должен был быть мертв. Наконец, Галли поворачивается. Не медленно, не плавно, а резко, всем корпусом, словно хищник. Его взгляд прожигает насквозь, темно-синие глаза, в которых когда-то плескалась ярость и преданность своим правилам, теперь уставились на меня. Он смотрит в упор, словно пытаясь разглядеть мою душу, пронзить ее насквозь. Но в его глазах – пустота. Он не узнает меня. Ни единой искорки узнавания, ни тени воспоминания. Только настороженность. Оборонительная поза. Я не спешу раскрывать карты. Какая-то извращенная часть меня, возможно, та, что унаследовала любопытство от отца, а может, просто инстинкт выживания, который заставлял меня анализировать каждую угрозу, взяла верх. Интересно посмотреть, что будет дальше. Интересно узнать, что он помнит. Или не помнит вовсе. ПОРОК умеет стирать память. Я это знаю не по наслышке. — Я часто здесь бываю. Люблю смотреть на звезды, — говорю я, и мой голос кажется чужим в этой оглушительной тишине, нарушаемой лишь свистом ветра. Не знаю, зачем говорю все это. Это звучит глупо, почти как оправдание. Но пусть так. Лучше, чем не сказать ничего и дать ему повод для еще большей подозрительности. Галли легонько кивает головой в сторону, едва заметным движением, словно принимая эту информацию, но не придавая ей особого значения. Он не убирает своего настороженного взгляда, его глаза продолжают сканировать меня. Мы молчим. Напряжение висит в воздухе, плотное, почти осязаемое. Он не продолжает беседу, а я не знаю, что могу ему еще сказать, что не выдаст меня или не покажется подозрительным. В голове крепко держится… Скорее, сама держится, без моего желания, мысль, что этот Галли меня не знает. Когда я стою вот так перед ним, когда смотрю на него, когда делаю шаг к нему, он следит за моими движениями лишь потому, что я потенциальная угроза. А вдруг я сделаю рывок, вдруг попытаюсь столкнуть его с крыши? Я этого не сделаю, конечно, но откуда ему знать, чего от меня ожидать? Откуда ему знать, что я не захочу этого? Что я не враг? И я сама не уверена, что я ему не враг. Все, кто выходит из Лабиринта, становятся врагами или пешками в руках ПОРОКа. И что он не захочет столкнуть меня с крыши. В его глазах есть та же опасность, что и раньше. Возможно, даже больше. И всё же, сама не зная зачем, я спрашиваю тихо, почти шепотом: — Могу сесть? — Звучит слишком грубо. Слишком резко. Слишком властно для той ситуации, в которой я оказалась. Я так не хотела, просто привыкла так. Привыкла отдавать распоряжения, привыкла, что меня слушают. ПОРОК приучил. Он смотрит на меня изучающе, его взгляд задерживается на моем лице, словно он ищет какие-то скрытые мотивы, какие-то намеки на ложь. Затем, неожиданно, он делает легкий жест рукой – жест, который можно было бы принять за разрешение, а можно и за равнодушие. — Ладно, — говорит он, и его голос грубее, чем я помню, словно его голосовые связки долго не использовались. Хрипловатый, низкий тембр. Он отворачивается к виду с небоскреба, снова погружаясь в свой молчаливый мир. Но я вижу, как он поглядывает на меня боковым зрением. Словно тень. Пожалуй, резких движений в его сторону делать не стоит. Не стоит нарушать это хрупкое перемирие, если это вообще можно так назвать. Я осторожно опускаюсь на холодный бетон, стараясь не делать шума, оставляя между нами достаточное расстояние. Не слишком близко, чтобы не показаться навязчивой, но и не слишком далеко, чтобы не упустить ни одного его движения, ни одного вздоха. Мы молчим. Ветер воет, словно призрак, проносясь между обломками зданий, завывает в пустых оконных проемах. Внизу раскинулся город, но это не тот город, который можно увидеть на открытках из прошлого. Это город руин и отчаяния. Город, где выживают сильнейшие. Город, где надежда умирает последней, а если и умирает, то втихаря, без криков и безмолвных прощаний. И я сижу рядом с человеком, который, как и я, пережил его худшие кошмары. И это молчание, полное невысказанных вопросов и невыносимой химии прошлого, становится все тяжелее. Я все еще сидела на холодном бетоне, Галли стоял чуть поодаль, и эта невидимая стена между нами, стена молчания и недоверия, казалась все толще. Мой взгляд скользнул по звездам, но мысли были далеко от них. Вспоминала свой разговор с Авой. Ее слова о долге, о преданности, о спасении человечества, произнесенные с такой убежденностью, что любой поверил бы. Вспоминала лица иммунов, бледные, измученные. Их глаза, полные страха и непонимания, которые преследовали меня. Вспоминала палату Терезы. Ее тело, обездвиженное, сломленное. И боль, которую я ей причинила. Чувство вины разъедало меня изнутри. Что я делаю? Разве это и есть спасение? Разве это и есть справедливость, о которой так любят говорить в ПОРОКе? Разве это и есть то будущее, о котором я мечтала в детстве, когда отец рассказывал мне о звездах? Сомневаюсь. Теряюсь. Разочаровываюсь в себе. В ПОРОКе. Во всем. И понимаю, что все это – лишь иллюзия. Ложь, в которую я так долго верила, в которую меня заставили поверить. Красивая обертка для ужасной правды. Глупо все выходит, конечно. — Я так устала сегодня, — слова вырвались раньше, чем я успела их остановить. Шепот, едва слышный в вое ветра. — Понимаю, — его голос, хриплый и низкий, прорезал тишину. Коротко, без лишних эмоций, но в нем не было и осуждения. Я резко обернулась на него. Неужели я сказала это вслух? Неужели он услышал мою слабость? Вздохнула, тяжко, до боли в груди. Снова молчание. Но теперь оно было немного другим. Не такое враждебное, как раньше. Возможно, Галли не воспринимал меня как непосредственную угрозу. А мне так захотелось вдруг поговорить. Все ему рассказать. О давлении Авы, о кошмарах, о сомнениях. Всем поделиться. А потом… потом спрыгнуть с этого самого небоскреба – не знаю, глупости. Это всего лишь усталость. Обычно, когда я выматываюсь, рядом Ава. Ну, не то что бы всегда, нечасто, но и не редко. Ее голограмма появлялась, чтобы напомнить мне о долге, о важности, о том, что я «незаменима». И все же так не хочется нагружать ее своими проблемами… Она этого не заслуживает. Моя милая, прекрасная Ава, которая не знает ни жалости, ни сомнений. Я подняла взгляд вверх. Да, звезды. Мои любимые звезды. Одна звезда побольше, другая – поменьше, третья повисла где-то сбоку, чуть ли не касаясь горизонта. Я следила за ними, пытаясь найти в их холодном свете хоть какой-то смысл. Ложусь на спину, прямо на холодный, пыльный бетон. В моменте осознаю, что спина теперь будет грязная, возможно, даже простужусь, но не останавливаюсь. Знаю, что буду сама себя за это потом ругать, Ава бы точно отчитала меня за такую беспечность, но сейчас… Сейчас мне это нужно. Нужен этот прямой контакт с холодом, с реальностью, чтобы почувствовать себя живой. — Красиво, — произношу я, вглядываясь в бездну. — Красиво, — он кивает. Но я вижу, что его взгляд направлен не на звезды, а куда-то вдаль, за горизонт, словно он видит что-то, чего не вижу я. — Знаешь созвездия? Я качаю головой. — Относительно. Знаю их названия, некоторые самые известные. Но не помню, как они выглядят. Все эти линии и точки, которые связывают их воедино… Они ускользают. Галли издает короткий, почти пренебрежительный звук. — Вот всегда так. Я поднимаю на него бровь. — Что ты имеешь в виду? Он поворачивается ко мне. В его глазах все еще нет узнавания, но появляется что-то вроде недовольства, привычной ему ворчливости. — Ненавижу человеческую память. Она всегда позволяет тебе запомнить половину, даже меньше половины того, что ты увидел и узнал. А другое просто истребляет. И ладно бы она просто молча отсекала половину, так она оставляет тебе гадкое, очень стойкое ощущение того, что ты что-то забыл. Чувство, что чего-то не хватает, чего-то важного. И ты переживаешь, думаешь, а вдруг это важно? Вдруг это то, что могло бы все изменить? Я киваю, его слова отдаются эхом в моей душе. Он сам будто описывает то чувство, что не покидает меня с момента, как я попала в ПОРОК. Постоянное ощущение потери, пробелов. — А вдруг нет? — спрашиваю я, почти шепотом. — Может, и нет, — он пожимает плечами. — И все же бесит. Эта беспомощность. Перед тем, что высасывается из тебя против твоей воли. Мы молчим. Я все разглядываю звезды, пытаясь ухватиться за их постоянство, за их вечную красоту, а потом высказываю то, что не собиралась высказывать, слова просто вырываются из меня, как крик души. — Да, мне тоже не нравится забывать. И не люблю видеть, как что-то забывают другие. Как стираются жизни, воспоминания. Он молчит, словно обдумывает мои слова. Чувствую его взгляд на себе, изучающий, пронзительный. Словно он пытается разгадать, что скрывается за моими словами, за моей внезапной откровенностью. Его глаза сканируют меня, пытаясь найти трещины в моей маске. Внутри все сжимается от страха. Не знаю, зачем я это сказала. Зачем открылась перед ним, этим незнакомцем из моего прошлого, который меня не помнит? Зачем показала свою слабость? Может быть, я схожу с ума. Может быть, я просто устала от всего этого. Может быть, я просто хочу, чтобы кто-то понял меня. Хоть кто-то, кто прошел через то же самое или через что-то похожее. И в этом молчании, под холодными звездами, между нами, двумя потерянными душами, начала формироваться странная, хрупкая связь. Едва я договорила, как Галли резко поворачивается ко мне. Его движения стали менее агрессивными, но все еще были быстрыми, решительными. Он садится на холодный бетон совсем рядом, настолько близко, что я чувствую жар его тела, даже сквозь слои одежды. Расстояние между нами сократилось до опасной черты, но я не отодвигаюсь. Он смотрит на меня долгим, пристальным взглядом, который теперь кажется менее враждебным, но более любопытным, и в нем проскальзывает что-то, похожее на понимание. — Что ты имеешь в виду? — спрашивает он тихо. Его голос уже не такой хриплый, но все еще низкий. В нем чувствуется необузданная сила. Я молчу. Не знаю, как ответить. Не знаю, что ему сказать. Мои слова о «забывании и «стирании жизней» вырвались на эмоциях, а теперь мне приходится объясняться, и это пугает. — Ты тоже что-то забыла? — спрашивает он, его голос звучит мягче, чем раньше, в нем нет прежней резкости, лишь настороженное участие. Это заставляет меня поднять на него взгляд. Сглатываю слюну. В горле пересохло. Приходится признаваться, открывать еще одну часть себя. — Да, — отвечаю я, голос дрожит. — Многое. Почти все, что было до... До того, как я сюда попала. — И это тебя мучает? — спрашивает он, его взгляд не отрывается от моего лица, словно он ищет подтверждение моих слов в каждом нервном тике. Киваю. — Очень. Это как часть меня, которую у меня отобрали. И я не знаю, что это была за часть. — Я понимаю, — говорит он, и на его лице появляется странное выражение. Что-то между горечью и смирением. — Я тоже многое забыл. Но я стараюсь не думать об этом. Иначе можно сойти с ума. А нам это не нужно, верно? У нас и так хватает безумия. — А как ты справляешься? — спрашиваю я, чувствуя, как этот разговор становится все более личным, все более интимным. — Как ты живешь с этим? С постоянным ощущением пробелов? Он вздыхает, этот звук кажется очень старым, очень уставшим. — Просто живу. Что еще остается? Стараюсь не зацикливаться на прошлом. Оно все равно уже не мое. Стараюсь смотреть в будущее. Если оно вообще есть. — Но что, если в будущем нет ничего хорошего? — спрашиваю я, и в моем голосе звучит отчаяние, которое я так долго подавляла. Эта мысль не дает мне покоя, преследует каждую ночь. Он молчит. Смотрит на звезды, которые теперь кажутся не такими далекими, а совсем близкими, почти осязаемыми. На его лице проскальзывает тень. — Тогда нужно создавать что-то хорошее самому, — говорит он наконец, его взгляд возвращается ко мне, и в нем появляется какая-то твердость, новый огонек. — Как? — спрашиваю я, почти не веря в возможность такого. ПОРОК не дает такой свободы. — Не знаю, — отвечает он, пожимает плечами, но в его движении нет безнадежности, лишь признание сложности задачи. — Но нужно пытаться. Каждый день. Иначе какой смысл? — Это трудно, — я чувствую, как слезы подступают к глазам, но я не позволяю им пролиться. Не перед ним. — Знаю. Но это единственный выход. Иначе мы просто станем еще одним именем в их отчетах. И ничем не будем отличаться от тех тварей, что бродят за стенами. Снова молчим. Ветер усиливается. Он воет, как раненый зверь, обнимая нас холодом, проникая до самых костей. Я чувствую этот холод. Не только телом, но и душой. Но в то же время, рядом с Галли, в этом молчании, в его неожиданной откровенности, я чувствую что-то, что согревает. Его слова заставляют меня задуматься. А у меня есть выбор? Я действительно могу что-то изменить? Или я просто марионетка в чужих руках, которую Ава дергает за ниточки, заставляя плясать под свою дудку? Я всегда считала себя важной, необходимой, но что, если это тоже иллюзия? Не знаю. Но рядом с ним, на этой крыше, под равнодушными звездами, мне казалось, что, возможно, впервые за долгое время, я не одна со своими вопросами. И это было опасно. И притягательно. Я сидела рядом с ним на холодном бетоне, и время словно остановилось. Мне с ним было интересно. Забывала обо всем, что планировала обдумать. Забывала о ПОРОКе, о Аве, о своих обязанностях, о бесконечной гонке за выживанием. Есть только я и Галли. И ночное небо над нами, мириады звезд, казавшиеся теперь ближе и теплее. В какой-то момент я ловлю себя на мысли, что любуюсь им. Мой взгляд скользит по его сильным, мозолистым рукам, которые лежат на коленях, сжатые в кулаки. По его мужественному лицу, освещенному бледным светом луны. По его пронзительному взгляду, который теперь устремлен в бесконечность космоса, но я чувствую его присутствие рядом, почти осязаемо. Испуганно отвожу взгляд, чувствуя, как жар приливает к щекам. Что со мной происходит? Я не должна этого чувствовать. Я – часть ПОРОКа, ученый, исследователь. Эмоции – это слабость. Особенно такие. Я не должна позволять себе привязываться. Не должна испытывать… такого. Но что-то в нем меня притягивает. Эта его упрямая сила, эта молчаливая стойкость, эта грубоватая честность, которая так отличалась от полированной лжи ПОРОКа. И я ничего не могу с этим поделать. Он – живое напоминание о мире, который был до этого кошмара. — Уже поздно, — говорит он вдруг, нарушая нашу тишину, его голос низкий, хрипловатый. Он поворачивает голову и смотрит на меня. — Мне пора идти. Внутри что-то обрывается. Я не хочу, чтобы он уходил. — Куда? — спрашиваю я, и вопрос вырывается слишком резко, слишком отчаянно. Он замолкает на мгновение. Его взгляд снова устремляется вдаль. Словно он взвешивает свои слова. — Это не имеет значения, — говорит он. — Просто... мне нужно уйти. Есть дела. Он начинает подниматься, его тело напрягается, мышцы играют под одеждой. Он поворачивается, чтобы уйти. В этот момент я понимаю, что если он уйдет сейчас, то я могу больше никогда его не увидеть. — Мы еще увидимся? — спрашиваю я, и мой голос звучит так, словно я молю о чем-то очень важном. Он останавливается. Стоит спиной ко мне, его плечи напряжены. Затем медленно поворачивает голову, смотрит на меня долгим, пристальным взглядом. В его глазах снова появляется та самая настороженность, которую я видела в нем раньше. — Я не знаю, — говорит он. Его голос теперь твердый, лишенный какой-либо мягкости. — Все зависит от обстоятельств. От того, как повернется мир. Он уже сделал несколько шагов к выходу, к той дыре в парапете, через которую я поднялась, когда вдруг, словно не по своей воле, произношу. Слова, которые крутились на языке, но которые я запрещала себе говорить. — Хорошо, что ты выжил, выздоравливай, Галли! Слова срываются с языка прежде, чем я успеваю их обдумать. Словно их кто-то вытолкнул из меня, как пробку из бутылки. В этот момент я понимаю, что совершила огромную ошибку. Галли замирает на месте, будто пораженный током. Застывает, как каменная статуя. Медленно оборачивается ко мне. В его взгляде больше нет усталости и грусти, нет даже той легкой тени понимания, которая проскочила в его глазах ранее. Только настороженность, которая превращается в открытое… подозрение. Его глаза сужаются, в них зажигается прежняя, опасная искра. Он смотрит на меня, словно видит впервые. Словно пытается понять, кто я такая и откуда, черт возьми, знаю его имя. Мое имя – это одно. Его имя – совсем другое. Но я не жду его реакции. Осознавая, что сделала что-то непоправимое, я вскакиваю. Просто ухожу, не дожидаясь его слов, его вопроса, который обязательно последует. Бегу прочь, ровно отгоняя привидение, сама не зная, зачем сказала эти слова, зачем разрушила эту хрупкую связь, что только-только начала формироваться. Оставляю его в одиночестве. Раздумывать над произошедшим. И, возможно, подозревать меня во всем самом худшем. Морозный воздух снова обжигает легкие, но теперь к нему примешивается привкус жгучего сожаления. Я все испортила.