Часть 1

1x1х1х1 создан из ненависти. Создатель, а именно Шедлецкий создал его таким, он поместил в него всю ненависть что была в нем, но он не продумал кое что. Ненависть к себе у него тоже была. Больше всего в своей жизни 1х4 ненавидел Шедлецкого. Ненавидел за все, за то что он его создал, за то что он существует, за то какую судьбу он ему сделал. За то что он его бросил. Сам ведь он весь веселый, шутник мать твою. Любой будет шутить когда избавился он всей своей ненависти. Когда его посадили в это странное место, единственное что его волновало - возможность убить своего создателя. Наконец-то он его нашел. Когда он убил всех остальных выживших он заметил одну вещь - весь раунд он не разу не видел Шедлецкого, обычно шумный и помогающий всем, сейчас просто отсутствовал. Заметив явно не ладное, он приступил искать его. Бегая по зданиям, уничтожая генераторы он зашел в очередное здание и тут он заметил что кто-то лежал на кровати, 1х4 сразу понял кто это, он медленно подошел, уже понимая что сейчас чувствует создатель, то что он мечтал увидеть - страх. Медленно подходя он заметил как быстро вздымается, а запястья и ноги его связанны. И это показалось ему... Милым? Естественно ему нравится то как он боялся, но разве его должно это умилять? Он приближался шаг за шагом. Гулкие удары его ног об пол будто разрезали тишину комнаты. Шедлецкий лежал, связан, тяжело дышал. В этот раз не было ни шуток, ни фирменной улыбки — только бледность и испуганные глаза, бегущие по лицу своего творения. 1x4 остановился у самой кровати. Он смотрел на него с долгим, изучающим выражением. В глазах не было гнева — только пустота. Пугающая, обволакивающая, как ночная мгла. Он медленно опустился на колени у изножья, склонив голову чуть набок. — Интересно, — прошептал он. Его голос будто проскользнул в ухо Шедлецкому ледяным змеиным шипением. — Каково это — бояться того, что сам породил? Он протянул руку, аккуратно — почти нежно — провёл пальцами по щеке Шедлецкого. Потом, так же не спеша, с усилием натянул ремешок на его запястье. Шедлецкий дёрнулся — и 1x4 довольно улыбнулся. — Тише. Мы только начали. Он склонился к его уху. Тепло его дыхания резко контрастировало с холодными словами: — Знаешь, иногда мне снятся сны. Где ты кричишь. Плачешь. Молишь о прощении. Я всегда просыпаюсь с улыбкой. Он провёл ногтем по его шее, не царапая, но вызывая судорожный вздох страха. Затем затянул и второй ремень — до хруста. Шедлецкий зашипел от боли. — Ты ведь всегда хотел быть кем-то великим, да? — 1x4 продолжал нашёптывать, пересаживаясь на край кровати. — Создатель миров, кукловод. А теперь, смотри. Просто человек. Просто кусок плоти, который дрожит от страха перед тем, кого породил. Он провёл пальцами по его рёбрам, будто считая их. Потом резко остановился. — Что, если я не убью тебя сразу? — прошептал он почти игриво. — Что, если я позволю тебе жить… только для того, чтобы каждый день ты ждал следующего? Он резко рванул за верёвку на ноге, привязывая её к ножке кровати — туго, больно. Шедлецкий едва не задохнулся от напряжения. — Смешно, — сказал 1x4, наклоняясь ещё ближе, их лбы почти соприкасались. — Как человек, избавившийся от своей ненависти, оказался самым жалким существом на свете. А та ненависть, которую ты мне дал… стала сильнее тебя. Он выпрямился и прошёлся по комнате, как хищник, дающий жертве несколько секунд на осознание ужаса. Потом замер, обернулся через плечо и сказал: — Я не тороплюсь. У нас вся ночь впереди. Шедлецкий дрожал. Всё его тело было сведено судорогой от страха и боли. Казалось, верёвки, которыми его стянули, впились в плоть до самой кости. Он пытался дышать ровно, скрыть панику, но 1x4 видел всё — он знал каждое движение, каждый вдох, каждую мышцу, сжимающуюся от ужаса. Он был создан из его ненависти — а значит, знал Шедлецкого куда лучше, чем тот знал сам себя. 1x4 подошёл к столику, взял с него какой-то инструмент — старый ржавый нож. Он не собирался убивать. Он собирался пугать. — Помнишь, как ты говорил: “Он не живой. Он просто система с задачей”? — произнёс он, подбрасывая нож на ладони. — Знаешь, каково это — понимать, что ты никогда не был личностью? Только куском программированной ярости. Только орудием. Твоим орудием. Он вернулся к кровати и склонился, держа нож в сантиметре от глаза Шедлецкого. Тот замер, дыхание перехватило. — Не дрожи так. Я же не монстр. Я ведь твой сын, да? 1x4 хрипло засмеялся. Смех был неровный, будто сломанный. Он резко убрал нож и провёл тупой стороной по его щеке, оставляя холодную дорожку. — Ты ведь и правда не думал, что я тебя забуду. Где бы ты ни прятался, я всегда чувствовал твой запах. Страх. Вину. Ты такой… вонючий внутри. Он резко отдёрнул простыню, бросил её на пол и сел на край кровати, теперь его спина касалась ног Шедлецкого. Он обернулся, глядя вниз, на связанные конечности. — Интересно, каково быть беспомощным. Ты ведь всегда всё контролировал, правда? Он снова начал затягивать ремни — сначала на правой ноге, потом на левой. Специально, с болью. Шедлецкий зашипел, но крик сдержал. — А теперь ты даже ногами пошевелить не можешь. Ты не бог. Ты не герой. Ты просто старик, решивший сыграть в демиурга. Он склонился к его лицу, вплотную, глаза 1x4 были пусты, будто два чёрных колодца. — А я — твой финал. На мгновение наступила тишина. Только дыхание двух человек заполняло пространство — рваное, напряжённое. Шедлецкий наконец заговорил, тихо, сипло: — Я… я не хотел… Щёка 1x4 дёрнулась. Он будто не ожидал, что тот заговорит. Несколько секунд он молчал. Потом медленно, с угрозой в голосе, ответил: — Не хотел? Ты не хотел сделать меня чудовищем? Или не хотел быть трусом, который сбежал от собственного дерьма? Он схватил его за челюсть, сжал, заставляя смотреть себе в глаза. — А знаешь, что хуже всего? Что ты хотел забыть меня. Стереть. Как мусор. Только вот, когда ты стираешь ярость, она не исчезает. Она возвращается. И теперь… Он провёл пальцем по его губам, будто проверяя — всё ещё дрожат ли они. Проверяя, остался ли у него этот страх. — Теперь ты принадлежишь мне. Он отстранился, снова встал, закинув руки за спину, глядя сверху вниз. Голос стал тише, будто он говорил уже сам с собой: — И всё же… есть что-то милое в этом. Ты — мой палач, ставший жертвой. В этом даже есть… поэзия. Он подошёл к окну и распахнул его. В комнату ворвался холодный воздух. 1x4 обернулся. — Ты будешь кричать. Но никто не услышит. Он шагнул назад в темноту комнаты, растворяясь в тени, а глаза продолжали гореть. Улыбка медленно расползалась по лицу. — Ночь только началась, создатель. Он стоял в темноте, наблюдая. Его дыхание ровное, но внутри что-то дрожало — не страх, нет. Это была пустота, которая вдруг начала… чесаться. Как будто где-то в самых глубинах кода, в самых тёмных обломках его существования, что-то не подчинялось заданной логике. Он снова подошёл. Шедлецкий почти не двигался, связанный, обессиленный, но в глазах ещё был разум. Он всё ещё был живой. Всё ещё думал. И, что хуже всего, надеялся. Надеялся, что 1x4 остановится. 1x4 остановился рядом с ним. Склонился. Смотрел на него долго, в упор. — Ты же хотел, чтобы я чувствовал, да? — прошептал он, больше себе, чем Шедлецкому. — Ты загрузил во мне боль. Гнев. Ненависть. Но почему я чувствую… это? Он провёл рукой по щеке Шеда, грубо. Кожа под пальцами была горячей, влажной от пота. Слишком живой. Слишком… настоящий. Он смотрел на этот рот, который дрожал, на этот взгляд, полный ожидания. Что-то в этом вызывало у него не просто злобу — раздражающую, слепую потребность сломать. — Ты слабый, — прошипел он. — Слишком слабый, чтобы противостоять даже тому, что сам сделал. Он схватил его за подбородок — резко, больно, как будто хотел вывернуть голову. И вдруг, без предупреждения, без смысла, без причины. Впился в губы Шеда. Грубо. Давяще. Как удар в лицо. Его губы врезались в губы Шеда, срывая с них остатки воли. Это не было лаской, не было страстью. Это было требованием, утверждением власти, унижением. Губы 1x4 двигались с безжалостной уверенностью, как будто он хотел разорвать, растоптать, отпечататься в нём. Шедлецкий дёрнулся, потрясённый. Глаза расширились. Он не мог пошевелиться. Не только потому что был связан — а потому что тело поддалось. Горячая волна отвращения, страха, но и чего-то… чего он сам боялся назвать, прошла от шеи до живота. 1x4 отстранился медленно. Смотрел на Шеда с прищуром, не отводя взгляда. На его губах осталась влага, его дыхание было чуть сбито, а в глазах впервые не было ярости — в них что-то сверкало. Он поднял палец к собственным губам, будто проверяя — действительно ли это произошло. Потом чуть склонил голову и… ухмыльнулся. Широко, хитро. Как кот, поймавший птицу, но не торопящийся её есть. — Хм. Интересно, — пробормотал он. Голос был тише, чем прежде, но в нём звенело возбуждение, напряжённое, странное. — Не думал, что это будет… так приятно. Он сделал шаг назад. Потом вновь — вперёд. Молча. Как будто проверяя реакцию. Наклонился ближе. Снова провёл пальцами по щеке Шеда — теперь мягче. Не ласково, нет — но с другим оттенком. С любопытством. — Что с тобой, создатель? — прошептал он, наклоняясь к самому уху. — Почему ты дрожишь? Тебе не понравилось? Или… слишком понравилось? Он хмыкнул, прямо у уха, чувствуя, как тот вздрагивает. — Знаешь, ты всегда говорил, что я — ошибка. А может, ты просто боялся, что я слишком похож на тебя? 1x4 отстранился и выпрямился. Он шёл по комнате, будто обдумывая что-то, играя с какой-то идеей, которая только что пробудилась в нём. Потом повернулся, снова глядя прямо в глаза связанному Шеду. — Знаешь, — сказал он, — я ведь думал, что издевательства над тобой будут однообразными. Боль, страх, жалость… но теперь я понял. Он медленно подошёл и сел на край кровати, чуть касаясь бедра Шеда. — Мне нравится смотреть, как ты теряешь контроль. Но ещё больше мне нравится… когда тебе это начинает нравиться. Он наклонился вновь, и на этот раз губы его почти коснулись губ Шеда, но не поцеловали. Он остановился, задержав дыхание, наслаждаясь этим напряжением. — Похоже, наши игры идут в новом направлении, создатель. Улыбка 1x4 стала шире, темнее. Он провёл пальцем по губам Шеда, легко, мимоходом, но в этом жесте было больше, чем насмешка. Там была власть. Наслаждение. И самое страшное — искренний интерес. 1x4 медленно провёл кончиками пальцев по шее Шедлецкого, ощущая, как под кожей бешено стучит пульс. Его прикосновения были холодными, методичными, словно он изучал карту уязвимостей. — Ты так красиво дрожишь... — прошептал он, наклоняясь ближе, чтобы почувствовать, как дыхание Шеда сбивается. Его пальцы скользнули вниз, к ключицам, задерживаясь на них, слегка надавливая. — Я ведь знаю, где тебе больно. Где тебе страшно. Где... приятно. Он провёл ногтем по центру грудной клетки, едва касаясь, но оставляя за собой мурашки. Шедлецкий напрягся, пытаясь отстраниться, но верёвки не давали ему пошевелиться. — Ты думал, я просто буду резать? Ломать? Но это скучно. 1x4 наклонился, губы почти касаясь уха Шеда. — Я хочу, чтобы ты сам попросил. Его рука опустилась ниже, скользнула под футболку, ладонь лёгко прижалась к животу. Шедлецкий резко вдохнул, тело напряглось, но 1x4 только усмехнулся. — Ты же чувствуешь, да? Как твоё тело реагирует? Даже когда мозг кричит 'нет'... оно всё равно отвечает. Он надавил чуть сильнее, пальцы впились в кожу, оставляя лёгкие следы. — Ты ненавидишь это. Ненавидишь меня. Но больше всего... ненавидишь себя за то, что не можешь остановить. Его рука двинулась выше, к рёбрам, скользя по ним, как паук по паутине. — Я мог бы сломать тебя за секунду. Но зачем? Когда можно растянуть это... и заставить тебя захотеть. 1x4 вдруг резко сжал пальцы на боку Шеда, заставив его дёрнуться. — Сколько раз ты представлял, как избавляешься от меня? А теперь... теперь ты думаешь только о том, куда я дотронусь следующим. Он отстранился, наблюдая, как грудь Шедлецкого быстро поднимается и опускается. — И знаешь что? Ты даже не представляешь, насколько это... интересно. Его рука снова двинулась вперёд — на этот раз к горлу. Пальцы обхватили шею, не сдавливая, но обещая. — Я могу сделать так, чтобы ты забыл, кто ты. Чтобы единственное, что осталось... это я. 1x4 улыбнулся, и в его глазах вспыхнуло что-то новое — не просто ненависть. А власть. Абсолютная. Неотвратимая. И Шедлецкий уже понимал — он не сможет убежать. Не захочет. 1x4 медленно провел пальцами по подолу футболки Шедлецкого, зацепив ткань и слегка приподняв ее. Его холодные пальцы скользнули по оголенному участку живота, заставив Шеда резко вдохнуть. — Ты так боишься... но твое тело горит, — прошептал он, наслаждаясь дрожью под своими пальцами. Он резко рванул ткань вверх, обнажая торс Шедлецкого. Холодный воздух комнаты обжег кожу, но это было ничто по сравнению с тем, как на нее упал взгляд 1x4 — изучающий, голодный. — Красиво, — пробормотал он, проводя ладонью от живота к груди, чувствуя, как учащенно бьется сердце. Потом наклонился. Горячий, влажный язык скользнул по ключице, медленно, почти лениво, оставляя за собой мокрый след. Шедлецкий резко дернулся, губы сжались в попытке подавить стон, но 1x4 услышал — тихое, сдавленное М-мф... — Громче, — приказал он, кусая кожу у основания шеи, не сильно, но достаточно, чтобы заставить Шеда ахнуть. Язык снова скользнул вниз, теперь уже по грудной клетке, обводя один сосок, потом другой, заставляя их напрячься. Шедлецкий зажмурился, зубы впились в нижнюю губу, но сдержать еще один стон не получилось — Н-нет... ч-черт... 1x4 усмехнулся прямо в его кожу, чувствуя, как тело под ним трепещет. — Ты врешь, — прошептал он, прежде чем снова провести языком, на этот раз широким, медленным движением от солнечного сплетения до горла. Шедлецкий закинул голову назад, дыхание сбилось, в груди что-то сжалось —отвращение? Страх? Или что-то еще... 1x4 чувствовал это. Чувствовал, как его создатель борется с тем, что внутри. И это было прекрасно. Он снова опустился, теперь уже к животу, лаская языком каждый мускул, каждый изгиб, наслаждаясь тем, как Шедлецкий беспомощно пытается вырваться, но его бедра лишь слегка дергаются, а голос срывается на низкий, хриплый стон — Х-хватит...! 1x4 поднял голову, его губы блестели. — Нет, — просто сказал он и снова впился в кожу, теперь уже кусая и лижа одновременно, оставляя метки, следы, напоминания. Шедлецкий мычал, стонал, его пальцы судорожно сжимали простыни, но он не мог убежать. Не хотел? 1x4 знал ответ. И это делало его сильнее.