Часть 3

***

В дополнение к тому скудному подобию общения, которое Хела никогда бы не признала вслух, присутствие Локи приносило и вполне осязаемую выгоду: оно позволяло отслеживать ход времени. Его взросление замедлено, подстроено под искажённую реальность Нифльхейма, но он всё ещё находится в той переходной фазе, когда каждый месяц может принести перемены — до тех пор, пока процесс не замедлится и не станет почти незаметным. Сначала это мелочи: волосы становятся длиннее, детское лицо утрачивает округлость, сходит последний налёт младенческой пухлости. Потом меняется голос, рукава рубашки становятся коротки, а ноги, если вытянуться, почти достают до решётки. Его тело — как саженец, пробившийся в темноте: высокий, худой, бледный, будто сама эта вытянутость способна помочь ему вырасти сквозь потолок их тюрьмы и достичь света. Теперь, когда Хела смотрит сквозь двойные решётки, разделяющие их камеры, она видит мужчину там, где когда-то сидел мальчик. Молодые стражники — пришедшие на смену тем, кто состарился и ушёл — замечают это тоже, увы. Они молоды, рвутся в бой и, скорее всего, не имеют ни малейшего понятия, кого именно стерегут и за что. Всё, что им известно — узники не заслуживают ни пощады, ни уважения, и ведут они себя соответственно. Хелу, в основном, оставляют в покое — отпугнутые её мрачным взглядом и злыми словами. А вот Локи… Он — идеальная мишень. Его никто не учил драться, не по-настоящему. Да и даже если бы учили — здесь это ничего бы не изменило. Власть в этих стенах целиком и полностью принадлежит стражам. Никто не вмешается. Никто не скажет «нет». Их загорелые руки с выпирающими жилами снова и снова прижимают Локи к стене каждый раз, как они входят в его камеру, а тяжёлые сапоги находят путь к его рёбрам, когда он сжимается на полу, пряча голову в ладонях. И Хела ничего не может сделать. Все её шипящие угрозы и проклятия бессильны — стражи слишком далеко, вне пределов её досягаемости. Ей остаётся только наблюдать, с прищуром, в котором горит ярость, как эти мужчины развлекаются. Локи теперь почти наг — от его рубашки осталась лишь тряпка, обвязанная вокруг бёдер. Худая грудная клетка, обнажённые рёбра, угловатые локти и острые колени — всё выставлено на обозрение. И Хела заносит в мысленную ведомость каждую новую ссадину, каждый кровоподтёк. Они все заплатят за это. Все до одного. И она насладится каждым мигом их агонии.

***

Однажды они входят в камеру Локи и приказывают ему встать. Он распрямляет конечности и с трудом поднимается на ноги. Он знает, что не может победить — любое сопротивление обернётся тем, что у него отнимут еду и воду, и, быть может, добавят ещё один раунд ударов. Даже склонив голову, он выше каждого из них — если не считать шлемы. Но на этом его преимущество заканчивается. Они знают, что он для них не угроза. Физически — точно нет. А здесь, в этом месте, других видов власти не существует. И всё же… Один из стражей достаёт кандалы — две металлические манжеты, соединённые цепью, такие же, как те, что пытались надеть на него много лет назад. Такие же, как те, что сковывают конечности самой Хелы. — Руки, — приказывает он. Локи колеблется, и тогда второй страж хватает его за запястья и отводит в сторону. Тот, что с кандалами, защёлкивает их на его руках. Потом — вторая пара, для ног. Один из них толкает его в стену с такой силой, что из груди Локи вырывается сдавленный выдох, а второй выбивает ноги — и он падает на колени. Он поднимает руки в слабой попытке прикрыться. Цепь звенит. Стражники смеются, напоследок пинают его по бедру и уходят. Хела осыпает их проклятиями, но те да же не удостаивают её взглядом.

***

После этого всё меняется. Локи больше не расхаживает по камере, как раньше, — просто сидит на месте. Он почти всё время спит, а когда не спит — либо смотрит в одну точку, либо сидит с закрытыми глазами. Он редко с ней разговаривает, а на её вопросы отвечает односложно или вовсе молчит. Он больше не вздрагивает и не пятится, когда возвращаются стражники, — просто позволяет им делать всё, что они хотят. И Хела ловит себя на мысли, что хочет, чтобы он снова начал плакать и умолять. Не потому, что ей это нравилось — вовсе нет, — а потому что это значило, что в нём ещё жила надежда. На что — она не знала. Знала только одно: теперь этой искры больше нет. А без неё… здесь не выжить. Сначала она надеется, что это пройдёт. Но не проходит. Она угрожает, издевается, кричит — без толку. Будто все её слова просто отскакивают от него, не доходя до сознания. Она уже видела это раньше. — Локи, — говорит она как-то раз. — Ты не можешь просто сдаться. У нас есть план. Он открывает глаза и смотрит на неё. — Я… Я не могу. Я не такой, как ты. Я… Я не достаточно силён. — Чушь! Тебе просто нужно взять себя в руки! Он усмехается и переворачивается на спину, складывая руки на животе. — Мне всё чаще снится дом, — говорит он глухо. Голос его стал глубоким, бархатистым, и она уже привыкла к его тембру… и только теперь понимает, как будет скучать по нему, когда он исчезнет. — Во сне Один проходит через врата и говорит, что прощает меня. А потом уводит меня обратно. И там все — моя мать, мой брат, его друзья, народ Асгарда. И они радуются моему возвращению. — Забудь о них, Локи. Они тебе не семья. Они не друзья. Они оставили тебя здесь гнить! — Я знаю. — Но? — Но не хочу. Всё думаю… если сосредоточиться как следует, можно уснуть и больше не проснуться. Остаться в этом сне — навсегда. — Это не реально. Им на тебя наплевать. — Я знаю. Но всем наплевать. И даже иллюзия лучше, чем это. Хела хмыкает — единственный ответ, на который она способна. — Знаешь, есть расы, которые верят, будто сны наделены магической силой. Что если научиться ими управлять — можно изменить реальность. Подчинить её себе. — Это правда? — спрашивает он. — Не знаю. Асгардские маги всегда отмахивались от таких идей. Говорили, будто только магия асов подчиняется правилам. Только она — чистая и верная. — Правилам? — Правилам, которые они сами придумали. Локи выдыхает. — Если вдруг разберёшься в этом, — усмехается она, — обязательно вернись за мной. Он поворачивает к ней лицо, неожиданно серьёзное. — Вернусь, — говорит он. И закрывает глаза.

***

Иногда у Локи бывают дни получше. Он говорит с ней или хотя бы слушает её. Но такие дни всё реже. Он почти не ест, не пьёт и почти всё время спит. И каждый раз, когда он спит, Хела чувствует укол ревности. Ведь в эти моменты он не здесь, не с ней, а там — в своём вымышленном Асгарде, в окружении той, идеальной, семьи.

***

Однажды он не просыпается. Хела почти зовёт его. Почти бросает что-то в его сторону.

Почти.

— Надеюсь, тебе теперь лучше, — шепчет она. — Где бы ты ни был.

***

Когда она просыпается в следующий раз, Локи больше нет. Осталась только кучка вещей — грязная тряпка, обрывки цепи и воротник от оков, там, где прежде лежала его голова. Больно смотреть. И — впервые за долгие годы — глаза Хелы наполняются слезами. Вот так просто — её снова оставили одну. И она не пытается их сдержать.

***

Он исчез, пока она спала? Или действительно сумел… пожелать себе небытия? Ответ приходит с очередным визитом стражников. Они обыскивают камеру в панике, будто Локи мог спрятаться за каким-нибудь камнем, а потом начинают кричать на неё, требуя объяснений. Хела начинает смеяться — и не останавливается, пока они не уносят ноги.

***

Время теряет значение. Она ловит себя на том, что говорит с Локи — будто он всё ещё здесь и слушает, будто собирается ответить. Сначала она ругает себя за это. А потом понимает, что это неважно, и продолжает. — Знаешь, у меня никогда не было друзей, — говорит она в пустую камеру, где он раньше лежал. — Были только те, кто хотел быть надо мной, и те, кого следовало подчинить. Но ты… ты был не таким. Мы были равны. Брошенные дети Одина. Эхо её слов разносится по каменному залу. — Но ты ошибался, когда сказал, что никому не нужен. Я заботилась. В ответ — только тишина. И больше ничего не будет.

***

Внезапно раздаётся глухой удар и грохот, воздух наполняется пылью. Хела с трудом поднимается на локтях и моргает. Стена, за которой скрывались врата, рухнула, превратившись в груду обломков. А на её месте стоят люди. Женщина с огненно-рыжими волосами и двое мужчин: один в тяжёлых доспехах красно-золотого цвета с сияющим кругом на груди, другой — более высокий и стройный, в тёмной, плотно облегающей одежде. Этот второй входит глубже в подземелье и осматривается, пока его взгляд не останавливается на Хеле. — Пошевеливайтесь, у нас совсем нет времени! — окликает его первый. — С каждой минутой мои акции падают всё быстрее! Тот отбрасывает замешательство и подходит. Он срывает решётку с петель, словно она ничего не весит, и входит в камеру. И только тогда, когда пыль оседает, Хела наконец может рассмотреть его лицо. Её дыхание сбивается. — Локи? Он другой. Черты лица стали чётче, кожа больше не мертвенно-бледная, а волосы — больше не спутанные, а гладкие, блестящие, спускаются до плеч, заплетены в сложные косы. Но это он. Он улыбается и кивает, подходит ближе. Достаёт из кармана какой-то прибор, активирует его и направляет на цепь, сковывающую её. Луч света прорезает металл, как раскалённый нож режет воск. — Ты вернулся за мной. — Я же обещал, не так ли? — отвечает он. Голос по-прежнему мягкий, глубокий, знакомый. Он протягивает ей руку. — Пойдём, принцесса Хела? Она берёт его за руку — впервые — и с трудом встаёт. — Пойдём, принц Локи, — отвечает она. И позволяет ему и его загадочным спутникам провести её наружу — в мир живых.