"Хван Хенрин, сегодня ты моя" 2

Она сидела на краю кровати, ноги едва касались пола, пальцы всё ещё сжимали простыни — не от страха, а от того, что внутри всё кипело и требовало выхода. Хёнджин стоял перед ней, не двигаясь, только смотрел. Его рубашка была расстёгнута на две пуговицы больше, чем нужно, цепь на шее поблёскивала в тусклом свете лампы. Дождь за окном стучал ровно, как метроном их общего безумия. — Ты дрожишь, — сказал он тихо, но в голосе не было насмешки. Только факт. Рин подняла взгляд. Её глаза были тёмными, как графит платья, которое теперь казалось слишком тесным. — Это от злости, — ответила она. Голос ровный, но кончики пальцев выдали — они слегка дрожали, когда она отпустила простынь. Он усмехнулся — коротко, почти нежно — и опустился на колени перед ней. Не как слуга. Как охотник, который наконец загнал добычу, но не торопится добивать. Его руки легли на её колени — тёплые, уверенные, но без давления. Просто были там. — Злости? — переспросил он, проводя большим пальцем по внутренней стороне её бедра, там, где ткань платья заканчивалась. — Или от того, что ты наконец перестала притворяться? Она не ответила. Только вдохнула глубже, и её нога чуть сдвинулась — не отстраняясь, а словно приглашая. Он заметил. Конечно, заметил. — Мы не должны, — прошептала она, но слова звучали слабо, как эхо в пустой комнате. — Мы уже должны, — сказал он, поднимаясь выше, его ладони скользнули под платье, к тёплой коже. — Почти год, Рин. Ты думаешь, я не видел, как ты смотришь? Как замираешь, когда я прохожу мимо? Его пальцы нашли край кружева — того самого, что он касался под столом. Теперь не было скатерти, не было родителей, не было лжи. Только они. Она сжала губы, но тело предало — бедра чуть раздвинулись, позволяя ему больше. Он не торопился. Провёл подушечками пальцев по чувствительной коже, медленно, изучая каждую реакцию: как она втянула воздух, как веки дрогнули. — Скажи "стоп", — прошептал он, наклоняясь ближе, его дыхание коснулось её шеи. — Один раз. И я уйду. Она молчала. Только рука её поднялась — не чтобы оттолкнуть, а чтобы вцепиться в его рубашку, притянуть ближе. Пуговица отлетела, звякнув о пол. — Чёрт с тобой, — выдохнула она, и это было признанием. Он поцеловал её. Не нежно. Голодно. Как будто ждал этого годами. Губы жёсткие, требовательные, язык скользнул внутрь, заставляя её ответить. Она сделала это — с яростью, с отчаянием, впиваясь пальцами в его волосы, тяня за пряди, чтобы причинить боль. Он зарычал в поцелуй, прижимая её к себе, и они упали на кровать — она под ним, платье задралось до талии. Его руки были везде: по спине, по бёдрам, срывая ткань, как будто она была помехой. Она выгнулась, когда его губы спустились к ключице, зубы слегка прикусили кожу — не больно, но достаточно, чтобы оставить след. — Ты моя, — прошептал он в её кожу, пальцы нашли молнию на платье, потянули вниз. Ткань соскользнула, обнажив плечи, грудь в тонком кружеве бюстгальтера. — По договору? — огрызнулась она, но голос сорвался, когда он провёл языком по краю кружева. — Нет, — ответил он, поднимая голову, глаза горели. — По-настоящему. Она полулежала на смятых простынях — обнажённая, кроме тонкой полоски кружевного белья, которое он так и не снял. Ткань была чёрной, почти прозрачной, и прилипала к влажной коже, подчёркивая каждую линию. Хёнджин, наоборот, был полностью одет: рубашка расстёгнута лишь до середины груди, брюки на бёдрах, ремень расстёгнут, но не снят. Контраст сводил с ума — её уязвимость и его власть. Он опустился между её ног, коленом прижимая её бедро к кровати, раздвигая шире. Другая нога Рин дрожала, но не от холода — от напряжения. Его ладонь легла на её лодыжку, скользнула вверх, фиксируя положение. Она не сопротивлялась. Только смотрела сверху вниз, глаза полуприкрыты, губы приоткрыты. Хёнджин поднял её подбородок двумя пальцами — медленно, властно. Их взгляды встретились на секунду, и он наклонился. Поцелуй был мягким сначала — губы к губам, лёгкий, почти дразнящий. Потом он спустился ниже: к шее, где пульс бился быстро, как пойманная птица. Его губы скользили по коже, тёплые, влажные, оставляя следы. Он держал её за горло — не сжимая, просто удерживая, чтобы она чувствовала. Вдруг — укус. Не сильный, но точный, на изгибе шеи и плеча. Зубы вонзились в кожу, и Рин застонала — низко, хрипло, звук вырвался сам собой. Её спина выгнулась, пальцы вцепились в его волосы. Хёнджин поднял голову, глаза блестели. Легко поцеловал её в губы — коротко, почти насмешливо. — Ах, вот что нравится нашей мисс Недотроге, — прошептал он, голос низкий, с хрипотцой. — Когда больно. Когда не по правилам. Она не ответила. Только сильнее потянула его за волосы — больно, царапая ногтями затылок. Он зарычал от удовольствия, глаза на миг закрылись. Это было кайфово — её ярость, её контроль, который он отдавал, чтобы взять больше. Он продолжил. От шеи — к груди. Губы, язык, зубы. Целовал сосок через кружево, потом отодвинул ткань зубами, обнажив кожу. Лизнул — медленно, кругами. Укусил — чуть сильнее, чем на шее. Она ахнула, выгнулась, пальцы в его волосах сжались в кулак. — Хёнджин... — выдохнула она, но в голосе не было протеста. Только требование. Он стонал каждый раз, когда она тянула сильнее — низко, в грудь, как зверь, который наслаждается своей добычей. Её ногти оставляли красные следы на его затылке, и он только плотнее прижимался, язык скользил ниже, к животу, к краю белья. — Ты моя, — прошептал он в кожу, зубами зацепив резинку трусиков. — И сегодня я не остановлюсь, пока ты не попросишь. Она не попросила. Только сильнее вцепилась в его волосы и прижала его голову ниже. Дождь за окном стих. В комнате было только их дыхание — тяжёлое, прерывистое, и звук ткани, которая наконец сдалась под его руками. Он приподнялся на локтях, дыхание тяжёлое, глаза тёмные, как ночь за окном. Рин опустила руки к его груди — пальцы дрожали, но не от слабости. Она хотела прикоснуться, почувствовать, как бьётся его сердце под рубашкой. Хёнджин перехватил её запястье — быстро, точно — и наклонился ближе. Его губы почти коснулись её, но он не поцеловал. Вместо этого он взял её руку и положил себе на горло, прямо над кадыком, где пульс бил ровно и сильно. Рин ухмыльнулась — коротко, опасно. Пальцы сжались, не сильно, но достаточно, чтобы он почувствовал давление. Она притянула его ближе, так, что их лбы почти соприкоснулись. Её язык коснулся его кожи — медленно, влажно, прямо в место, где пульс отдавался под кожей. Она поцеловала — сначала мягко, потом глубже, зубами слегка прикусила, оставляя влажный след. Хёнджин выдохнул — низко, с хрипом — и сильнее надавил коленом на её внутреннюю часть бедра, раздвигая шире. Ткань его брюк натянулась, и она почувствовала, насколько он твёрд. Рин застонала ему в ухо — тихо, но так, что звук прошёг по его позвоночнику. Её руки обхватили его затылок, пальцы впились в волосы, пока она продолжала целовать шею — спускаясь ниже, к ключице, к краю рубашки. Она начала расстёгивать пуговицы — медленно, но уверенно. Одна, вторая, третья. Ткань расходилась, обнажая грудь, живот, линию волос под пупком. Хёнджин ухмыльнулся, наклонился к её коже, губы коснулись её уха: — Ты течёшь, Хенрин, — прошептал он, голос хриплый, почти рычащий. — Я чувствую. Она не ответила. Только сильнее прижала его к себе, и рубашка наконец соскользнула с его плеч, упав на пол. Её рука легла на его ширинку — пальцы прошлись по твёрдому бугру под тканью, сжали, надавили. Он был мокрый — не меньше, чем она. Ткань промокла насквозь, и она почувствовала, как он пульсирует под её ладонью. — А ты? — выдохнула она, глядя ему в глаза, пальцы уже расстёгивали молнию. — Тоже не железный. Он не дал ей договорить. Рука легла на её запястье, прижал к кровати, другая — скользнула между её бёдер, под кружево, туда, где она уже была готова. Пальцы вошли — одним движением, глубоко, точно. Она ахнула, выгнулась, но он не дал ей отдышаться. — Сейчас проверим, — прошептал он, двигая пальцами медленно, мучительно, — кто из нас сломается первым. Хёнджин вынул пальцы — медленно, с влажным звуком, который эхом отозвался в тишине комнаты. Рин вздрогнула, пустота внутри неё была почти болезненной. Он поднялся на колени, глаза не отрывались от её лица — разгорячённого, с приоткрытым ртом, с каплями пота на висках. Рука скользнула к поясу. Ремень. Кожа скрипнула, когда он вытянул его из петель — не спеша, с наслаждением. Рин прикусила губу, наблюдая, как он закатывает ремень вокруг кулака, оставляя свободный конец болтаться. Ухмылка — тёмная, хищная. — На бок, — коротко бросил он. Она подчинилась мгновенно, перекатываясь на живот, потом на бок, подставляя спину. Хёнджин схватил её за бёдра, одним движением перевернул лицом вниз, приподнял таз. Трусики уже давно были где-то в углу комнаты. Кожа ремня коснулась её ягодиц — холодная, гладкая. Он провёл кончиком по изгибу, дразня, потом откинул руку назад. Шлепок. Резкий, точный. Звук удара по коже — как выстрел. Рин ахнула, вцепилась пальцами в простыню, тело дёрнулось вперёд. Жар разлился мгновенно — не боль, а что-то острое, сладкое. Второй удар — ниже, по нижней части ягодиц. Она выгнулась, задрожала. — Ещё? — прошептал он, наклоняясь к её уху, голос низкий, как рокот. — Проси. — Да… — выдохнула она, голос срывался. — Ещё. Третий. Четвёртый. Кожа горела, но она толкалась назад, встречая каждый удар. Хёнджин отбросил ремень в сторону, схватил её за волосы — не грубо, но твёрдо — и рывком поднял на колени. Повернул лицом к себе. — Хватит, — сказал он, глаза горели. — Теперь ты. Он лёг на спину, потянул её за руку. Рин оседлала его бёдра, дрожащими руками упёрлась в грудь. Его член стоял вертикально — твёрдый, влажный, головка блестела. Она хотела опуститься медленно, осторожно — но он не дал. Руки легли на её талию, пальцы впились в кожу. Одним движением — вниз. До упора. Рин закричала — коротко, с хрипом. Боль пронзила, как нож. Он был слишком большой, слишком глубоко, слишком сразу. Она застыла, вцепившись в его плечи, дыхание прерывистое. — Тише, — прошептал он, прижимая её к себе. Одна рука легла на затылок, прижала лицо к своей шее. — Дыши. Я здесь. Она всхлипнула — не от боли, а от переизбытка. Внутри всё пульсировало, сжималось, как будто тело не могло принять. Он чувствовал это — каждый спазм, каждое сокращение. — Если будешь так сжимать, — выдохнул он сквозь зубы, голос дрожал, — мне будет больно. И тебе. Расслабься, милая. Просто… почувствуй. Его руки гладили — спину, бёдра, ягодицы, где ещё горели следы ремня. Пальцы прошлись по позвоночнику, потом вниз, между ягодиц, лёгким кругом вокруг входа, где он был внутри неё. Она вздрогнула, но не отстранилась. Постепенно — очень медленно — напряжение начало уходить. — Вот так, — шептал он, губы у её виска. — Хорошая девочка. Дыши. Я хочу видеть твоё лицо, когда ты кончишь. Хочу видеть, как ты дрожишь. Как твоя грудь подпрыгивает. Как ты кусаешь губу. Он приподнялся на локтях, полусидя, и начал двигаться — медленно, короткими толчками. Рин застонала, обхватила его шею, прижалась лбом к его лбу. Боль ушла, осталось только полнота — глубокая, обжигающая. — Двигайся, — прошептал он. — Возьми меня. Как хочешь. И она начала. Рин начала двигаться — медленно, почти неохотно, как будто каждое движение требовало разрешения. Поднялась на сантиметр, опустилась обратно. Внутри всё ещё пульсировало, тянуло, но теперь боль была приглушённой, как эхо. Она закусила губу, глаза закрыты, брови сведены. Хёнджин не торопил. Руки лежали на её бёдрах — не сжимали, просто держали, как якорь. Он чувствовал каждый её спазм, каждый раз, когда она замирала, боясь двинуться глубже. — Маленькая, — прошептал он, губы коснулись её щеки, где блестела слеза. — Я здесь. Не спеши. Он приподнял её чуть выше, сам вышел на половину, потом медленно опустил обратно. Контролировал глубину, ритм, всё. Рин всхлипнула — тихо, в его шею. Ещё одна слеза скатилась по виску, упала ему на ключицу. Хёнджин поймал её губами. Поцеловал след соли, потом саму щёку, потом уголок рта. — Смотри на меня, — мягко попросил он. Она открыла глаза — тёмные, влажные, полные смятения. Он улыбнулся — не той хищной ухмылкой, а тёплой, почти нежной. Пальцы прошлись по её спине, обвели позвоночник, остановились у основания. — Вот так, — шептал он, двигая её сам, коротко, плавно. — Не думай. Просто чувствуй. Ещё одно движение. Ещё. Боль начала таять — медленно, как лёд под солнцем. Осталась только тяжесть, полнота, жар. Рин выдохнула — впервые за долгое время — и сама опустилась глубже. Не до конца, но уже без страха. — Да, — выдохнул он, голос дрожал. — Вот так. Моя девочка. Он поцеловал её — глубоко, медленно, язык скользнул по её нижней губе, вошёл внутрь, как будто хотел прогнать остатки боли. Рин ответила — неуверенно сначала, потом жаднее. Руки обвили его шею, пальцы впились в волосы. Боль ушла. Совсем. Остался только он — внутри, вокруг, в каждом вдохе. Она начала двигаться сама — всё ещё осторожно, но уже с желанием. Поднялась выше, опустилась резче. Ещё. Ещё. Хёнджин застонал — низко, в её рот. Руки скользнули к её груди, пальцы сжали соски, покрутили. Она выгнулась, толкнулась вперёд, встречая его бёдра. — Вот так, — шептал он, губы у её уха. — Бери. Всё моё. Только твоё. Рин ускорилась. Движения стали глубже, увереннее. Внутри всё горело — не болью, а наслаждением, острым, как лезвие. Она чувствовала каждый миллиметр, каждый толчок, каждый раз, когда он входил до упора. Грудь подпрыгивала, соски тёрлись о его кожу, оставляя следы. Он смотрел — не отрываясь. Глаза тёмные, зрачки расширены. Улыбка — уже не нежная, а довольная, почти гордая. — Красивая, — выдохнул он. — Блять, какая ты красивая. Рин уже не думала. Двигалась на автомате — вверх-вниз, бёдра дрожали, колени скользили по простыне. Пот стекал по спине, между лопаток, капал на его грудь. Каждый толчок отдавался внизу живота — глубоко, сладко, почти невыносимо. Хёнджин чувствовал всё. Её стенки сжимались всё чаще, всё сильнее, как будто хотели вытолкнуть его и одновременно удержать. Дыхание — прерывистое, с хрипами. Глаза закрыты, губы приоткрыты, на нижней — следы зубов. — Уже, — прошептал он, голос хриплый. — Я знаю. Давай. Он схватил её за бёдра — крепко, пальцы впились в кожу. Направил. Поднял выше, опустил глубже. Ритм — его. Быстрее. Резче. Она не успевала за ним, только стонала в такт. — Хёнджин… — выдохнула она, голос сорвался. — Я… — Давай, — повторил он, прижимая её к себе. — Кончи. Для меня. И она кончила. Вдруг. Резко. Тело сжалось — всё сразу. Стенки сжали его до боли, до белых кругов перед глазами. Она закричала — громко, без стыда, в его плечо. Дрожь прокатилась волной — от кончиков пальцев до макушки. Внутри всё пульсировало, сжималось, отпускало. Хёнджин прижал её к себе — крепко, как будто боялся, что она разлетится. Одна рука на затылке, другая — на пояснице. — Тише, — шептал он, губы у её виска. — Я здесь. Всё хорошо. Она дрожала. Слёзы — не от боли, от переизбытка. Он вытирал их губами, целовал веки, щёки, уголок рта. — Какая ты… — выдохнул он, голос дрожал. — Блять, какая ты невероятная. Смотри на меня. Рин открыла глаза — мутные, влажные. Он улыбнулся — широко, искренне. — Моя. Вся моя. И продолжил двигаться. Медленно. Глубоко. Она всё ещё сжималась вокруг него — слабее, но всё ещё ощутимо. Он чувствовал, как близко сам. Ещё несколько толчков — и всё. Он вошёл до упора. Зарычал — низко, в её шею. Кончил. Горячо. Долго. Каждый спазм — как удар тока. Руки сжали её бёдра, прижали так, что не осталось ни миллиметра между ними. Потом — тишина. Только дыхание. Его — тяжёлое, её — прерывистое. Он не отпускал. Гладил спину, целовал волосы, шептал что-то бессвязное. — Ты… — выдохнул он наконец. — Ты идеальна. Прошло полчаса, а может, и больше — время перестало существовать. Они лежали, переплетённые, как две половинки одного целого. Он всё ещё был в ней — мягкий, но тёплый, как напоминание о том, что только что произошло. Рин дышала ему в шею, ресницы дрожали, щёки горели. Её пальцы лениво царапали его спину — не сильно, но достаточно, чтобы оставить тонкие розовые следы. Он отвечал тем же: ладонь медленно скользила по её позвоночнику, от лопаток до поясницы, кругами, как будто рисовал бесконечность. Хёнджин приподнял её — осторожно, почти благоговейно. Пальцы легли под бёдра, приподняли на сантиметр. Вышел. Медленно. Рин вздрогнула, брови на миг хмурились — пустота внутри была острой, как холодный ветер. Она не сказала ни слова, но он увидел. Всегда видел. — Эй, — шепнул он, поймал её взгляд. Глаза её были влажные, полные чего-то невысказанного. — Я здесь. Никуда не ушёл. Она уткнулась лбом в его плечо, пряча лицо. Пальцы сильнее вцепились в его кожу. — Не смотри так, — пробормотала она, голос дрожал. — Я… не знаю, куда деться. Он улыбнулся — тихо, тепло. Рука легла на её затылок, прижала ближе. — В душ, — сказал он. — Ты вся… моя. И я твой. Надо смыть, чтобы потом снова испачкаться. Рин фыркнула — едва слышно, но это был смех. Она подняла глаза — быстро, как вспышка, и тут же опустила. — Ты… невыносимый. — Знаю, — ответил он, целуя её висок. — Но ты любишь. Она не ответила. Только сильнее прижалась. Он подхватил её на руки — легко, как перышко. В ванной было тепло, пар уже клубился. Поставил под струю, но не отпустил. Вода хлынула сверху, обволакивая, смывая. Он намыливал её — медленно, с наслаждением. Плечи. Спина. Ягодицы. Пальцы скользили по коже, как по шёлку. — Ты дрожишь, — шепнул он. — Ты тёплый, — ответила она, впервые подняв на него глаза. Прямо. Без стеснения. Он поцеловал её — под водой, под паром, под всем миром. И она ответила. В душе поцелуи были неизбежны. Он поднял её на руки, прижал к мокрой плитке, и губы нашли её — не жадно, а медленно, как будто впервые. Вода стекала по их лицам, смешиваясь со вкусом соли и тепла. Рин обняла его за шею, пальцы запутались в мокрых волосах, и поцелуй растянулся, пока дыхание не стало одним на двоих. Потом он выключил воду, завернул её в своё полотенце — большое, мягкое, пахнущее им. Вытер её сам, от макушки до пят, будто она была хрупкой. В спальне он нашёл своё худи — серое, старое, с выцветшим принтом. Натянул на неё через голову. Рукава были длинными, капюшон падал на глаза. Она утонула в нём, и он улыбнулся — тихо, почти незаметно. Сам надел спортивные штаны, без белья, ткань легла низко на бёдрах. Простыни были в хаосе: мокрые, смятые, с пятнами. Он стянул их одним движением, бросил в угол. Достал чистые — белые, прохладные. Рин стояла у кровати, босая, в его худи, и смотрела на его спину. Исцарапанную. Тонкие красные полосы тянулись от лопаток до поясницы, местами кожа чуть припухла. Её работа. Она закусила губу, шагнула ближе, провела кончиками пальцев по одной из царапин. — Больно? — прошептала. — Нет, — ответил он, не оборачиваясь. — Напоминает. Он закончил заправлять кровать, повернулся, подошёл. Подхватил её за талию, уложил на спину. Сам лёг сверху — не тяжело, а так, чтобы чувствовать её под собой. Руки скользнули под худи, нашли тёплую кожу живота, поднялись выше, но не дальше. Просто держали. — Ты дрожишь, — сказал он, носом уткнулся в её шею. — Ты тёплый, — ответила она, голос сонный. — Спи. — А ты? — Я уже дома. Она закрыла глаза. Пальцы её лежали на его запястье, под худи, как будто проверяла пульс. Он гладил её бок, медленно, ритмично. — Хёнджин… — Мм? — Я… люблю, когда ты такой. Он не ответил. Только прижал её крепче. И они уснули — в чистой постели, в его запахе, в тишине, где не нужно было больше ничего говорить.