"Ты живёшь с парнем, Ли"

Ли Чэён втаскивала чемодан по узкой лестнице с таким лицом, будто готова была испепелить администрацию университета одним взглядом. Кто в 2025 году заселяет по старинным спискам? Где технологии? Где логика? — Комната... 306, — пробормотала она, остановившись перед дверью с облупившимся номером. — Ладно. Новый старт. Новая я. Никого не убью. Она глубоко вдохнула, скинула с плеча сумку и открыла дверь. Секунда. Две. Мир замер. В центре комнаты, между кроватью и окном, стоял парень с полотенцем на талии и кистью в руке. Он был высоким, худощавым, с тёмными, немного растрёпанными волосами и... абсолютно не тем, кого она ожидала увидеть. — А ты... кто? — одновременно спросили они. Чэён моргнула. — Это комната 306? — холодно уточнила она. Парень медленно поставил кисть в банку с водой и кивнул. — Угу. А ты кто такая, и какого чёрта вваливаешься без стука? — Без стука? — она фыркнула. — Это моя комната. Я только что заселилась. Он уставился на неё, как на сумасшедшую. — Ну, извини, принцесса, но я тут живу уже месяц. И у меня не заказывали сожительницу. — А у меня не заказывали... вонь! — отрезала она, зажав нос. — Тут пахнет, как в заброшенной арт-студии. Серьёзно? Он склонил голову, с интересом её разглядывая. — У тебя что, аллергия на реальность? — У меня аллергия на разбросанные носки, — указала она в сторону его кровати. — И на грязные банки, засохшую краску и мужское эго. — У меня аллергия на тех, кто жалуется каждые две секунды, — буркнул он и прошёл мимо, задевая её плечом. — Вот твой шкаф. Не трогай мою сторону. Она посмотрела на шкаф. Дверца была сломана. Нет, не просто сломана — оторвана и прислонена к стене. — Это какой-то розыгрыш? — Это жизнь, — бросил он, не оборачиваясь. — Привыкай. Спустя пять минут они уже стояли внизу, перед окошком администратора. — Невозможно жить вместе, — в унисон заявили оба. Сотрудница общежития даже не подняла головы. — Комнаты переполнены. Живите. На следующей неделе переселение. Желаю удачи. Чэён повернулась к нему. — Ну что ж, Хван Хёнджин, — процедила она, прочитав его имя на папке. — Добро пожаловать в худшую неделю твоей жизни. Он усмехнулся и подмигнул. — Взаимно, Чэён. — Ты опять на моей стороне! Чэён с силой швырнула свою подушку на матрас. Хёнджин даже не моргнул. — Это не твоя сторона. Здесь нет линии. Это кровать. Она прямоугольная, — лениво буркнул он, уткнувшись в телефон. — Тогда отвали от моей половины прямоугольника! Он повернул голову и посмотрел на неё с плохо скрытым весельем. — Ты всегда такая... организованная? — Нет. Только когда живу с ходячим беспорядком. Она поправила свою пижаму и села на кровать, словно занимая территорию. Хёнджин лишь хмыкнул и пересёкся с ней взглядом. — Твои коробки всё ещё стоят у выхода. Если я ночью споткнусь, я упаду и разобью нос. И это будет на твоей совести. — Отлично, — улыбнулась она с наигранной нежностью. — Может, тогда ты перестанешь тут разгуливать в одном полотенце. Он усмехнулся, небрежно откинув волосы назад. — А ты следишь. — Я страдаю, — отрезала она. Следующий час прошёл в молчаливой борьбе за пространство: она ставила книги на полку — он убирал их, чтобы положить туда свои кисти. Она закрывала штору между их кроватями — он открывал, жалуясь на «чувство клаустрофобии». Это был ад. Стильный, высокощёкий, художественный ад. На утро, сжав зубы, Чэён пошла в душ. И вскрикнула через 10 секунд. — Ты издеваешься?! Хёнджин лениво повернул голову с подушки. — Что теперь? — У тебя в ванной есть собственная экосистема! Я нашла носок. И, возможно, новый вид грибов на плитке. — Не трогай мой носок. Он — часть инсталляции. — Что?! Он хмыкнул и вернулся к телефону, растянувшись на кровати. Торс по-прежнему был обнажён. Он выглядел так, будто вышел из рекламы мужской косметики, и, конечно, ему было всё равно. Чэён выскочила из ванной, закутанная в полотенце, и кинула грязное ведро на пол. — Я не буду жить в болоте, ясно? — А я не просил тебя становиться моей личной уборщицей, ясно? — Отлично. — Прекрасно. Через пять минут она всё-таки начала убирать. Он молча смотрел, как она оттирает раковину, щурясь. Иногда его взгляд задерживался на её лице, когда она сердито морщила нос. Иногда — на том, как она ругается вполголоса, будто забыв о его присутствии. Он не сказал ни слова. Просто достал альбом и набросал пару линий. Просто линии. Не её. Конечно, нет. Карандаш царапал бумагу медленно, с паузами — как дыхание. Хёнджин сидел, закинув одну ногу на другую, и время от времени бросал взгляд в сторону Ли Чэён. Она сидела на полу у своей части кровати, раскладывая по коробкам косметику, фотоальбом и какие-то милые безделушки. В пижаме — широкой, мятых шортах и футболке, которую точно любила, потому что она была уже немного выцветшая. Она ворчала что-то себе под нос — опять, как всегда — но он не слышал слов. Только ритм её голоса. Он запомнил его. На листе появилось: Брови — немного нахмуренные. Глаза — наблюдательные. Губы — поджаты, но мягкие. Как она может быть одновременно раздражающей и такой... интересной? — Эй, Хван Хёнджин! — вдруг прозвучало. Он вздрогнул. Пара его носков полетела прямо в него, приземлившись на грудь. — Ты серьёзно? Они были под моей подушкой! Ты мог бы хотя бы сложить свои вещи, я уже всё равно убираю! Он хмыкнул, не поднимая глаз. — Сказала та, кто хранит двадцать два бальзама для губ в одной коробке. — Это уход, — отрезала она, — а не мусор. В отличие от твоей футболки с пятном кофе с 2019 года. Он театрально передразнил: — Ты мог бы хотя бы сложить свои вещи... — И всё же, через пару минут, он действительно начал складывать. Сначала лениво, потом как будто втянулся. Спустя полчаса комната будто изменилась. Стало чище. Тише. Воздух перестал быть таким... тяжелым. Чэён открыла окно. В комнату ворвался прохладный воздух, пахнущий мокрыми листьями. Осень. — Ты с ума сошла? — пробормотал Хёнджин, натягивая худи. — И так холодно. — Здесь воняет, — просто ответила она, опираясь локтями на подоконник. Он хотел что-то сказать, но остановился, когда увидел, как свет фонаря из-за окна лег на её лицо. Она выглядела спокойной. Губы чуть приоткрыты, волосы растрёпаны, а футболка от пижамы... чуть задралась сзади. Линия её спины, тонкая кожа под рёбрами, контур бедра — ничего откровенного, но всё вместе — слишком много. Он стиснул зубы. Нельзя. Не надо. Но уже поздно. Он встал, подошёл молча. Чэён даже не обернулась, только спросила: — Что? Он опустил взгляд, взял край её футболки и, с лёгким, почти небрежным движением, потянул её вниз, прикрывая открытое. — Ты живёшь с парнем, Ли, — пробормотал он, почти шёпотом. — Следи за своим телом. Она медленно обернулась. Их взгляды встретились. На секунду — слишком долгую, слишком тихую. — Я слежу, — выдохнула она. — А вот ты... Она не договорила. Просто отвернулась обратно к окну. Он остался стоять рядом, чувствуя, как бешено бьётся сердце. И впервые за долгое время, не смог рисовать. Хёнджин вышел молча. Без комментариев, без шуток. Просто взял худи и ушёл. Чэён даже не подняла голову от телефона — "меньше его вижу, дольше живу". Прошло двадцать минут. Она только сейчас заметила, что живот урчит. Печенье, съеденное с утра, уже давно не считается за приём пищи. Когда дверь открылась, она машинально посмотрела на часы. 21:02. — Что-то долго, — пробормотала, скорее в никуда. Он прошёл к своей половине, швырнул на стол два пакета с едой и бросил: — Кафе уже закрывались. Еле успел. — А, ну ты герой, — буркнула она, продолжая листать телефон. — Кстати, — добавил он небрежно, уже разливая себе воду, — после девяти никого не выпускают и не впускают. Так что если ты вдруг думала сейчас идти поесть... Она замерла. Медленно перевела взгляд на часы. 21:02. Потом на него. Он спокойно открыл упаковку с рамёном и сел на кровать, подложив под себя подушку. — Ты издеваешься... — прошептала она. — Я даже не... Я думала потом... Он не ответил. А она, поджав под себя ноги, села на свой матрас, закутавшись в одеяло. Смотрела в одну точку. Серьёзно? Остаться голодной в первый же день... В другой стране, в другом городе... в комнате с этим придурком. — Эй, — вдруг сказал он. Она подняла глаза. И в лоб ей прилетел запечатанный ролл. Прямо аккуратно — в лоб. Он отскочил и упал ей на колени. — Что ты... — начала она, удивлённо смотря на еду. Он уже ел свою лапшу, даже не посмотрев на неё. Потом жестом указал на второй контейнер рядом. — На. Ешь. Пока не умерла с голоду и не испортила тут воздух. Она не двинулась. Он посмотрел на неё, оторвав палочки от губ: — Дура ты, Ли. Кто ж голодной остаётся в общежитии после девяти? Чэён всё ещё держала ролл, как будто это был какой-то трофей. У неё не было слов. Только странное чувство — тепло, прячащееся где-то под ребрами. Она вздохнула и медленно взяла второй контейнер с лапшой. — Я всё равно тебя ненавижу, — пробормотала она. Он усмехнулся: — Взаимно. Но под столом, на его коленях, лежала маленькая салфетка. На ней — быстрый, карандашный набросок: Её профиль. Смешной, раздражённый. С роллом на лбу. Он незаметно засунул салфетку в тетрадь. Они сидели в относительном мире. Хёнджин за столом, рисует, всё так же не глядя на неё — будто её не существует. Чэён на кровати, закинула одну ногу на другую, телефон в руке, остатки ужина рядом. Иногда она краем глаза замечала, как он слегка хмурится, когда делает линии. Наверное, опять какую-то арт-драму рисует, — подумала она. Её это не волновало. Или волновало, но не сильно. Не сейчас. Не после этой лапши. Вдруг дверь открылась без стука. — Опа, брат, ты не говорил, что у тебя кто-то есть... На пороге стоял парень — высокий, с ухмылкой, в толстовке и с пакетом чипсов в руке. Он вошёл, потом замер, окинув Чэён взглядом. — Я Минджэ. Ты… девушка Хёнджина? — Чего? — почти одновременно сказали они оба. Хёнджин не поднял головы: — Это моя соседка. По комнате. Ли Чеён. — Аааа, — протянул Минджэ с интересом, подходя ближе. — Прикольно. Приятно познакомиться, Чэён. Ты новенькая? — Да. Сегодня переехала, — с лёгкой улыбкой кивнула она. — Впечатления уже есть. — О, надеюсь, не слишком плохие? — Скажем так, они живописные, — хмыкнула она, кивнув в сторону стола, где лежали его кисти, бумага, чашка с засохшей краской и два карандаша на грани жизни. Минджэ рассмеялся. — Ну, Хёнджин и правда — артист. И с характером. Но привыкаешь. Она уже хотела ответить, но вдруг услышала: — Минджэ, чего тебе? Голос был спокойный, немного уставший, но не злой. — Да я просто... как всегда. Зашёл, — пожал плечами тот. — Ты же не против? — Да нет. Просто спрашиваю. Тишина на секунду зависла в воздухе. Чэён не успела понять, было ли в этом напряжение — или ей показалось. Минджэ сел на край её кровати, повернувшись к ней: — А чем ты занимаешься? На каком факультете? — Визуальное искусство. Фотография. А ты? — Композиция. Ну, и всякое. Музыка. — Круто. Я тоже подумывала взять музыку как дополнительную дисциплину. — Правда? Могу скинуть тебе пару интересных курсов... Он начал говорить, живо, легко, улыбаясь. А Хёнджин, не вмешиваясь, продолжал рисовать. Почти. Он слегка сжал карандаш. Потом положил его. — У тебя чипсы со вкусом кимчи? — спросил он у Минджэ, подходя к столу. — Да, хочешь? — Неа. Просто проверял, насколько ты отчаянный. Минджэ фыркнул, кинул ему в ответ чипсину. — Ну всё, я пошёл. Завтра концерт. Ты придёшь? — Посмотрим, — коротко ответил Хёнджин. Минджэ встал, кивнул Чэён: — Был рад познакомиться. Надеюсь, у вас тут будет мирное сосуществование. — Очень надеюсь на это, — усмехнулась она. Когда дверь за ним закрылась, Чэён откинулась на подушку. — Он милый. — Он болтливый, — буркнул Хёнджин, возвращаясь к столу. — Не все молчат, когда видят человека. — Не все устраивают вечеринку в общежитии в первый день. — Это называется «вести диалог», — сказала она с насмешкой. — Ну тогда ты вела его с энтузиазмом. Она покосилась на него: — Что, ревнуешь? Он даже не поднял глаза. — Просто удивлён, что тебе так легко разговаривать с незнакомцами. — Потому что с тобой всё сложно. — Вот именно. Она фыркнула и вернулась к телефону. Он взял карандаш — но рисовать уже не мог. Свет выключился с характерным щелчком. — Спокойной ночи, — негромко сказала она в темноту. — Ммм, — ответил он. Она уже лежала, отвернувшись к стене. Хёнджин тоже лёг, спиной к ней. Между ними — узкое расстояние. Но оно казалось километрами. Он слушал, как она дышит. Ровно, спокойно. Иногда двигалась. Что-то шептала сквозь сон — непонятные слова. А он не мог уснуть. Ему было... беспокойно. Он впервые за долгое время чувствовал чужое присутствие так явно. Девушка в его комнате. И не просто соседка. Ли Чэён — взрыв, с характером, с ворчанием, с усталой добротой в голосе. С её руками, вечно занятыми чем-то. С глазами, которые ещё ни разу не посмотрели прямо в его рисунки. Утром он проснулся поздно. Солнце уже пробивалось сквозь окно. На кровати — пусто. Её не было. Одеяло аккуратно заправлено. Кофта висит на стуле. Её духи — лёгкие, почти незаметные — всё ещё в воздухе. На столе лежала открытая тетрадь с надписью на листочке: "Ушла раньше. Завтракала внизу. Не забудь поесть, мрачный ты человек." Смайлик — маленький, сердитый. Он посмотрел на лист. Усмехнулся. Потом убрал тетрадь в ящик. Сел. И начал рисовать. Сначала — просто линии. Овал. Контур. Линия волос, упавших на лицо. Он рисовал, не глядя на фотографию, не глядя в окно. Только по памяти. По её присутствию. Глаза — не идеально ровные, но живые. Брови — чуть нахмуренные. Плечи — напряжённые. Губы... не улыбаются. Но как будто вот-вот. Он провёл рукой по бумаге. Задумался. Потом отложил альбом. Открыл коробку с красками. Цвет. Цвет нужен. Он замешал тёплую охру и холодный серый. Добавил немного бордового. Потом начал наносить на холст. Медленно. С отрывами. С паузами. Каждая мазок — как выдох. Как диалог, которого никогда не было. Он остановился только к вечеру. Комната наполнилась запахом краски, влажной бумаги, растворителя. На холсте — не портрет. Нет. Просто цвет. Просто линии. Просто ощущение. Но он знал, что это — она. Он сидел в той же позе, что и весь день: Плечи сгорблены. Взгляд направлен в холст. Рука в краске. И мысли — не о том, что рисует. В комнате пахло гуашью, кофе, растворителем и... немного пустотой. Он знал, что она ушла с утра, но сколько прошло времени, он не считал. И не ждал. И всё же — когда в замке щёлкнул ключ, и дверь медленно отворилась, он поймал себя на том, что мгновенно отложил кисть. — Привет, — сказала она. Спокойно. Уверенно. В брюках с высокой талией, свитере цвета молочного какао, волосы немного растрёпаны от ветра. В руках — пакет с едой. Он не ответил сразу. Просто посмотрел. — Я принесла. Там тофу, лапша, и ещё какие-то штуки, — она прошла к столу и поставила пакет рядом с его локтем. Села на край своей кровати, потянула волосы в хвост. Потом — будто между делом — сказала: — Уже восемь с половиной. Нужно поесть. Или ты опять будешь жить на красках? Он фыркнул. Попытался усмехнуться. Попытался быть холодным. — Заботишься? Она не посмотрела на него. Только сказала: — Я просто не хочу потом вытаскивать тебя из скорой, если ты упадёшь в обморок на середине рисунка. — Романтично. — Ты живёшь с девушкой, Хван, — ответила она, вставая. — Кто-то должен быть в этом дуэте ответственным. Он краем губ усмехнулся. Надоедливое тепло расползалось по груди. Она разложила контейнеры, поставила его чашку ближе к нему. Потом поправила рукав свитера и сказала: — Я сейчас. Только руки помою. И вышла в ванную. Он остался сидеть. Пакет с едой рядом. Контейнер — её рукой повернут так, чтобы удобно было открыть. Вилка — аккуратно положена сверху. Хёнджин посмотрел на еду. Потом на холст. Потом снова на дверь, куда она ушла. И впервые за весь день вдохнул глубоко. Она вернулась, как по щелчку. Дверь открылась, и он поднял взгляд почти автоматически. На ней были шорты, простая белая футболка, волосы слегка влажные — видно, что умылась. Свежая, лёгкая. Как будто не носит с собой ни одного напряжения. Хотя он знал — это обман. Она умеет притворяться лучше, чем кто-либо. — У тебя тут ничего не испортилось? — спросила она, кивая на еду. — Я же не собака, чтобы сгрызть всё за минуту, — пробормотал он, убирая со стола тюбики, кисти и карандаши. Она села рядом, потянулась за контейнером, когда дверь в комнату внезапно распахнулась. — Опа, вы как раз начали! — бодро сказал Минджэ, влетая внутрь без стука. Чэён подняла глаза и улыбнулась: — Привет, Минджэ. Снова ты? — Ага, я подумал, может, ты голодная. Но вижу, уже накрыто. Как удобно, — он подмигнул. — Присаживайся, — легко предложила она, чуть повернув к нему контейнер. Хёнджин в этот момент молча пересел на кровать, ближе к ней. Контейнеры снова сдвинулись ближе друг к другу. Минджэ замер на секунду. Потом усмехнулся и сел — с другой стороны стола, но не рядом с Чэён. Она косо посмотрела на Хёнджина, будто хотела что-то спросить. Он не повернул головы. Только взял палочки и начал есть. — Как день прошёл? — спросила она у Минджэ, чтобы разрядить молчание. — Нормально. Концерт отложили, у преподавателя температура. Я подумал — зайду. Тем более вы теперь вдвоём — скучать не приходится, да? Она усмехнулась: — Ну, этот сосед, конечно, специфический. — А ты — очень разговорчивая, — отозвался Хёнджин не глядя. — Зато не молчу как растение, — ответила она. — Лучше молчать, чем нести ерунду. — Лучше не сидеть тут весь день, как пень. — Лучше не лезть в чужие карандаши, Ли. — Лучше не прятать лицо, Хван. — Так, стоп, — Минджэ чуть вскинул руки с палочками. — У вас, это, нормальный вечер, да? Это вы так ужинаете? Хёнджин ничего не ответил. Чэён фыркнула и сделала глоток воды. — Если ты не привык к настоящему общению, Минджэ, ты просто уходи, — сказала она, не оборачиваясь. — Да нет, что ты, — усмехнулся он. — Очень семейно. Даже уютно. На секунду все замолчали. Хёнджин поставил свою чашку на стол чуть резче, чем нужно. Она качнулась. Но не упала. Минджэ снова заговорил, уже спокойнее: — Вы, кстати, хорошо смотритесь вместе. Почти как сериал какой-то. Хёнджин поднял взгляд. Прямо на него. Минджэ улыбнулся. А Чэён в этот момент… покраснела. Совсем немного. Но достаточно. Минджэ остался ещё минут на двадцать. Он развалился на кровати, закинув руки за голову, и разговаривал в основном с Чэён — легко, по-дружески, но с той самой подачей, которую невозможно не заметить. — А ты давно занимаешься фотографией? — спросил он, чуть наклонив голову, глядя на неё через челку. — Или просто такая фотогеничная, что решила снимать других? Она усмехнулась: — Не считаю себя фотогеничной. — Ну это ты зря. Хёнджин, подтверди — она симпатичная? Он молчал. — Хён? — Минджэ специально растянул. — Ты что, зациклился на своих кисточках? — Она знает, что она симпатичная. Ей не нужно подтверждение, — буркнул Хёнджин, даже не поднимая головы. Но рука с карандашом дрогнула. Нарисованная линия пошла не туда. — Ну, всё равно приятно слышать, — сказала Чэён, чуть опустив взгляд. Щёки снова стали чуть розовее. Минджэ, не отступая: — А ты вообще, Чэён, когда последний раз влюблялась? Она приподняла бровь: — Ты серьёзно сейчас? — Ага. Просто интересно. Ты производишь впечатление человека, который прячет чувства. — А ты производишь впечатление человека, который задаёт глупые вопросы, — отрезала она, поднимаясь за стаканом воды. — Ну ладно, — не растерялся он. — Тогда другой вопрос... Чем ты дышишь? Он ухмыльнулся, готовясь к какой-нибудь её язвительной шутке. Но вдруг — неожиданно — раздался голос не её, а Хёнджина: — Кислородом, блядь. Чем ещё? Минджэ тут же расхохотался. — Во-во! Вот и он! Проснулся! Хёнджин поднял на него взгляд, прищурился: — Ты же не просто так тут шутишь, да? — А ты что, ревнуешь? Он ничего не ответил. Только снова опустил взгляд в блокнот. Но на лице его — на секунду — мелькнула та самая улыбка. Уголки губ дрогнули. Он понял. Минджэ его подначивает. Специально. И ему это понравилось. Чэён бросила на них обоих усталый взгляд: — Господи. Вы ведёте себя как в дешёвом ситкоме. Только один художник, второй клоун. Минджэ развёл руками: — А ты — наша муза. — Прекратите. — Не хочешь — не слушай, — сказал Хёнджин и встал, проходя мимо неё. Он бросил короткий взгляд — мимолётный, почти невидимый. Но её это задело. Сильно. Она даже не смогла сформулировать, что именно в этом взгляде. Но сердце — ёкнуло.

Прошла неделя.

Они жили как будто бы нормально. Ссоры уменьшились, хотя колкости никуда не делись. Чэён всё ещё ворчала на его разбрасывание вещей. Он всё ещё фыркал, когда она включала музыку с утра. Но за этой поверхностью что-то менялось. Он стал оставлять ей место на столе, когда ел. Она перестала включать свет, если он рисует. Иногда он приносил ей батончик из магазина. Не глядя, молча клал на кровать. Иногда она оставляла ему кофе, заранее зная, что он снова забудет поесть. Это уже была не просто делёжка комнаты. Это было сожительство. По-настоящему. В понедельник пришло сообщение от администратора общежития: «Вы можете подать заявление на смену комнаты. Вас вызывают завтра в 17:00.» Чэён молча показала ему экран. Хёнджин только пожал плечами. — Идём? — Нет. — Почему? — Мне лень. — А если я скажу, что хочу? Он посмотрел на неё. Долго. Внимательно. — Ты хочешь? Она не ответила сразу. Потом сказала: — Я... просто думаю, может, так будет проще. Ты будешь рисовать, я — не мешать тебе. Он ничего не ответил. Развернулся и ушёл в ванную. Весь следующий день он был тенью. Почти не говорил. Ничего не комментировал. Даже не упрекал её за разбросанные носки. Когда она спросила: — Всё нормально? Он буркнул: — Да. Просто думаю, как избежать этой встречи. Она закатила глаза: — Ты ведёшь себя как ребёнок. Он не спорил. Настал вечер. 17:00 уже почти. Она собиралась уходить — волосы собраны, в руках документы. Он сидел за столом и делал вид, что рисует. Не поднял на неё глаза. — Ты не идёшь? — Нет. — Я скажу, что ты заболел. — Лучше скажи, что умер. Она закатила глаза, вышла за дверь... И через пару секунд услышала: — Блядь! Вскрик. Стук. Звук чего-то упавшего. И больной голос. Она сорвалась обратно в комнату, хлопнула дверью: — Хёнджин?! Он сидел на полу. Бумаги повсюду. А по его руке — струйка крови. Яркая, живая. На полу — лезвие от канцелярского ножа. Он прижал руку к боку ладони. — Что ты натворил?! — она кинулась к нему, глаза расширены от ужаса. — Порезался, — выдохнул он. — Совсем немного. — Да это не немного! Господи, ты издеваешься?! — она уже держала его руку в своей, обматывая платком, который нашла рядом. Он смотрел на неё. Молча. Внимательно. Как будто хотел прожечь этот момент. Она в панике, горячая, ругается на него, утирает кровь. Он — спокоен. Даже чуть... довольный. — Ты хоть понимаешь, насколько это глупо?! — в её голосе дрожали слёзы. — Ты мог... Он прервал: — Но ты вернулась. Она замолчала. Смотрела ему в глаза. Молча. Он чуть склонил голову: — Я не хочу переезжать. Тихо. Без драм. Просто сказал. Она ничего не ответила. Но из её пальцев он уже не чувствовал боли. Потому что она не отпускала его руку. Он сидел на полу, прислонившись к тумбе. Голова запрокинута, дыхание сбито. Кровь медленно стекала по ладони, скапливаясь на полу. Чэён стояла над ним на коленях. Держала его руку, сжав платок, который уже начал пропитываться алым. Она дышала громко. Сердце билось как бешеное. Он смотрел на неё снизу вверх. Глаза — мягкие. Тёплые. В них не было страха. Только… надежда. — Скажи честно, — прошептала она, почти не дыша. — Ты специально? Выражение лица Хёнджина изменилось сразу. Тень прошла по его глазам. Он фыркнул, отвёл взгляд. — Серьёзно? Из-за тебя? Себя резать? Ты совсем дура? Её брови дрогнули. Но она не отступила. — Ты сам сказал, что не хочешь переезжать. — Да мало ли что я сказал, — он дёрнул рукой, но она держала крепко. — Случайно? Он закатил глаза: — Да, блин, случайно. Канцелярский нож соскочил. Это кровь, Ли, а не признание в любви. Она посмотрела на его руку. Порез был глубоким. Слишком длинный, чтобы просто "случайно". Слишком алый, чтобы оставить без внимания. — Подержи, — сказала она резко и встала. — Не двигайся. Она выскочила из комнаты. Через полминуты вернулась с аптечкой. Он поднял бровь: — Ты умеешь перевязывать? — Лучше, чем ты резать. — Остро, — усмехнулся он. — Ага, как твой нож. Она открыла аптечку, достала вату, антисептик, бинт. Руки чуть дрожали. — У тебя одежда в крови, — сказал он, глядя на её свитер. — Переоденься. Или запачкаешь всё. Она посмотрела на свитер. Действительно — на рукаве расплывалось тёмное пятно. — Да, чёрт... Я сейчас. Она подскочила, выскочила в ванную. Сняла свитер. Вытерла слёзы, которых не замечала. Натянула простую футболку и шорты. Она обработала рану. Точнее — должна была. Но бинт был слишком тонким, а он — слишком живым. Дёргался от спирта, сжимал зубы, отворачивал лицо. — Сядь нормально, — сказала она, слегка раздражённо. Он, сжавшись, пересел на кровать, откинулся назад, положив руку на бедро. Она тоже села. Рядом. Близко. Слишком близко. Колени, открытые — в коротких шортах, голые и тёплые, — едва коснулись его ноги. Он не шелохнулся. Она взяла его руку. Повернула ладонью вверх. Пальцы её обхватили запястье. — У тебя огромные руки, — пробормотала она, почти себе. Он не ответил. Только смотрел. Ранка ещё сочилась. Она вылила немного спирта на вату, осторожно коснулась кожи. Он дёрнулся. Зажмурился. А потом, не открывая глаз, медленно опустил голову на её плечо. Она замерла. Дыхание перехватило. Сердце застучало где-то в горле. Он был рядом. Настолько, что чувствовалось тепло его лба сквозь тонкую ткань её футболки. Настолько, что его волосы щекотали её щёку. Настолько, что ей захотелось не двигаться. Никогда. — Хёнджин, — прошептала она. Губами почти не шевельнула. Он не ответил. Только выдохнул. Тихо. И хрипло. — Больно. В этот момент она тут же убрала вату. Положила на поднос, отложила бинт. И сидела. С ним на плече. С его рукой в своей. С тишиной, которая гудела громче любого признания. Он открыл глаза. Не сразу поднял голову. Просто посмотрел на её руку, всё ещё сжимающую его. — Прости, — пробормотал он. — За что? — Не знаю. За то, что ты теперь заботишься обо мне. А не наоборот. Она улыбнулась. Не до конца. Но от души. — Пока не поздно, можешь сказать спасибо. Он повернулся к ней, подбородок всё ещё у её шеи. Голос — почти шепот: — Спасибо, Ли.