Планы

Зеррин устало откинулась на подушки. Книга в ее руках казалась бесполезной тяжестью – буквы расплывались перед глазами, упорно отказываясь складываться в связные фразы. Холодный душ, попытки вгрызться в конспекты, даже отчаянное (прости, Аллах!) самоудовлетворение – ничто не приносило облегчения. Внутри бушевало нестерпимое, всепоглощающее желание секса. Все началось внезапно. Однажды утром она проснулась от навязниво-соблазнительного сна, с ощущением жгучего потягивания глубоко внизу живота. Первой мыслью был страх: неужели с ребенком что-то не так? Но уже в тот же день, на приеме у гинеколога, кузен ее супруга (как будто и без того ситуация была недостаточно неловкой) с профессионально-сдержанной улыбкой успокоил смущающуюся госпожу Байбарс: с малышом все в порядке, а столь отчаянные сигналы организма требуют лишь одного – супружеской близости с мужем. Главное, деликатно. Зеррин вылетела из кабинета так быстро, что едва не забыла сумочку. Стыд был таким всепоглощающим, что хотелось провалиться сквозь землю. Конечно, для врача-гинеколога факт ее сексуального опыта был очевиден, но говорить об этом ТАК прямо? Для двадцатилетней девушки, чьи познания в этой сфере ограничивались парой интимных контактов за те самые единственные сутки похищения… это было слишком. Да и с каким мужем? С Демиром? Аллах упаси! Они едва начали налаживать хрупкое перемирие под одной крышей в Мидьяте, научились не огрызаться по любому поводу, и вдруг… Нет! – решительно встряхнула она головой, пытаясь отогнать крамольную мысль. Гормоны успокоятся и без этого. Но дни шли, а решимость таяла, как весенний снег. Желание не ослабевало – оно нарастало, превращаясь в навязчивый гул где-то в самой глубине, заставляя менять белье по несколько раз на дню. Никакие ухищрения не помогали. А она пыталась, правда пыталась как-то избавиться от него! Сон? Он приносил лишь кошмары в роскошной эротической упаковке, от которых просыпалась вся мокрая. Смутные образы партнера (лица никогда не было видно), но ощущения – губы, исследующие ее кожу, сильные руки, сковывающие и ласкающие одновременно, властные толчки – все это было невыносимо реально. Тело кричало о своей потребности громче любых слов. Книги? Воспаленное воображение выискивало двусмысленности в каждой строчке. Стоило глазам скользнуть по слову «рука», как перед мысленным взором возникала мужская кисть с проступающими венами, неумолимо приближающаяся к ее интимному месту… Зеррин глухо застонала, уткнувшись лицом в подушку. Даже ее собственные мысли последнюю неделю вертелись исключительно вокруг этого. Она ловила себя на том, что разглядывает водителей семейного автопарка – нет, не как служащих, а как… мужчин. Вот тот, что возил ее в клинику – Ахмет? – когда наклонялся поправить зеркало, мышцы спины играли под тонкой тканью майки… А тот молодой, привозивший документы Демиру: закатанные рукава, волосатые предплечья, сухожилия, двигающиеся под кожей… Она могла стоять на террасе их мидьятского дома и гипнотизировать эти движения, едва не роняя чай. Даже дядя Мурат, старый шофер, однажды, галантно подав ей руку при выходе из машины, получил в ответ слишком долгое и крепкое пожатие, от которого смущенно закашлял. "Я превращаюсь в маньячку!" – в ужасе подумала она, отдергивая ладонь как от огня. Попытки самоконтроля становились все отчаяннее и абсурднее. Ледяные ванночки для... ну, того самого места. Результат: она чуть не заболела циститом (и это будучи беременной-то!), а через десять минут после процедуры "гудело" с удвоенной силой. Кутаясь в плед, она кляла весь свет. Молитвы. Искренние, отчаянные. "Аллах, избавь меня от этой... нужды! Или пошли терпения!" Но пока Всевышний её не слышал. Или это было её испытанием? Ответа не было. Она пыталась думать только о ребенке, о вязании пинеток, о скучных лекциях по экономике. Мозг предательски подсовывал картинку: экономист в строгом костюме (лица не видно, конечно) прижимал ее к столу, сметая графики и учебники... Апофеозом стала ситуация с огурцом. Она просто хотела сделать салат! Большой, свежий, хрустящий огурец... Лежал на разделочной доске. Она взяла нож... и замерла. Воспаленное воображение нарисовало такую откровенную сцену, что нож со звоном выпал из ее рук, а огурец покатился по полу с неприличным видом. Зеррин, покраснев как рак, бросилась за ним, столкнувшись лбом с открывающей дверь горничной. – Госпожа? Вы в порядке? – озабоченно спросила Айше, поднимая злополучный овощ. – Да-да! Совершенно! – прочирикала Зеррин, выхватывая огурец так, будто это была граната. – Просто... скользкий! Очень скользкий овощ! Надо быть осторожнее! Она бежала в свою комнату, прижимая "улику" к груди и мысленно посылая проклятия гинекологу, Кайе, Демиру, Шахину и всем мужчинам на свете. Чёрт бы их побрал! В общем, итогами прошедшей недели девушка не гордилась. Она была уже и физически вымотана от бесконечных попыток остудить свой пыл, и морально истощилась. Синяки под глазами напоминали ей фиолетовые флаги капитуляции перед собственным телом. Гормоны победили. Гордость была растерзана. Стыд затоптан. Оставалась лишь животная потребность и усталая мысль: надо есть. Хотя бы ради этого малыша, который устроил в теле адский карнавал. Спустившись на кухню, закутанная в безразмерный халат (лучший друг последней недели), Зеррин замерла. За столом, залитый утренним светом, сидел Демир. Он был погружен в документы, одной рукой поднося к губам чашку кофе. Его присутствие в этот час было редким явлением – обычно он растворялся в своих делах раньше, чем она выползала из постели после очередной эротико-кошмарной ночи. Вот он. Господин Байбарс. Сидел за столом, залитый утренним светом, безупречный и отстраненный, погруженный в документы. Утренний свет выхватывал резкую линию его скулы, тень от длинных ресниц, скользил по сильным предплечьям под закатанными рукавами рубашки... Детали, которые раньше она игнорировала. Теперь взгляд цеплялся за них, вызывая предательское тепло где-то глубоко внутри. Сердце, и без того измученное, вдруг заколотилось чаще. Нет, ну только не он! Это просто усталость... или эти чертовы гормоны опять! Она тихо подошла, налила чаю, взяла кусок сыра. Села напротив, уткнувшись взглядом в тарелку. Тишину резал только шелест бумаг и ее собственные мысли, которые громче любого оркестра. Она чувствовала его скользящий взгляд – быстрый, оценивающий. Наверняка заметил ее вид затравленной совы. Но промолчал. Как всегда. Эта его отстраненность, раньше раздражавшая, теперь щекотала нервы по-новому. Он здесь. Мужчина. Теоретически доступный. Практически – крепость. Зеррин потянулась за медом. В тот же миг Демир, не глядя, протянул руку за маслом. Их пальцы чиркнули друг о друга на холодной поверхности масленки. Искра. Не просто касание. Это было короткое замыкание на ее перегруженных нервах. Теплое, шершавое (от бумаг?) прикосновение его пальца к ее костяшке. Для кожи, неделю горевшей без прикосновений (прости, дядя Мурат!), это был пинок под дых. Она вздрогнула, чай расплескался по блюдцу. Глаза метнулись к его лицу. Демир лишь слегка отвел руку, поднял взгляд. Брови чуть сдвинулись. – Обожглась? – спросил он своим обычным, лишенным эмоций тоном. – Чай слишком горячий? Я попрошу Айше остудить следующую порцию. Обожглась?! Да у неё сейчас внутри как в топки печи! Его занудная забота, его абсолютная слепота к ее состоянию, этот идиотский вопрос о температуре чая… Последняя капля. Что-то в Зеррин лопнуло. Не разум, а плотина сдерживания. Слова вырвались сами, тихие, сдавленные, но несущие опасную дозу правды: – Нет… Не обожглась. – Она закусила губу, чувствуя, как жар заливал уши. – Это… от прикосновения. Так… остро сейчас всё чувствуется. Кожа. Беременность, видимо. – Последнее она выдохнула почти неслышно, тут же готовясь к душевному землетрясению от стыда. Остро?! Кожа?! Аллах, она сама себя сдала! Пауза повисла густая, как мед. Зеррин чувствовала, как каждая клетка ее тела под его взглядом кричала: "Виновна!". Она готова была сжечь скатерть взглядом. Демир медленно отложил документ. Он посмотрел на нее – не как на жену или проблему, а как на… интересный клинический случай. Взгляд стал сосредоточенным, аналитическим. – Гиперестезия? – уточнил он, и в голосе зазвучали знакомые нотки врачебного интереса. Откуда он знает эти термины? В клинике услышал, пока владел, что ли?, – мелькнуло у нее. – Повышенная тактильная чувствительность. Частое явление при гормональных скачках. Доктор упоминал это? – Его рука уже тянулась к блокноту. – Надо уточнить этиологию. Возможно, нужна коррекция витаминного комплекса или мягкие седативные. Симптомы только тактильные? Или есть фотофобия, гиперакузия? – Ручка замерла над бумагой, жаждущее медицинских подробностей. Зеррин остолбенела. Ее отчаянный, смущенный намек на совсем иную "остроту" ощущений он воспринял как неврологический симптом! Он собирался конспектировать её "патологию"! Для обсуждения с тем самым кузеном-гинекологом! Вместо провала в преисподнюю ее накрыла волна истерического хохота, смешанного с диким отчаянием. Она фыркнула, зажала рот, но хриплый смешок вырвался. Слезы (на этот раз от чистой, концентрированной нелепости ситуации) брызнули из глаз. – Нет! – выдохнула она, отчаянно мотая головой и отодвигая стул с таким скрежетом, что он мог проснуться даже в гробу. – Нет, Демир, не надо записей! Никаких витаминов! Это… это временно! Само пройдет! Я… мне надо! – Она вскочила, чуть не снося вазу с фруктами, и ринулась прочь из кухни, оставив недостроенный завтрак и мужа с блокнотом в руке и выражением искреннего профессионального недоумения на лице. Демир смотрел ей вслед, перо всё ещё замерло в воздухе. Он медленно опустил руку с блокнотом, брови сдвинуты в легкой, неподдельной озадаченности. "Гиперестезия... Необычно выраженная. И аффективная реакция избыточная. Стресс? Требуется наблюдение." – промелькнуло у него в голове. Он вздохнул, положил блокнот и вернулся к контракту. Женская физиология, особенно в интересном положении, была куда запутаннее контрабандистских схем. А Зеррин, влетев в свою комнату, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, закрыв лицо руками. Между судорожными всхлипами прорывался тот самый дикий смех. – Витамины… – прошипела она сквозь пальцы, чувствуя себя абсолютной идиоткой. – Он хочет лечить мою… гиперестезию витаминками! Аллах, забери меня сейчас, я не переживу этого позора! Ее первая робкая (ну, почти) попытка намекнуть на реальную проблему обернулась фарсом медицинского масштаба. Война с гормонами была проиграна с треском. Оставались два выхода: зарыться в постель и никогда не выходить или разработать новый, лучший план. Прямо сказать? Нет, это немыслимо! – мысль о том, чтобы вломиться к Демиру и потребовать секса, заставила ее сгореть от стыда. Еще рано. Надо придумать что-то элегантное, что он точно поймет, не заставляя меня умирать от стыда. Она схватила блокнот. Операция "Атмосфера". Она тщательно продумала каждый шаг: внешний вид, время, место, повод и ключевую фразу про "супружескую близость" от доктора Али. Это же медицинский термин! Он обязан понять!

***

Прошлая неделя кошмара и утренний провал с "гиперестезией" привели Зеррин к единственному логичному (по ее мнению) выводу: нужен план. Не просто стучаться лбом в стену его непонимания, а создать условия, где намек станет очевиднее. Так родилась Операция "Атмосфера", которая постепенно из пометок в блокноте превратилась в полноценную задачу: Шаг 1: Внешний Вид. Никаких мешковатых халатов! Надеть что-то... не вызывающее, но намекающее. Выбор пал на мягкое платье пастельного цвета, облегающее (но не обтягивающее!) намеченные беременностью округлости (для живота был ещё слишком маленький срок, но бёдра явно изменились). Волосы – небрежно, но привлекательно убраны. Минимум макияжа (бледность и синяки под глазами все равно выдавали ее состояние). Шаг 2: Время и Место. Не утро с его документами! Вечер. Гостиная. Мягкий свет лампы, а не яркий кухонный люстр. Он обычно просматривал почту или пил чай в тишине перед сном. Шаг 3: Повод. Не приходить просто так! "Забыть" книгу на журнальном столике рядом с его креслом. Идеальный предлог подойти "случайно". Шаг 4: Намек. Использовать слова кузена Али! Они звучали медицински, значит, Демир их должен понять, ведь он же столько времени консультировался с Али о ее состоянии! Фраза была заучена: "Доктор Али подчеркивал важность... супружеской близости для стабилизации гормонального фона и снижения стресса". План казался ей гениальным. До момента исполнения. Вечер. Гостиная. Демир сидел в кресле, склонившись над планшетом, свет лампы выхватывал резкие черты его уставшего лица. Зеррин, сердце колотясь как барабан, вошла, стараясь дышать ровно. – А, ты здесь, – сказала она, голос чуть дрогнул. – Я... забыла книгу. – Она подошла к журнальному столику, нарочито медленно наклоняясь, чувствуя его взгляд на себе. Не смотри на платье, не смотри на платье... – Тяжелый день? – бросила она для отвлечения, хватая книгу. – Стандартно, – ответил он, не поднимая глаз. – Контракты, логистика... Ничего нового. Отлично. Повод был. Он здесь. Говори! Она замерла рядом с его креслом, сжимая книгу. Сейчас! – Демир... – ее голос прозвучал тише, чем хотелось. Он поднял глаза. Взгляд был усталым, но внимательным. Точно как у врача на приеме, – мелькнуло у нее, усиливая нервозность. – Я... вспомнила, что доктор Али очень настаивал... – она сделала паузу, глотая комок в горле, – ...на важности супружеской близости. Для... для стабилизации гормонального фона. И... снижения стресса. – Последние слова она выпалила быстро, чувствуя, как горит все лицо. Гормональный фон! Снижение стресса! Ну хоть так он поймет?! Демир отложил планшет. Его лицо не выразило ничего, кроме привычной озабоченности. Он действительно много консультировался с Али после ее попытки суицида и на протяжении всей беременности, выспрашивая о малейших рисках, симптомах и рекомендациях. Слова Зеррин он воспринял как еще один медицинский отчет, требующий анализа. – Да, – кивнул он серьезно. – Али говорил мне об этом. Он подчеркивал, что психоэмоциональное состояние матери критически важно. – Он скрестил руки, его взгляд стал аналитическим. – "Близость" в данном контексте он, конечно, подразумевал как эмоциональную поддержку, доверие, отсутствие конфликтов в паре. – Демир сделал паузу, глядя на Зеррин. – Стресс у тебя действительно высокий. Бессонница, раздражительность, тогда утром та... гиперестезия. – Он произнес термин спокойно. – Ты чувствуешь, что мы... недостаточно близки эмоционально? Что я создаю стресс? Это из-за работы? Или... что-то еще беспокоит? Зеррин замерла, как статуя. Эмоциональную поддержку? Доверие? Отсутствие конфликтов?! ДЕМИР, Я НЕ ПРО ДУШЕВНЫЕ БЕСЕДЫ! – Н-нет! – вырвалось у нее, голос сорвался на высокой ноте. – Не... не эмоционально! Я... я про... – Она отчаянно искала слова, которые не звучали бы как пошлость. Ее план "Атмосфера" рассыпался в прах. – Я про... про физиологический аспект! Как доктор объяснял! Для... для тела! Чтобы гормоны... – она безнадежно махнула рукой, понимая, что тонет. Демир нахмурился, но его озабоченность оставалась в рамках медицинского попечения, подогретого консультациями Али. – Физиологический аспект? – он переспросил, явно пытаясь понять. – Ты имеешь в виду... необходимость расслабления? Массаж? Специальные упражнения? Али упоминал техники релаксации для беременных. Или тебя беспокоят конкретные физические симптомы, связанные с... напряжением? – Его взгляд был чистым, искренне пытающимся помочь «пациентке». Зеррин почувствовала, как по спине бегут мурашки стыда. Массаж? Упражнения?! НАПРЯЖЕНИЕ? О ДА, ДЕМИР, БЕСПОКОИТ! – Забудь! – почти крикнула она, отступая к двери. – Просто... забудь, что я говорила! Это... не важно! Я пойду... спать. Спокойной ночи! – Она выбежала из гостиной, не дожидаясь ответа, прижимая книгу к груди как щит. Демир остался сидеть в кресле, глядя на пустой дверной проем. На его лице отражалась легкая растерянность, смешанная с привычной ответственностью. "Физиологический аспект... напряжение... – размышлял он. – Возможно, мышечные спазмы? Или тазовая боль? Али предупреждал о возможных дискомфортах на этом сроке. Надо завтра же позвонить ему, уточнить. И настоять, чтобы Зеррин была откровеннее на приеме. Так нельзя, игнорировать симптомы". Он взял планшет, но мысль о необходимости более детального разговора с Али уже закрепилась в его планах. А Зеррин, запершись в спальне, швырнула книгу на кровать и уткнулась лицом в подушку. – Дура! Дура! Дура! – приговаривала она, колотя кулаком по матрасу. – "Атмосфера"! "Физиологический аспект"! Идиотский план! Он же думает, что у меня спазмы! Или геморрой! – Последняя мысль заставила ее глухо застонать. Ее изощренный намек, подкрепленный авторитетом кузена-гинеколога, разбился о непробиваемую броню Демировой заботы, отфильтрованной через медицинские консультации.

***

Прошла неделя. Неделя, которая для Зеррин тянулась как вечность в аду гормонального бунта. "Операция 'Атмосфера'" провалилась с треском, оставив после себя лишь унизительное воспоминание о возможном "геморрое" в его понимании. Сны стали еще ярче, водители – еще привлекательнее (она теперь обходила стоянку за три километра), а огурец… огурец был навсегда изгнан из ее меню. Даже Айше смотрела на нее с немым вопросом, подавая на завтрак тертую морковь. Физически она чувствовала себя разбитой куклой. Появился нервный тик под глазом, руки иногда слегка дрожали, а живот, казалось, не рос, а пульсировал в такт ее неудовлетворенному желанию. Мысль о прямоте вызывала паническую тахикардию. Нужен был новый план. Менее медицинский. Более… его. Так родилась Операция "Логистика". Прямота? Нет, слишком унизительно. Слишком страшно, – отчаянно подумала она. Надо найти другой ключ. Его ключ. Он же занимается поставками, мыслит грузами и сроками... Мысль зажглась. Да! Операция "Логистика"! Она схватила блокнот и начала строчить, рисуя стрелки и диаграммы. Намеки на "напряженные графики поставок", "необходимость разгрузки", "перегрузку системы". Он же живет этим! Он обязан расшифровать! Это куда лучше, чем говорить прямо... пока что. Демир жил контрактами, партиями, сроками. Может, на его языке она достучится? Суть плана: Использовать его профессиональный жаргон для намека на "необходимость разгрузки" и "срочную доставку". Зеррин поймала его в кабинете – его естественной среде обитания. Он стоял у карты маршрутов (настоящей, с булавками и нитками, что казалось ей атрибутом какого-то приключенческого фильма), сосредоточенно изучая что-то. Сердце у нее ушло в пятки, но назад пути не было. – Демир? – ее голос звучал хрипло от нервного комка в горле. Он обернулся, брови слегка приподняты в вопросе. – Зеррин? Что-то случилось? – Нет! Нет, все… все в порядке. – Она сделала шаг внутрь, стараясь не смотреть на его руки, указывающие на карту. Говори! Сейчас! – Я… я тут думала… – она замялась, чувствуя, как предательский румянец заливал шею. – Ты же часто говоришь о… о напряженных графиках поставок. И о том, как важно… вовремя разгружаться. Чтобы… чтобы не было заторов. И… и перегрузок системы. Она произнесла это, глядя куда-то мимо его плеча на карту Средиземноморья. Напряженные графики поставок! Вовремя разгружаться! Перегрузки системы! Ну теперь-то он точно поймет метафору! Демир внимательно посмотрел на нее. Его взгляд скользнул по ее нервно сцепленным рукам, по легкой дрожи в пальцах, по лицу, на котором читалось явное напряжение. Он знал, что беременность – это стресс, Али говорил. И вот она, его жена, явно перегружена чем-то. Его логичный, практичный ум начал работать. – Да, – кивнул он серьезно. – Перегрузка системы – это критично. Может привести к сбоям, финансовым потерям, репутационным рискам. – Он сделал паузу, его взгляд стал задумчивым, деловым. – Ты права. Возможно, я действительно слишком много на себя взвалил в последнее время. Сроки по новому контракту с киприотами… – он махнул рукой в сторону карты, – …очень жесткие. Логистика сложная. – Он вздохнул, проводя рукой по лицу. – Я чувствую давление. Система и правда на пределе. Спасибо, что напомнила о необходимости… разгрузки. Зеррин замерла. Он говорит о работе. О СВОЕЙ работе. О КОНТРАКТЕ С КИПРИОТАМИ! Система – это ОН?! – Но… но я не про тебя! – вырвалось у нее, голос сорвался. – Я про… – Она отчаянно ткнула пальцем… себе в грудь? В живот? Рука зависла в нерешительности. – Про… внутреннюю логистику! Мою! – выпалила она, чувствуя себя полной идиоткой. Внутренняя логистика?! Аллах, что я несу?! Демир нахмурился, его деловая сосредоточенность сменилась искренним недоумением, смешанным с привычной ответственностью. – Твою внутреннюю логистику? – переспросил он медленно, явно пытаясь расшифровать этот странный термин. Его взгляд скользнул по ее фигуре, останавливаясь на животе. Ага! – Проблемы с пищеварением? – спросил он с внезапным пониманием. – Запоры? Газы? Али предупреждал, что на этом сроке перистальтика может замедляться. Это и есть "заторы" и "перегрузка системы"? Надо увеличить клетчатку в рационе. Или массаж живота по часовой стрелке. Я попрошу Айше… Зеррин взвизгнула. Негромко, но достаточно, чтобы Демир резко замолчал, удивленно уставившись на нее. – НЕТ! – почти закричала она, чувствуя, как слезы позора и бессилия подступают к глазам. – Не запоры! Не газы! И не массаж по часовой стрелке! Я… – Она увидела его абсолютно растерянное, но искренне пытающееся помочь лицо. Все слова пропали. Оставалось только бегство. – Забудь! Забудь всё! Просто… следи за своими киприотами! – Она резко развернулась и выбежала из кабинета, хлопнув дверью так, что задребезжали стекла в шкафу. Демир остался стоять у карты, глядя на захлопнувшуюся дверь. На его лице застыла смесь озадаченности и легкой тревоги. "Внутренняя логистика... запоры... газы... – размышлял он, потирая подбородок. – И явная истерика. Странно. Али не упоминал таких резких перепадов настроения как норму. Возможно, это новый симптом стресса или дефицит микроэлементов... Магния, кажется? Или витамина D?" Он подошел к столу, достал блокнот. "Надо уточнить у Али. И проследить, чтобы в ее рацион добавили больше чернослива и кисломолочного. И... массаж. Вдруг стесняется сказать прямо о запорах?" Он сделал пометку. Дело было ясное: его беременная жена страдала от проблем с пищеварением и стыдилась в этом признаться. Надо было действовать деликатно, но настойчиво. А Зеррин, ворвавшись в свою комнату, плюхнулась на кровать и зарылась лицом в подушку, издавая странные звуки – нечто среднее между рыданием, смехом и воем. – Чернослив… – выдохнула она в ткань, трясясь от смеха, в котором не было ни капли веселья. – Он думает о черносливе! И о запорах! "Внутренняя логистика" – это шедевр! Я гений саморазрушения! – Она стукнула кулаком по матрасу. Ее вторая попытка, столь тщательно продуманная в терминах его мира, привела к диагнозу "метеоризм" и рекомендациям по питанию. План "Логистика" потерпел крушение у берегов Кипра, утащив на дно остатки ее достоинства.

***

Прошло еще три дня. Три дня, за которые Зеррин: Увидела, как Айше осторожно ставила перед ней тарелку с... черносливом в сметане (видимо, по приказу Демира, после "внутренней логистики"). Вежливо отказалась от предложенного Айше... массажа живота по часовой стрелке (горничная краснела сильнее хозяйки). Поймала на себе взгляд Демира – смесь озабоченности и научного интереса, будто он ждал, когда же "система" даст сбой или наладится. Ее нервы вибрировали, как струны. Мысль о прямоте все еще казалась актом терроризма против собственного стыда. Нужен был последний элегантный намек. Что могло быть естественнее разговора о... еде? Они же все равно иногда завтракали вместе (когда он был дома). План "Аппетит" состоял в следующем: Демонстративная неудовлетворенность завтраком: Не доесть. Ковыряться в тарелке. Вздыхать. Наводящие реплики: О "нехватке чего-то", о "неудовлетворенном аппетите", о "желании чего-то... основательного". Кульминация: Намек на "потребность в белке" или "чего-то... мясистого". Как доктор Али советовал для сил! (Она уже не брезговала его именем). Она репетировала перед зеркалом: томный взгляд, мечтательное произношение слова "стейк", двусмысленность в слове "удовлетворяет". Это должно сработать. Это же так очевидно! Утро. Кухня. Демир ел омлет, просматривая что-то на планшете. Зеррин сидела напротив, ковыряя ложкой в йогурте с ягодами. Она глубоко вздохнула, отодвинула тарелку наполовину полную. – Что-то не нравится? – Демир поднял глаза, его взгляд скользнул по ее тарелке. – Йогурт не свежий? Ягоды? Скажи Айше, пусть сменит поставщика. – Нет, все... все свежее, – прошептала она, избегая его взгляда. – Просто... аппетит странный. Ничего не лезет. А есть... очень хочется. – Она сделала паузу, играя с ложкой. – Чувствую... нехватку. Чего-то... основательного. – Ее голос звучал томно, она надеялась. Демир отложил планшет, полностью сосредоточившись на ней. Его лицо выражало привычную озабоченность, но без медицинского флера. Пища – это важно. Особенно для беременной. – Основательного... – повторил он, задумчиво. – Может, омлет? Или тост с авокадо? Хочешь, я попрошу приготовить тебе что-то другое? Стейк? – Он уже начал подниматься. – Стейк... – она произнесла это слово почти мечтательно, глядя не на него, а куда-то в пространство. Да! Он близок! – Да... Может быть... Мясо. Белок. Оно же... силы дает. И... – она рискнула поднять на него глаза, пытаясь вложить в взгляд что-то большее, – ...удовлетворяет. Глубоко. – Она чуть не поперхнулась последним словом. Удовлетворяет! Аллах, я гений двусмысленности! Демир смотрел на нее внимательно. Очень внимательно. Он видел ее томный взгляд, слышал мечтательные интонации при слове "стейк". Его мозг, лишенный эротических извилин, но отлично понимающий физиологию и потребности организма, сделал единственно логичный вывод. – Конечно! – сказал он с внезапным, почти взрывным энтузиазмом, вскочив. – Белок! Это же элементарно! – Он хлопнул себя по лбу, будто совершил открытие. – Кузен говорил о важности повышенного потребления белка во время беременности! Для роста малыша, для твоих сил! Я же упустил это! – Он уже набирал номер на телефоне, движения быстрые, порывистые. – Айше! Да, срочно: закажи у мясника лучшие стейки, на сегодня! И творог, и куриную грудку, и яйца перепелиные! – Он положил трубку, сияя от сознания выполненного долга. – Вот видишь? Просто белковая недостаточность! Этим все объясняется: и твоя слабость, и раздражительность, и... и этот "странный аппетит"! – Он посмотрел на нее с теплотой и удовлетворением человека, решившего сложную задачку. – Не волнуйся, сегодня же наверстаем. Будешь есть стейк как следует. На ужин насытишься. Обещаю. Зеррин сидела как громом пораженная. Йогурт на ложке так и застыл на полпути ко рту. Белковая недостаточность? На ужин насытишься? СТЕЙКОМ?! – На... насыщусь? – переспросила она хрипло, глядя на него глазами, полными немого ужаса. – Абсолютно! – уверенно заверил Демир, возвращаясь к омлету. – Качественный белок – лучший способ утолить голод и восстановить силы. И твои пристрастия ("мясистое", "основательное") – это же классические признаки потребности организма в протеине! Логично и физиологично. – Он отрезал кусок омлета. – Я даже позвоню Али, уточню оптимальные порции. Нельзя допустить перегрузки системы после... гм... недоедания. Зеррин медленно опустила ложку в йогурт. Весь ее "аппетит" разом испарился, сменившись ледяным, абсолютным спокойствием отчаяния. Она встала. – Да, – сказала она ровным, безжизненным тоном. – Логично. И физиологично. Спасибо, Демир. Я... пойду прилягу. Чтобы... сохранить силы для стейка. – Она повернулась и вышла из кухни с королевским, хотя и слегка одеревеневшим достоинством. Демир смотрел ей вслед, довольный. Наконец-то он понял корень ее проблем! Белок! Все встало на свои места. Он с новыми силами взялся за омлет, мысленно составляя список белковых продуктов и график их приема. А Зеррин, поднявшись в свою комнату, закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и медленно сползла на пол. Она не плакала. Не смеялась. Она просто сидела, уставившись в стену широкими, пустыми глазами. – Белковая недостаточность... – прошептала она в тишине. – Он диагностировал мне... белковую недостаточность. И собирается насытить стейком.

***

После "белкового фиаско" Зеррин провела день, медитируя на узор ковра и представляя, как давит Демира огромным стейком. Но сдаваться было нельзя. Настало время сыграть на его поле, но на сей раз надо было подготовиться. Говорить прямо? Нет! – мысль казалась абсурдной. Надо... попробовать его стихию. По-настоящему. Ведь он контрабандист! Мысли о "спецгрузе", "срочной доставке" и "взрыве" снова всплыли в голове, на этот раз с оттенком отчаяния. Он ДОЛЖЕН понять на своем языке! Она репетировала фразы перед зеркалом, стараясь придать лицу загадочное и слегка тревожное выражение, подобающее сообщнику, обсуждающему опасный груз. Это последний шанс избежать прямого разговора. Он – контрабандист, мастер теневых путей и "особых грузов". Может, так он поймет? План: Использовать лексику его мира: "спецгруз", "срочная доставка", "нелегальная потребность", "напряжение на границе". Она поймала его поздно вечером, когда он проверял сейф в кабинете (дело выглядело максимально конспиративно). Сердце колотилось, как барабан арестанта. – Демир? – голос звучал хрипло от волнения. – Мм? – он не поворачивался, возясь с замком. – Что-то срочное? – Да... можно сказать, срочный груз, – прошептала она, делая шаг внутрь и прикрывая дверь. Вот так атмосфера! – Груз... особой категории. Чувствительный. Требует... немедленной доставки. Иначе... – она сделала паузу для драматизма, – ...иначе взрыв. Или... конфискация нелегального содержимого таможней. – Она сглотнула. Конфискация нелегального содержимого! Гениально! Он точно поймет аллегорию тела! Демир щелкнул замком, повернулся. Его взгляд был острым, профессионально-оценивающим, как у хищника, учуявшего опасность. Он подошел ближе, слишком близко. – Срочный груз? Особой категории? – переспросил он тихо, понизив голос. – Ты о чем? Оружие? Наркотики? – Его глаза сузились. – Зеррин, ты что-то скрываешь? У тебя проблемы? Кто-то тебя шантажирует? – Он положил руку ей на плечо, взгляд стал жестким, защитным. – Говори прямо. Кто? Что за груз? Я разберусь. Зеррин отшатнулась так, будто он предложил ей гранату. Оружие? Наркотики? ШАНТАЖ?! – Нет! Не оружие! Не шантаж! – она замахала руками. – Я про... про внутренний контрабандный груз! Мой! – она ткнула себя в грудь, потом в живот. – Который... требует вывоза! Срочно! Чтобы не было взрыва! – Взрыва от желания, Демир! Демир смотрел на ее жесты, на ее агонизирующее лицо. Мозг, настроенный на криминальные схемы, дал сбой. Внутренний груз? Взрыв? – Кишечная... непроходимость? – выдохнул он с внезапным прозрением и ужасом. – Аллах, Зеррин, это же опасно! Почему молчала?! "Контрабанда", "взрыв" – это же классические симптомы! Надо срочно к Али! Или сразу в хирургию! – Он уже хватался за телефон. – Я вызываю скорую! Держись! Зеррин взвизгнула так, что он выронил телефон. – НЕ НУЖНА СКОРАЯ! – заорала она, топая ногой. – Не непроходимость! Все... все работает! Просто... забудь! Никакой контрабанды! Никакого взрыва! Я... я пойду проверю свой "груз"! Одна! – Она выскочила из кабинета, оставив Демира с достанным телефоном и диагнозом "острая истерика на фоне возможной кишечной катастрофы".

***

После "контрабандного кошмара" Зеррин чувствовала себя разбитым шпионом, провалившим миссию. Но в ее душе еще теплился огонек артистизма. Искусство! – отчаянно подумала она. Музыка! Поэзия! Он не может медицински истолковать метафоры! Это была последняя соломинка, за которую она цеплялась, чтобы не утонуть в необходимости сказать прямо. Операция "Соната"! Она тщательно подобрала томную музыку, нарядилась в струящееся платье и отрепетировала томные взгляды и жесты. Это должно сработать. Это красиво, элегантно, не пошло. Она устроилась в гостиной у рояля (никогда не играла, но выглядело эффектно). Надела что-то струящееся. Включила томную классическую музыку. Когда он проходил мимо, она томно вздохнула, положив руку на закрытую крышку рояля. – Демир... – голос – шелест шелка. – Ты чувствуешь? Эта музыка... Она как незавершенная симфония. В ней столько... напряжения. – Она провела пальцем по полированной древесине. – Как будто струна натянута до предела... и ждет... последнего аккорда. Чтобы... завершить гармонию. – Она подняла на него глаза, полные мольбы. Ну пойми же! Гармония! Два инструмента! Демир остановился. Взгляд его скользнул по ее позе, по руке на рояле, по томному выражению лица. Он подошел. – Напряжение? – переспросил он осторожно, но в его глазах читалось скорее раздражение, чем понимание. – Голова болит от музыки? Или спина? Беременным долго сидеть в такой позе вредно. – Он указал на ее скрюченное положение у рояля. – Или... тебе не нравится эта соната? – Он наклонился к колонке, выключая музыку одним резким движением. – Я поставлю что-то спокойное. Моцарта. Или звуки природы. Для релаксации. Али говорил... Зеррин сжала веки. Моцарт. Звуки природы. Релаксация. Она глубоко вдохнула, собирая последние силы. – Не в музыке дело! – прошептала она, открывая глаза. В них горел огонь последнего шанса. – Я про... внутреннюю музыку! Которая... играет без партнера! Которая требует... дуэта! Чтобы снять это... фальшивое напряжение! Чтобы найти... свой ритм вдвоем! – Она встала, подойдя к нему вплотную, глядя снизу вверх. Дуэт! Ритм вдвоем! Это же кристально ясно! Демир смотрел на нее. На ее горящие глаза, на сжатые кулаки, на всю эту театральную подачу. Его лицо озарилось пониманием. Не тем, которого она ждала. – А! – воскликнул он, и в его голосе прозвучало облегчение, смешанное с прежней озабоченностью. – Синдром Родиона! Или что-то в этом роде! Зеррин замерла. Синдром... чего? – Али упоминал! – продолжал Демир с энтузиазмом первооткрывателя. – У беременных иногда возникает острая потребность в... творческой реализации! Неудовлетворенный артистизм! Тебе же нравилось рисовать? Или петь? Вот видишь, организм требует выхода! "Внутренняя музыка", "дуэт" – это же явные признаки! – Он схватил ее за руку (чисто платонически). – Отлично! Я организую! Уроки вокала? Или живописи? Может, гончарное дело? Выбирай! Мы найдем тебе партнера для дуэта! Или кружок! Зеррин выдернула руку. Весь ее пафос, вся "соната", все "ритмы" рухнули в бездонную яму абсурда. Синдром Родиона? Гончарное дело? Кружок?! Она посмотрела на его сияющее от заботы лицо. В ее глазах не было ни злости, ни стыда. Только абсолютная, космическая пустота и понимание. Голос, когда она заговорила, был тихим, ровным и страшно спокойным: – Гончарное дело. Да, Демир. Прекрасная идея. Возможно, я слеплю кувшин. Очень большой кувшин. Чтобы... утопить в нем свои иллюзии. – Она повернулась и вышла из гостиной с достоинством обреченной королевы. Демир остался, слегка озадаченный ее реакцией, но в целом довольный. Он уже мысленно составлял список лучших арт-терапевтов в городе. Синдром Родиона – не шутки! Надо лечить творчеством!

***

Итог: Зеррин не плакала. Не кричала. Она села на кровать, уставившись в пустоту. Все. Намеки мертвы. Чернослив, стейки, гончарный круг – вот ее удел, если она не соберется с духом. Она взяла блокнот и карандаш. Больше никаких сложных планов. Больше никаких метафор. Только один шаг. Прямота. Она написала крупными буквами: ПЛАН ШАГ 1: Войти. ШАГ 2: Сказать. ШАГ 3: Не упасть в обморок. ШАГ 4: Пережить последствия. Она подчеркнула "ШАГ 2" трижды. Нервный тик под глазом отбивал отсчет последних минут ее стыдливости. Финал намеченной эпопеи наступил.

***

Кабинет Демира. Сумерки. Он сидел за столом, погруженный в монитор с цифрами маршрутов, профиль резкий в свете настольной лампы. Тишину взорвал не стук, а грохот распахнутой двери. На пороге стояла Зеррин. Не сгорбленная, не смущенная. Прямая. Бледная. Горящая. В глазах – решимость загнанного зверя, дошедшего до точки. Никаких платьев, томных взглядов или метафор. Простой домашний костюм, волосы сбились от нервных движений, нервный тик под левым глазом отбивал бешеный ритм. Демир вздрогнул, резко оторвавшись от экрана. – Зеррин? Что случилось? Опять... "внутренняя логистика"? Или синдром? – В его голосе прозвучала привычная озабоченность, готовность к новому "симптому". Она вошла. Шаг был твердым, но руки мелко дрожали. Остановилась прямо перед его столом, уперлась ладонями в полированную древесину и наклонилась чуть вперед. Голос, когда она заговорила, звучал низко, хрипло, лишенным колебаний, как приговор: – Демир Байбарс. Мне нужен секс. С тобой. Прямо сейчас. Это не гиперестезия, не белковая недостаточность, не контрабанда и не чертов синдром Родиона. Это я. Беременная. Отчаявшаяся. И ты – мой единственный легальный выход. Понял наконец? Тишина. Густая. Глубокая. Звенящая. Пылинки, казалось, замерли в воздухе. Дыхание Демира остановилось. Сердце Зеррин колотилось так бешено, что вот-вот готово было вырваться из груди. Он не шевелился. Глаза, привыкшие читать морские карты и контракты, широко раскрылись, уставившись на нее с чистым, первобытным шоком. Его мозг, способный просчитывать риски контрабанды через три границы, казалось, полностью отключился. Рот слегка приоткрылся. – ... – Ни звука. Только легкий щелчок – дорогая ручка выскользнула из его пальцев и покатилась по столу. Зеррин не отводила взгляда. Каждая секунда молчания жгла ее как раскаленное железо, но назад пути не было. Она вложила в этот "прямой удар" все остатки стыда и страха. Осталось только ждать ответного удара – отторжения, смеха, гнева. Но Демир пошевелился. Медленно. Очень медленно. Он отодвинулся от стола, кресло скрипнуло под ним. Руки, обычно такие уверенные, дрогнули, когда он положил их на стол. Он провел ладонью по лицу, как бы стирая маску. Когда он снова посмотрел на нее, в его глазах не было ни врача, ни контрабандиста, ни холодного союзника. Было лишь голое, шокированное осознание. И что-то еще... Искра. Смутная, растерянная, но живая. – Секс... – слово сорвалось с его губ тихо, хрипло, непривычно. Он словно пробовал его на вкус. – Прямо... сейчас? Со... мной? – Он снова провел рукой по лицу, будто проверяя реальность. – Ты... уверена? Мы же... – он запнулся, ища слова, – ...не в таких отношениях. – Я до чертиков уверена! – выдохнула она, чувствуя, как комок в горле начинает рассасываться, сменяясь дикой, отчаянной надеждой. Он не смеялся! Не звал Али! Он ПОНЯЛ! – Последние две недели я пыталась намекнуть тебе всеми мыслимыми способами! Ты диагностировал мне геморрой, запор, белковую недостаточность и синдром вымышленного Родиона! Ты прописал чернослив, стейки, гончарный круг и массаж живота! – Ее голос крепчал, в нем звучали истерические нотки облегчения. – Мне не нужен чернослив, Демир! Мне нужен ТЫ! Понимаешь? ТЫ! Как мужчина! Здесь! Сейчас! Пока я не взорвалась, как твоя "контрабанда"! Она замолчала, тяжело дыша. Грудь вздымалась. Нервный тик под глазом плясал бешено. Она выложила ВСЁ. Осталось либо рухнуть, либо... Демир встал. Быстро. Его движения были уже не скованными, а наполненными новой, взрывной энергией. Он обошел стол. Остановился перед ней, так близко, что она почувствовала тепло его тела и легкий, неуловимый запах кожи и бумаги. Его взгляд скользнул по ее лицу – по лихорадочному блеску глаз, по дрожащим губам, по пульсирующей жилке на шее. Он поднял руку. Не для массажа. Не для измерения пульса. Он осторожно, почти нерешительно коснулся кончиками пальцев ее пылающей щеки. Прикосновение стало огнем после недели ледяных "диагнозов". – Все эти... огурцы... – его голос прозвучал тихо, глухо от потрясения, – ...контрабанда... соната... Это все было... об этом? – ДА! – она почти зарыдала от облегчения, наклонив голову, прижимаясь щекой к его ладони. Его пальцы были шершавыми, теплыми, реальными. – Все было об этом, ты непроходимый идиот! Он не отдернул руку. Напротив, его пальцы слегка сжались, притягивая ее лицо ближе. В его глазах шел бурный пересмотр реальности: переоценка ее взглядов, ее "странных" вопросов, ее истерик. Стена рухнула. Осталось только изумление и... нарастающая волна ответного желания, долго подавляемого под грузом ответственности и неверного понимания. – Прямо... сейчас? – переспросил он шепотом, его взгляд упал на ее губы, потом снова встретился с ее глазами. Вопрос был уже не о факте, а о... немедленности. Остатки сомнений боролись с новым, всепоглощающим пониманием. Зеррин увидела в его глазах не жалость, не обязанность. Увидела огонь. Тот самый, который горел в ее снах. Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Ее руки сами потянулись к нему, вцепились в складки его рубашки, притягивая ближе. Демир вздохнул. Глубоко. Как человек, сбросивший неподъемный груз. Его вторая рука обвила ее талию, осторожно, но твердо. Он наклонился. Его дыхание смешалось с ее, теплым и прерывистым. – Ладно, – прошептал он губами у самого ее уха, и в этом слове была капитуляция, обещание и начало чего-то совершенно нового. – Принимаю груз к срочной доставке. Без промедлений. Он легко подхватил ее на руки. Она вскрикнула от неожиданности, инстинктивно обвив его шею. В его глазах больше не было вопросов. Только темная, манящая глубина понимания и решимость. Он понес ее к двери, к лестнице, ведущей в спальню. Мир сузился до его рук, его дыхания, его шагов. Зеррин прижалась лицом к его шею, смеясь сквозь навернувшиеся слезы облегчения. – Наконец-то, – прошептала она в его кожу. – Прямая поставка... Лучше поздно, чем никогда, господин Байбарс. Он остановился на пороге спальни, не ставя ее на ноги. Взгляд его упал на ее лицо, залитое лунным светом из окна, на губы, слегка приоткрытые от смеха и волнения. Что-то в его взгляде смягчилось, напряженность сменилась сосредоточенной нежностью. Он медленно наклонил голову. Их губы встретились. Сначала осторожно, вопросительно, как будто проверяя реальность этого шага. Но мгновение спустя что-то сломалось. Его рука, поддерживавшая ее под коленями, сжалась крепче, прижимая к себе. Другая рука вцепилась в ее волосы, не больно, но властно, фиксируя ее голову. Губы Зеррин ответили с такой же жадностью, с какой она неделями жаждала этого прикосновения. Это был не просто поцелуй. Это был взрыв. Гнев от непонимания, стыд от отчаяния, долгое напряжение – все это выплеснулось в этом яростном соединении. Его губы были твердыми, требовательными, но в их движении читалась и неловкость, непривычность к такой открытости. Зеррин ответила страстью, накопившейся за недели мучений, углубляя поцелуй, теряя дыхание, ощущая, как все ее тело вспыхнуло от этого долгожданного контакта. Мир перестал существовать. Остались только губы Демира, его руки, крепко держащие ее, и огонь, пожирающий стыд и сомнения, оставляя лишь жгучую, всепоглощающую потребность.