Часть 1

***

Когда мальчика впервые привели, Хела не обратила на него внимания. Да, зрелище было примечательное: мальчишку волокли в подземелье целым отрядом эйнхериев, он плакал, умолял, устраивал форменное представление, позоря себя, — но, в конечном счёте, всё это было лишь мелким неудобством. Заключённые Одина не задерживались в холодных, мрачных залах крепости Эльюднир. Те, чьё пребывание здесь должно было сломить дух, исчезали при следующем приходе стражи — с мольбами и клятвами служить Одину на устах. Остальные — те, кто оказался здесь ради наказания без малейшей надежды на спасение, — держались чуть дольше. Дни, месяцы, иногда годы. Но всё это — ничто по сравнению с перспективой вечности. И те сдавались в итоге, разум их ломался, превращая их в пустые оболочки, что постепенно увядали и умирали. Хела не испытывала к ним ни капли сочувствия, и наблюдение за этим из-за решётки своей клетки лишь укрепляло её решимость. Её тело, возможно, слабо — не сильнее тел прочих заключённых — но её разум силён. Она терпелива. И она знает, настанет день, когда магия Одина перестанет сдерживать её здесь. Тогда она отомстит. Стражники затащили мальчика в камеру по ту сторону прохода, разделявшего круглое подземелье, и заставили встать на колени, рыча угрозы и оскорбления. Один из них попытался защёлкнуть кандалы на тонких запястьях и щиколотках ребёнка, но те соскальзывали — они были сделаны для взрослых, не для детей. Поток бессвязных мольб, льющийся изо рта мальчика, замедлился и перешёл в визг, в котором изредка проскальзывали «пожалуйста» и «я больше не буду», — особенно когда один из эйнхериев застёгивал ошейник у него на шее. Его швырнули на пол и развернулись, собираясь уходить. Мальчик вскочил на ноги и попытался последовать за ними, но цепь, соединявшая ошейник со стеной, натянулась и дёрнула его обратно, швырнув на колени, подальше от решётки и удаляющейся стражи. — Пожалуйста! Я не хотел! Пожалуйста, не оставляйте меня здесь! — закричал он. Хела хмыкнула себе под нос, посмеиваясь над тщетностью его попыток. Решётка камеры захлопнулась с пронзительным скрежетом, и эйнхерии удалились. Главные ворота опустились, а заклинание, скрывавшее их, вновь активировалось, превращая проход в сплошную каменную стену, скрывая единственный путь в подземелье и наружу. Свет фонарей угас, погрузив камеры в тени. Освещение здесь — вовсе не ради удобства заключённых. Рыдания мальчика постепенно стихли. Он отполз к стене и сел, а затем начал беспорядочную борьбу с ошейником: сначала пытаясь стянуть его, потом — сдёрнуть через голову. Ошейник тоже был не рассчитан на ребёнка, и всё же оказался слишком тесным, чтобы снять его, не содрав кожу с ушей и носа. Видимо, он это понял — попытки прекратились, и мальчик свернулся на полу, подтянув колени к груди и обхватив их руками. Послышались приглушённые всхлипы и шмыганье носом. Хела терпела этот жалкий звук какое-то время, но чем дольше он длился, тем сильнее раздражал и бесил. — Угомонись, мальчишка! — рявкнула она. — Я спать пытаюсь! Прошло немало времени с тех пор, как ей выпадала возможность говорить, и голос её был уже не таким грозным, каким ей хотелось бы, но — удивительно — это сработало. Мальчик ахнул и умолк. Его взгляд метнулся в её сторону. Он нахмурился, потёр глаза, прищурился. К темноте подземелий нужно было привыкнуть. — Простите, миледи, — пробормотал он. — Здесь нет ни лордов, ни леди, дитя, — ответила она, хотя и не собиралась говорить с ним дальше. Он поёрзал, снова дёрнул ошейник — к нему тоже нужно привыкнуть, и тяжёлая металлическая дуга на узких плечах мальчишки наверняка не делала это проще — и вновь взглянул на неё. — Как мне тогда к вам обращаться? — Да никак. Просто заткнись и дай мне отдохнуть. — О... Простите, — пробормотал он, поджал губы и замолчал. Тишина, как выяснилось, тоже не была улучшением. — «Простите» — это всё, что ты можешь сказать? — передразнила она. — Здесь никому нет до тебя дела, мальчик. Так что прибереги извинения. — Я... — начал он и стиснул зубы, затем глубоко вздохнул. — Меня зовут Локи, — сказал он ей. — Я не спрашивала. Губы его задрожали, и из горла вырвался очередной всхлип. Во имя Норн... — Хела. Он моргнул и потёр щёки. — Простите? — Это моё имя. — Странное имя... — Лучше, чем называться в честь короля монстров. Он нахмурился, брови сдвинулись. Она расхохоталась. — Ты не знал? Мальчик — Локи — покачал головой. — Утгард-Локи — король йотунов. Или, по крайней мере, был им, в мою бытность. Твои родители либо ненавидят тебя, либо обладают весьма своеобразным чувством юмора, раз нарекли тебя в честь такого существа. Локи заскулил и сжался ещё сильнее, прижимая ладони к глазам. — Привыкай, мальчик, — сказала она. — Меня отец тоже назвал в честь места, что стало моей тюрьмой — по его же велению. Локи отнял руки от лица. — Но... Разве сам Всеотец не выносит приговоры заключённым? — сказал он. Это было утверждение, но произнёс он его с таким сомнением, будто задавал вопрос. — Всё верно. Его глаза сузились, будто он пытался уложить полученную информацию в голове — забавно смотрелось на его детском личике, — а потом расширились. — Вы — дочь Одина, Всеотца? Надо отдать ему должное: он сложил картину быстрее всех прочих, всего по паре намёков. — Да. — Нет, — ахнул он и затряс головой. — Нет, этого не может быть... Я... Нет... — Почему же? Если ты достаточно взрослый, чтобы угодить в подземелье, ты, наверное, и о совокуплении знаешь. А Один этим занимался регулярно. Или занимался раньше — теперь-то, должно быть, древний, как прах. — Нет, я... — его голос стал почти шёпотом. — Я... — Ну же, выдавливай, дитя! — Я — сын Одина, — прошептал он и снова закрыл лицо руками. Хела рассмеялась, пока не сбилось дыхание, и кашель не вырвался наружу. Она потянулась к вёдру с водой — берегла его, но немного там ещё оставалось — и отпила. — В таком случае, — сказала она и помахала ему рукой, звякнув цепью по камням, — здравствуй, братишка.

***

После этого признания Локи забивается в угол и больше не произносит ни слова. Он сидит там, обхватив себя тощими руками, сдерживая рыдания, пока слёзы не убаюкивают его в изнурённый сон. Хела наблюдает, как он ворочается на каменном полу, как дёргает ошейник, когда тот съезжает и впивается в кожу. Ей не жаль его — нисколько. С чего бы? Всего лишь избалованный принцишка, не знающий, что такое настоящие лишения. Новый любимец Одина. Сын, пришедший на смену дочери, которую тот отверг. И всё же мальчишка здесь, в земле мёртвых, вырванный из родного дома и семьи. Это вызывает у неё любопытство. Один — манипулятор, бессердечный и беспощадный король, и одно лишь её пребывание в этих стенах — доказательство того, что нет границ, которых он не пересечёт, чтобы наказать тех, кто осмелился ему перечить. Но мальчишка... Он же просто детёныш. Напуганный, потерянный ребёнок. Какую угрозу он мог представить для власти Одина? Она могла бы разбудить его и потребовать объяснений, но это было бы утомительно. В подземельях Эльюднира только время и даётся заключённым без ограничений — можно подождать, пока он сам всё расскажет. Все рассказывают. В итоге.

***

Локи просыпается с вскриком на губах и, дезориентированный, озирается. Потом понимает, где он, и глаза его наполняются слезами. Но он не плачет — не в этот раз. Просто поправляет ошейник, садится, скрестив ноги, складывает руки на коленях и закрывает глаза. — Что ты, по-твоему, делаешь? — усмехается она. Он действительно осмеливается посмотреть на неё раздражённо. — Пытаюсь получить доступ к магии. Она смеётся. Какая у такого ребёнка может быть магия, даже если он сын Одина? — Не трать сил. Здесь это не работает. Он всё равно пытается. Долго. Пока не вздыхает с досадой и не открывает глаза. Встаёт и начинает ходить по кругу в камере, проверяя длину цепи. Хела следит за ним с ленивым интересом, развлекаясь тем, что пытается угадать его возраст. На вид — не больше семи-восьми лет, но говорит он так, что можно подумать — старше, просто мелкий и хилый для своего возраста. И всё же очевидно: до подросткового возраста ему ещё далеко. Вскоре он устаёт и возвращается в угол, но быстро понимает, что это неудобное место — слишком далеко от точки крепления цепи, и любое движение заставляет ошейник впиваться больнее. Он возвращается в центр камеры и садится там. — Раньше ты был куда разговорчивее, — насмешливо замечает она. — Или валдр забрал у тебя язык, пока ты спал? — Ты же сказала, чтобы я тебя не беспокоил, — парирует он. — Всё зависит от того, что ты собираешься сказать, — отвечает она. На самом деле её забавляет его попытка огрызнуться. Немногие осмеливались на это — даже здесь. У мальчишки есть дух. Жаль, что рука Одина его вскоре раздавит. Локи фыркает, надувает губы и скрещивает руки. Барабанит пальцами по плечам, сжимает и разжимает пальцы ног. Выглядит скорее как нервный тик, чем попытка согреться — и это по-своему любопытно. Хела давно привыкла к холоду нижних камер, но большинство заключённых в первые дни дрожат, обхватывают себя руками, тщетно ища тепло. Мальчику, похоже, это не мешает вовсе, хотя на нём всего лишь тонкая рубашка и штаны до колен. В голове Хелы всплывает случайная мысль. Имя и устойчивость к холоду... Неужели Один переспал с Ледяным Великаном? Забавная картина — Хела разражается смехом. Локи поднимает бровь. — Кто твоя мать, мальчик? Его лицо, открытое и наивное, тут же меняется на настороженное. — Так не принято спрашивать, — отвечает он. — Открой глаза, дитя, и осмотрись. Здесь нет места приличиям. Он кривится и молчит. — Отвечай! — требует она, и в её голосе появляется сталь. — Королева Фригга, — выпаливает Локи. — Откуда она? Локи хмурится. — Эм... из Асгарда? — А до того? Глаза Локи прищуриваются, он пытается извлечь воспоминание из своей детской головы. — Ванахейм. — Только теперь Хела вспоминает это имя. — Вторая дочь Фрейра? Локи кивает. Выходит, иное родственное слияние между мирами. Хела не помнит о девочке почти ничего — когда она в последний раз бывала при дворе Фрейра и Фрейи, та ещё была ребёнком. — Должна быть старой каргой теперь, — бормочет Хела. — Нет! — возражает он, явно задетый. Хела закатывает глаза, но на этот раз позволяет ему остаться при своём. Всё равно это даёт ей ещё одну часть мозаики. Мальчик — законный ребёнок. Наследник трона. Заключённый в темницу. — За что тебя сюда? — спрашивает она. Локи прикусывает губу и отворачивается. — Уже поздно что-то скрывать, можешь и сказать. Он вдыхает и сжимает кулаки, затем прижимает их к глазам. — Я... Я не хотел. Я просто хотел напугать Тора, я бы никогда... Он замолкает. Хела фыркает: — Никому не интересны твои оправдания. Локи опускает голову и всхлипывает. — Опять будешь реветь? — насмешливо спрашивает она. Он сжимает челюсть, и на лице вспыхивает злость, слёзы забыты. — Я напал на Тора. С кинжалом. Хотел просто отпугнуть его. — Кто такой Тор? Локи моргает. — Кто такой Тор? — повторяет она. Это кажется важной частью загадки. — Мой брат? Она хмыкает: — Значит, ещё один сын Одина? Локи кивает. — Ты его убил? — Нет! — восклицает он, глаза расширяются. — Никогда бы не стал! Я просто... просто порезал его, пошла кровь, и ему пришлось пойти в лазарет, чтобы это зашили. Она склоняет голову набок. — И всё? — Должно быть, он что-то недоговаривает. Даже Один не стал бы бросать ребёнка в ямы Нифльхейма за такой пустяк. — Да, клянусь, только это! Хела качает головой и одаривает его сочувственным взглядом. Если это и правда так, значит, Один просто хотел преподать мальчику урок — в своей обычной, жестокой манере. Подземелья Хель не место для детей, даже по Одиновым меркам. Вероятно, на Асгарде уже прошло достаточно времени, чтобы его гнев остыл, и в любую минуту стража вернётся, чтобы забрать маленького принца домой. Хела говорит себе, что не завидует — и верит.

***

Похоже, мальчишка тоже в какой-то мере это понимает, потому что, когда на следующий день ворота распахиваются, он тут же подскакивает и бросается к прутьям, пока цепь не дёргает его назад и не швыряет на пол. — Имей хоть каплю самоуважения, — осуждающе бросает она, но это мало что значит, потому что мальчишка снова принимается за своё — умоляет, плачет, твердит одни и те же просьбы. Он даже, похоже, не замечает, что это вовсе не эйнхерии, и доспехи на них совсем не такие, как у королевской стражи. Нет, это обычные тюремные надзиратели, и пришли они не за тем, чтобы его выпустить. В самом деле, поначалу они даже не обращают на него внимания — начинают с Хелы. — Ведро, — командует один из мужчин. Хела не спеша допивает остатки воды и пинает ведро к решётке. Лишь после этого решётку открывают, и мужчины заходят внутрь. Один забирает ведро и оставляет новое — ровно на краю досягаемости — в то время как другой бросает ей еду. Метает небрежно, и ей удаётся поймать лишь часть сухарей — остальные ударяются о стену и падают на пол. Она презрительно усмехается стражам. Даже сейчас они боятся к ней приближаться. Решётку снова запирают, и мужчины поворачиваются к Локи. Тот дёргает цепь, словно бешеный пёс, его маленькие, слабые руки судорожно сжимают звенья, тянут, будто надеются вырвать крепление из стены. Это невозможно. Хела проверяла. Много раз. — Назад и сядь! — рычит стражник. — Или останешься без еды. Мальчишка не слушается. Ошибка. Этому Хела научилась очень быстро. Нет ничего, что ломает гордость быстрее, чем голод и жажда. Стражи лишь пожимают плечами и уходят, унося с собой воду и еду, предназначенные Локи. Мальчику требуется немало времени, чтобы успокоиться. Он опускается на колени, обессиленный, его плечи сотрясаются. — Надеюсь, ты гордишься собой, — бросает Хела и подползает за ведром, затем возвращает его к стене и ставит в сторону. Пока не нужно. Неизвестно, когда принесут следующую порцию. Никогда не казалось, что это происходит по какому-то графику, а в подземельях нет способа отследить ход времени. Она собирает сухари и расставляет их на обычное место — на выступе камня. Так они меньше впитывают влагу и дольше не покрываются плесенью. Мальчишка наблюдает за ней исподлобья, обхватив живот руками. С тех пор, как его сюда затащили, прошёл как минимум день, может, чуть больше — должно быть, он уже по-настоящему голоден. Хела берёт один из сухарей и демонстративно хрустит им, громко и нарочито, а потом усмехается, глядя на мальчишку. Проходит немало времени, прежде чем он сдаётся. — Можно мне немного? — спрашивает он. Она смеётся. — Пожалуйста? — Нет. Мог бы получить свою порцию, если бы не вёл себя как зверёныш на привязи. Он больше не спорит, просто сворачивается калачиком на полу, всё так же держась за живот. На этот раз он не шумит, но Хела всё равно видит, как сдерживаемые рыдания сотрясают его тщедушное тело. Она вздыхает и берёт ещё один сухарь. — Лови! — зовёт она и бросает. Тренировка, полученная за счёт метания всех попадавшихся под руку камешков, окупается — сухарь пролетает между прутьями, через проход, и приземляется в камере Локи. Он распрямляется и ползёт за ним, но цепь не даёт дотянуться — пальцы скребут по воздуху. — Ногами, дитя, — закатывает глаза Хела. Хорошо хоть, что больше ей повторять не приходится. Он меняет позу, усаживается на задницу и медленно ползёт вперёд, пока не задевает еду пальцами ног. Тащив её по камню, он наконец может взять сухарь в руки, затем садится, как бы вытирает его о рубашку — будто это хоть как-то поможет — и пробует откусить. С его молочными зубами это выходит туго, но он не сдаётся и наконец отгрызает уголок. Он съедает половину, прежде чем вспоминает о вежливости и поднимает глаза. — Спасибо, — говорит он. — Вы очень добры, принцесса Хела. Это уже чересчур — и Хела снова расхохатывается.

***

В итоге она делится с ним своей порцией. Ей это почти ничего не стоит — он такой крошечный, ему много и не нужно. К девятому отдыху — а это единственный способ хоть как-то считать время здесь, пусть и крайне неточный — он отказывается даже от обломков, которые она ему предлагает. На этом этапе, должно быть, жажда мучает его куда сильнее. Но урок он всё же усваивает — когда стража возвращается, он покорно сидит подальше от решётки и даже благодарит за еду и воду. Он всё ещё вздрагивает от надежды, когда слышит, как открываются ворота, и каждый раз разочарованно вздыхает, когда понимает, что это снова всего лишь надзиратели. Он всё ещё надеется. Он всё ещё не сложил картину целиком. Её, конечно, дразнит мысль рассказать ему — хотя бы ради того, чтобы увидеть ужас на его лице, — но она этого не делает. Он сам поймёт. Рано или поздно. В этом Хела уверена.