Глава 9: Передышка

Анри наконец добрался до дома. У порога, словно преданный маяк в наступающих сумерках, его ждала Зара. Она укуталась в теплый плед поверх пальто, а ветер трепал пряди ее волос, запутывая их в шерстяной ткани. В этом полумраке, с лицом, обрамленным мягким светом из приоткрытой двери, она казалась особенно прекрасной – воплощением дома и покоя. Когда Анри, шатаясь от усталости, выбрался из машины, его изможденное лицо осветилось слабой, но искренней улыбкой при виде жены. — Анрюша! Боже мой! Ты совсем себя загнал, милый! — воскликнула Зара, стремительно срываясь с места и бросаясь к нему. Голос ее дрожал от беспокойства, а в широко распахнутых глазах читалась бездонная тревога. Она обвила его руками, прижалась всем телом, словно пытаясь вдохнуть в него свои силы, согреть теплом своего дыхания. Анри почувствовал, как ледяная скованность и тяжесть прошедшего дня начинают понемногу отступать под этим ласковым напором, под стук ее сердца, отдававшийся в его груди. — Идем скорее в дом, — прошептала она ему на ухо, крепче обхватив за талию и взяв на себя часть его веса. — Как же ты так о себе не заботишься? — Ее слова, полные нежности и бесконечной любви, звучали как самая сладкая музыка после какофонии дня. Она осторожно, но уверенно вела его к крыльцу, поддерживая под локоть, опасаясь, что его ноги подкосятся от изнеможения. — Эмилия пока в своей комнате, рисует, — добавила Зара, бросая на мужа испытующий взгляд, пока они поднимались по ступеням. Мягкий свет из прихожей падал на его лицо. — А я вижу... Вижу по твоим глазам, по тому, как ты еле волочишь ноги, что ты толком и не смыкал глаз. Совсем. Анри позволил себе на миг закрыть глаза, погрузившись в благодатную теплоту ее заботы, ощущая ее как плотное, защищающее одеяло в лютый холод. Но тут же слабый, но настойчивый тычок пальцем в бок вернул его в реальность. — Эй, не отключайся! — сказала Зара, и в ее голосе зазвучала мягкая, но не терпящая возражений нота. — Мне тебя еще до кровати довести надо, богатырь. — Ее тревога за него смешивалась с нежной улыбкой, смягчавшей серьезность слов. — Какой же ты тяжелый, мать твою! — добавила она с легким, любящим упреком, ощущая всей тяжесть, которая навалилась на нее. Им удалось, поддерживая друг друга, дойти до прихожей. Теплый воздух дома, пахнущий хвоей и печеньем, обволок Анри, как бальзам. Но тут в коридоре раздался радостный топот маленьких ног. Сверху, по лестнице, стремительно сбегала Эмилия, ее лицо сияло беззаботной радостью. — Папа! Папа приехал! — ее звонкий голосок наполнил пространство. Этот внезапный взрыв детской энергии резко контрастировал с тяжелым, прерывистым дыханием Зары и вялыми, почти беспомощными движениями Анри, который едва держался на ногах, прислонившись к косяку. — Мам, а папа опять на работе сильно устал? — спросила Эмилия, подбегая и оглядывая отца большими, любопытными глазами, в которых читалось и радость встречи, и детское недоумение перед его немой усталостью. — Да, солнышко, — проговорила Зара, переводя дух. Голос ее звучал с усилием, сквозь остатки тяжелого дыхания. — Он... скорее всего, даже ночью не спал. От этого он вот такой... совсем уставший. После этого Зара, крепко придерживая Анри за локоть, начала медленно подниматься с ним по лестнице. Он чувствовал, как напрягаются ее пальцы, принимая часть его веса, и это заставило его собрать последние силы. Не желая чрезмерно обременять жену, Анри усилил шаг, стараясь идти ровнее, увереннее. Каждый подъем ноги отзывался глухой болью в боку и дрожью в мышцах, каждый шаг давался через преодоление свинцовой усталости. Но рядом с ней он не мог позволить себе проявить немощь, не мог стать обузой. Наконец, они достигли двери своей спальни. Войдя в знакомую, наполненную ее ароматом тишину комнаты, Анри почти механически начал сбрасывать с себя истрёпанный костюм. Зара, как всегда, была рядом: ее ловкие руки помогали расстегнуть упрямые пуговицы на рубашке, снять жилет. Ее пальцы нежно скользили по ткани, и он ощущал, как эта привычная забота окутывает его теплом и покоем, словно мягкое одеяло в морозную ночь. Но вдруг ее движения замерли. Взгляд остановился на неопрятной, темнеющей повязке, туго охватившей его торс. Тревога, холодная и острая, отразилась в ее широко распахнутых глазах. — Сам наматывал? — спросила она, и в голосе, пытавшемся звучать легко, почти шутливо, прорвалась неподдельная дрожь беспокойства. Зара осторожно, едва касаясь, провела ладонью по грубому бинту, словно пытаясь прочувствовать скрытую рану сквозь слои марли. Когда ее пальцы нащупали место на боку, где бинт лежал особенно толсто и неровно, Анри не смог сдержаться. Глухой, сдавленный стон вырвался из его сжатых губ, а тело непроизвольно содрогнулось от вспышки боли. Сердце Зары бешено заколотилось, сжимаясь ледяным комом страха. Молча, с болезненной осторожностью, она взяла кончик бинта и начала разматывать его. Каждый новый слой марли открывал все больше: сначала проступали бурые пятна подсохшей сукровицы, потом показалась кожа – воспаленная, неестественно горячая на ощупь. Наконец, взору открылась сама рана – достаточно большая, глубокая, с неровными, но удивительно аккуратно стянутыми краями. Швы, наложенные его собственной рукой, лежали ровными стежками, как будто вычерченные по линейке. Но именно эта хирургическая точность, это мастерство самопомощи в экстремальных условиях, заставили ее душу сжаться от леденящего ужаса. — Екарный бабай, Анри, ну как так—то?! — вырвалось у нее, и тяжелый, полный горечи вздох сотряс ее плечи. В голосе смешались потрясение, немое удивление перед его выносливостью и щемящая горечь от осознания того, до какой степени он мог игнорировать собственную боль и опасность. Она не могла понять, как он, зная цену жизни и хрупкость тела, мог так безрассудно, почти варварски, относиться к себе. Анри не находил слов. Внутри него бушевал ураган эмоций – стыда за скрываемую операцию, боли от раны, усталости, граничащей с изнеможением. Но тонкости «Бурбона» и тем более рискованной, почти отчаянной затеи под кодовым названием «Працовник», во время которой он и получил этот мучительный удар в бок, он не мог выложить перед Зарей. Мысли путались, язык казался ватным и непослушным. — Ладно, можешь не отвечать, — произнесла она, уже пропитывая белый ватный тампон резко пахнущим спиртом. Голос ее звучал мягко, но с подспудной стальной решимостью, сквозь которую явно пробивалась трепетная забота. Она аккуратно, с ледяной осторожностью, приложила холодный, мокрый тампон к воспаленному краю раны на его боку. В этот миг Анри вновь накрыла волна обжигающей, рвущей плоть боли. Весь его торс непроизвольно напрягся, как струна, дыхание захватило. Он стиснул зубы до хруста, впиваясь взглядом в потолок, стараясь сдержать стон, который клокотал где—то в горле, рвался наружу огненным шаром. Лишь легкий, почти неощутимый трепет прошел по его сжатым мышцам. Зара, не отрывая сосредоточенного взгляда от своей работы, продолжила заматывать его тело свежими, стерильными бинтами. Каждое ее движение было наполнено нежной, почти материнской осторожностью, но вместе с тем в них чувствовалась непоколебимая решимость воина, вступившего в бой за его здоровье. Она знала с абсолютной ясностью – не может позволить ему нести эту ночь боли в одиночку. Чистые полоски марли, прохладные и гладкие, скользили по его горячей коже, ложились аккуратными витками, словно невидимые руки обнимали его, даря не только физическую поддержку, но и призрачное ощущение защищенности, каплю надежды в море страданий. — Ты должен быть осторожнее, Анрюш, — тихо, почти шепотом, проговорила она, тщательно фиксируя конец бинта. Она упорно избегала его взгляда, словно боялась увидеть в его глазах ту бездонную боль, которую он так искусно прятал за маской стоицизма. — Мне нужен живой муж, а не мертвый герой. Ее слова, простые и страшные в своей откровенности, были наполнены до краев трепетной тревогой и безграничной любовью. В этот миг Анри почувствовал, как что—то теплое и огромное, вопреки жгучей боли в боку, наполняет его изнутри, разливаясь от сжатого страданием сердца. Несмотря на адскую муку, он был бесконечно благодарен за ее присутствие здесь и сейчас. Она была его тихой гаванью в шторме, его неиссякаемым источником сил и тем самым светом во тьме, ради которого он каждый раз находил в себе волю жить и возвращаться домой. После того как Зара аккуратно наложила последний виток бинта, закрепив его надежным узлом, их взгляды встретились. Воздух в комнате внезапно сгустился, наполнившись тихим электричеством. В этом внезапном молчании, под мерцание ночника, время словно замерло. Между ними повисло незримое, но осязаемое напряжение – густое, как мед, сотканное из нежности, невысказанной тревоги и усталости, которая давила на веки. Затем, словно сорвавшись с невидимой преграды, они потянулись друг к другу. Их губы встретились в коротком, но страстном поцелуе. Это было не просто прикосновение – в нем слились все немые страхи завтрашнего дня, горечь сегодняшней боли и хрупкая, но непоколебимая надежда, что они смогут пройти через все. Казалось, в этом мимолетном соединении дыхания и тепла заключилась вся сила их любви, сжатая до одной вспышки. — Поспи, милый, — прошептала Зара, едва оторвавшись, ее голос звучал низко, хрипловато от пережитых эмоций, но в нем не было и тени упрека – только бездонная забота и тихая мольба. Она осторожно помогла ему опуститься ниже, поправляя подушки под его израненным боком, стараясь найти положение, при котором жгучая боль хоть немного отступит. Ее руки двигались с невероятной нежностью, каждый прикосновение был словно обет: Я здесь. Ты не один. Я защищу твой сон. Едва голова Анри коснулась прохладной наволочки, тяжелые веки сомкнулись сами собой. Он не заснул – он провалился. Провалился в бездонный колодец забытья, куда рухнула вся накопленная за долгие часы борьбы, адреналина и страха. Изможденное тело, наконец отпущенное волей, мгновенно сдалось власти глубокого, беспробудного сна. Дыхание его стало ровным, чуть слышным, лицо под тенью ресниц потеряло привычную жесткую складку у губ, смягчившись до почти детской беззащитности. Зара осталась сидеть на краю кровати. Нежная улыбка тронула ее губы, пока она наблюдала за спящим мужем. В тишине комнаты, нарушаемой лишь его мерным дыханием и тиканьем старых часов в коридоре, ее охватило странное чувство – смесь облегчения и щемящей грусти. Она знала: пока он спит здесь, под этим крышей, его не тронут пули, не достанут когти теневого мира. Он был в безопасности. И это знание – что она смогла подарить ему эту хрупкую передышку, этот островок покоя в бушующем море их жизни – давало ей невероятную, тихую силу продолжать стоять на страже его мира. Она смотрела, как грудь его плавно поднимается и опускается, и в этой простой картине был ее тихий подвиг и ее бесконечная любовь Анри, вырубившись около восьми вечера, а проснулся лишь в пять утра. Целых девять часов – невиданная роскошь за последние годы – он провел в бездонных объятиях Морфея. Этот сон стал для него бесценным даром, самым долгим и глубоким за последние пять лет его изматывающей жизни. Когда он открыл глаза, комнату заливал мягкий, перламутровый свет раннего рассвета. Он пробивался сквозь полупрозрачные занавески, окутывая все вокруг теплым, золотистым сиянием, словно жидкое солнце. Анри потянулся медленно, с наслаждением, чувствуя, как каждое уставшее за последние месяцы мускулистое волокно его тела наконец—то наполняется живительной силой, упругостью. На губах его застыла легкая, почти невесомая улыбка – он выспался. По—настоящему. Это ощущение было похоже на первое, чистое дыхание весны после долгой, промозглой зимы Хэнфорта, где даже в мягкие, дождливые зимние месяцы по утрам витал колючий, сыроватый холодок. Солнце, поднимавшееся над крышами особняков, уже отбрасывало длинные, прозрачные тени. Его первые, еще робкие лучи танцевали на стенах спальни, создавая причудливую игру света и тени, оживляя пылинки в воздухе. Анри осторожно приподнялся на локте, стараясь не потревожить спящую рядом Зару. Она лежала на боку, лицом к нему, укрытая лишь до пояса. Тонкая ткань ее ночной рубашки сползла с одного плеча, обнажив гладкую линию ключицы и начало груди. Беспорядочные пряди волос падали на подушку и щеку, а дыхание было таким ровным и безмятежным, что сердце Анри сжалось от нежности. Одеяло, сбитое во сне, лишь частично прикрывало ее ноги, оставляя на виду изящный изгиб бедра и голень. В этом утреннем полумраке она казалась одновременно уязвимой и бесконечно прекрасной, как мраморная статуя, забытая под шелковым покрывалом. Легкость во всем теле манила. Анри бесшумно сполз с высокой кровати, его босые ступни коснулись прохладного деревянного пола. Он ощущал необыкновенную свободу движений, почти забытую за годы постоянного напряжения. Направляясь к большому окну, он жаждал вдохнуть полной грудью свежий, предрассветный воздух, еще не согретый солнцем, и полюбоваться миром, медленно пробуждающимся за стеклом. Лишь легкая, глухая ноющая боль в боку, напоминавшая о вчерашней ране, чуть омрачала это утреннее совершенство, как легкая тень на сияющем полотне. Но тень от полотна ушло, когда Анри вновь взглянул на Зару. Парень не удержался от нежной улыбки. Осторожно, чтобы не потревожить ее сон, он поправил сбившееся одеяло, укрыв жену до подбородка. Пальцы его на миг задержались на ее плече, ощущая знакомую гладкость кожи. Затем, беззвучно одевшись в домашнюю одежду, он направился в свой кабинет. Даже в это раннее утро долг звал – обязанности директора К.Т.С. не терпели отлагательств. Привычным движением он запустил мощный компьютер на своем рабочем столе. Пока система загружалась, Анри пролистал свежие сводки и утренние новостные заголовки на планшете. И вдруг – одна строка вкололась в сознание, как шип: «Городской совет одобрил проведение митинга за права автоматонов на Площади Свободы». Он замер. Губы его сами собой сложились в беззвучное, но отборное ругательство — Вот сука идиоты... — пронеслось в голове, предвещая море головной боли и дополнительных мер безопасности. Идеальная утренняя бодрость была слегка омрачена этой предсказуемой глупостью властей. В тишине кабинета, нарушаемой лишь едва слышным гудением системного блока, раздался его тихий, но отчетливый голос, обращенный к пустому креслу напротив: — Во сколько этот «еврей» должен приехать сегодня? – почти шепотом спросил Анри, снова глянув на время в телефоне. «Евреем» он фамильярно, но беззлобно, называл своего старого друга и соратника Евсея, который накануне твердо пообещал заглянуть к ним сегодня, но время не написал Тем временем Анри, опираясь локтями о прохладную столешницу, решил немедленно предупредить своего помощника. Ранний час не был помехой в их работе. Надо было мобилизовать людей на предстоящие митинги – пороховая бочка, готовая рвануть. Он отчетливо видел, как общество, едва оправившись от прошлых потрясений, снова катится к расколу из—за автоматонов. Эта трещина, зияющая между людьми и машинами, вызывала у него глухое, непреходящее беспокойство. Волна недовольства нарастала с каждым днем, и Анри сжимал челюсти, представляя озлобленные лица радикалов в толпе. Особенно пугала неизвестность – публика пока не ведала о санкционированном митинге, новостные ленты хранили гробовое молчание. Городской совет, как всегда, медлил с официальным объявлением, словно подбрасывая хворост в тлеющий костер. — Разберусь с этой херней, пока все спят, — проскрежетал он сквозь зубы, с силой сжимая кулаки так, что побелели костяшки. Решимость, холодная и твердая, как сталь, зажглась в его глазах. — Я не допущу, чтобы хоть один невинный пострадал на этой демонстрации. Не позволю им швыряться дерьмом во все стороны под предлогом свободы слова. С этими мыслями Анри развернул на столе детализированную карту центра города. Его взгляд, острый и расчетливый, скользил по линиям улиц, площадям, переулкам. Он начал продумывать дислокацию, мысленно расставляя шахматные фигуры на этой живой доске. Куда бросить основные отряды К.Т.С.? Где разместить резерв? Который час должен быть в полной готовности? Он знал своих людей – вымуштрованных, надежных. В случае вспышки насилия они должны были сработать как часовой механизм: быстро, сокрушительно, с ледяной эффективностью, чтобы усмирить разбушевавшуюся толпу, не дав искре перерасти в пожар. В голове его уже выстраивались четкие схемы оцеплений, коридоров для отступления демонстрантов, точек блокировки радикальных групп. Каждая деталь была направлена на главное: организовать непробиваемую защиту и предотвратить хаос любой ценой. Три часа глубокой, почти медитативной сосредоточенности канули в безмолвии кабинета. Анри погрузился в лабиринты сводок и цифровых отчетов, мир за толстыми стенами перестал существовать. Лишь мерное, гипнотическое тиканье старых напольных часов — глухой стук, напоминающий падение капель в глубокий колодец — нарушало гулкую, пыльную тишину. Бумаги лежали аккуратными, выверенными стопками, холодный голубоватый свет монитора отражался в его сосредоточенных, сухих глазах, вычерчивая резкие тени на лице. Внезапно — тихий, почти призрачный стук. Настолько несмелый, что его легко было принять за скрип старого дерева или игру воображения. Прежде чем Анри успел откликнуться, дверь приоткрылась беззвучно, и в проеме, залитом мягким, теплым светом из коридора, возникла Зара. Она стояла, словно вырванная из самых глубин теплого забытья. Глаза были томными, полуприкрытыми тяжелыми, бархатистыми веками, ресницы слипшимися. Темные волосы, освобожденные от ночной косы, ниспадали беспорядочным, шелковистым водопадом по бледным плечам и спине. На ней была лишь короткая ночная сорочка из тончайшего, почти эфемерного шелка цвета слоновой кости, мягко обволакивавшая тело и оттенявшая гладкость кожи. Утренняя прохлада, витавшая в комнате, резко контрастировала с духотой покинутой постели и заставила ее рефлекторно скрестить руки на груди, пытаясь удержать драгоценное тепло. Сквозь полупрозрачную ткань угадывались изгибы талии, мягкие очертания бедер, а на высокой груди явственно проступили и затвердели от холода соски, темные островки под нежным шелком. Она казалась воплощенной уязвимостью — хрупкой, сонной, и при этом невероятно соблазнительной, как само пробуждение весны. — Как у тебя вообще удается думать в такую рань? — прошептала она. Голос был низким, хрипловатым от сна, словно пропахшим теплой темнотой и сновидениями. Она не вошла до конца, остановившись на пороге, изящно, но устало опершись о косяк. Казалось, силы покинули ее вместе с теплом одеяла, и она вот—вот рухнет от сонного изнеможения. Полуоткрытые, затуманенные глаза смотрели на него сквозь вуаль ресниц — немой вопрос смешивался с легким, но ощутимым укором за оставленную постель. — Давай еще понежимся… Пожалуйста… — мольба прозвучала томно, как кошачье мурлыканье. Анри, конечно, всем существом жаждал последовать за ней обратно в теплый шелковый хаос их постели, забыв о сводках и долге. Но холодный луч разума напомнил: в любой момент мог появиться Евсей. Он мягко, почти извиняясь, напомнил об этом жене. Эффект был мгновенным. Сон как рукой сняло. Зара резко выпрямилась, глаза распахнулись, налившись внезапной ясностью. Она шлепнула себя ладонью по лбу с такой силой, что звук шлепка гулко разнесся по тишине. — Твою мать! Совсем вылетело из головы! — воскликнула она, и уже через мгновение, словно гонимая ветром, пулей понеслась обратно по коридору в их спальню, шелк сорочки развеваясь за ней как знамя внезапной паники. Спустя несколько минут она предстала перед дверью кабинета, уже одетая в свой привычный, почти ритуальный наряд: просторную футболку глубокого синего цвета без единого узора, но сшитую из дорогого, мягко струящегося шелка, и дорогие, идеально сидящие джинсы классического кроя, выглядевшие на удивление скромно и повседневно. — Тебе, милый, тоже бы что-нибудь по-приличнее одеть, — бросила она игриво, проходя мимо распахнутой двери. Ее взгляд скользнул по его майке с теплой усмешкой. — В этом ты, конечно, неотразим, спору нет... Но Евсея же ты не соблазнять собрался? Анри в ответ лишь тихонько фыркнул, уголки его губ дрогнули в ответной улыбке. Наконец, он оторвался от экрана, решительно поднялся из—за рабочего стола и тоже направился в спальню – приводить себя в порядок перед визитом старого друга Парень быстро выбрал практичные серые джинсы с усиленными карманами на бедрах и просторную оливковую футболку из мягкого хлопка. Переодевшись с привычной солдатской скоростью, он спустился на кухню. Как раз в этот момент в кармане тихо завибрировал телефон. На экране горело имя: Евсей. Сообщение было лаконичным: "Буду через полтора часа. Потом завал". — Евсей написал, что будет через полтора часа, — сказал Анри, убирая телефон обратно в карман джинсов. Он окинул взглядом кухню, где Зара уже хлопотала у плиты. — Айда, помогу тебе. Чтобы быстрее управиться с завтраком. Ты же знаешь, какой Евсей гурман Они быстро влились в слаженный ритм. Анри взялся нарезать овощи для салата – его движения, обычно резкие, сейчас были удивительно точными и быстрыми. Зара тем временем помешивала яичницу на сковороде, ее лицо освещалось теплым светом конфорки. Они двигались вокруг друг друга с привычной легкостью, как два элемента единого механизма: передавая ножи, приправы, тарелки, их пальцы иногда касались, а взгляды пересекались в молчаливом понимании. Кухня наполнилась приятным гомоном – шипением масла, стуком ножа о доску, их тихими репликами. Процесс готовки под их совместным напором ускорялся. В этот момент в дверном проеме появилась Эмилия. Девочка стояла, потирая сонные глаза кулачками, ее светлые волосы были растрепаны. Увидев бодрого, улыбающегося отца у плиты – такого контрастного со вчерашней усталой тенью, – ее лицо мгновенно озарилось ослепительной улыбкой, как будто внутри нее включили солнышко. — Папа! Мама! — воскликнула она звонко и, не раздумывая, бросилась к ним, широко раскинув руки в попытке обнять обоих сразу. Затея, конечно, была обречена – она едва доставала до их бедер. Но ее неуклюжий, искренний порыв заставил обоих рассмеяться. Анри присел на корточки, поймав дочь в крепкие объятия, а Зара нежно погладила ее по спутанным волосам, ее глаза светились теплом. — Пап, ты сегодня как новый! — прощебетала Эмилия, высвобождаясь из объятий отца и смотря на него снизу вверх сияющими глазами. — Ага, выспался, солнышко, — улыбнулся Анри, поднимаясь. Он обменялся с Зарой быстрым, полным понимания взглядом. — Кстати, готовься к гостю. Сегодня к нам приедет... дядя Евсей! Лицо Эмилии снова засияло, теперь еще ярче. Радость, смешанная с легким благоговением перед этим необычным «дядей», заставила ее захлопать в ладоши. — Правда? Ура! — ее восторженный крик прозвучал как самый жизнерадостный аккорд в утренней симфонии кухни. Пара договорилась, что Эмилия пока посмотрит утренние мультфильмы, пока они вдвоем займутся приготовлением завтрака. Кухня быстро наполнилась восхитительными, многослойными ароматами: насыщенный треск жарящегося на оливковом масле бекона премиум—сорта, сладковато—масляный дух свежих, только из печи круассанов с хрустящей корочкой, и густой, бодрящий аромат свежесмолотого и сваренного в эспрессо—машине кофе элитных сортов. Спустя чуть больше полутора часов, когда последние штрихи были нанесены, все было готово. Стол, застеленный льняной скатертью тонкой выделки, ждал гостей, изысканно сервированный фарфором и серебряными приборами: стопка тончайших воздушных блинов, золотистая яичница—глазунья из органических яиц с трюфельной стружкой, дымящиеся ароматные колбаски арденнского производства, фарфоровые розетки с домашним апельсиновым мармеладом и ярко—красные, сочные ломтики помидоров черри. И словно по волшебству, как только последняя фарфоровая тарелка заняла свое место, в дверь раздался настойчивый, но благородный звонок. Анри кивнул Заре, его взгляд спокойный и готовый к действию: — Я открою. Пока Зара с изяществом расставляла столовые приборы и высокие хрустальные бокалы для вина и шампанского, Анри направился к массивной дубовой входной двери. Распахнув ее, он увидел в проеме знакомую, внушительную фигуру. Евсей, из—за своего поистине богатырского роста, комично пригнулся, чтобы не задеть низкую притолоку, и шагнул в просторный, но все же тесноватый для него холл. Его обычно суровое, словно высеченное из гранита лицо, смягчилось предвкушением непритязательного домашнего тепла и вкусной еды. — Дядя Евсей! – радостный, звонкий крик Эмилии прозвенел из гостиной еще до того, как дверь успела закрыться. Девочка, словно маленький, жизнерадостный вихрь, вылетела в прихожую и устремилась к гостю, обхватывая его мощные ноги в безупречно отглаженных брюках из дорогой шерсти. Евсей неловко, но с искренней, почти отеческой нежностью, погладил ее по голове. Его каменные черты лица на миг растаяли в теплой, непривычно мягкой улыбке. Из кухни вышла Зара, снимая изящный льняной фартук. Ее лицо светилось приветливой, открытой улыбкой. — Входите, входите, Евсей! Как раз вовремя подоспели! Завтрак только что сошел с огня. Несколько минут на пороге гостиной царило оживленное, теплое гудение: негромкие вопросы о дороге, короткие новости, смех Эмилии, пытавшейся завладеть безраздельным вниманием "дядюшки". Затем все переместились в уютную гостиную, где на старинном полированном столе был накрыт завтрак. Комната дышала праздничным уютом и достатком. В углу, переливаясь огоньками гирлянд и сверкая хрустальными шарами ручной работы, стояла нарядная елка. Стол, хоть и не ломился от изобилия, был безупречно сервирован и пестрел аппетитными, качественными блюдами: золотистыми тостами из бриоши, тарелкой с нарезанным ароматным выдержанным пармезаном и прошутто, легким салатом из рукколы и козьего сыра с кедровыми орешками, серебряной вазой с отборными сезонными фруктами. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь тонкий тюль, играли бликами на гранях хрустальных бокалов и старинных серебряных ложках. И вот они уселись. Почти сразу гостиная наполнилась теплым, доверительным гулом дружеского застолья: тихим звоном фарфоровых чашек и серебряных приборов, приглушенным смехом, оживленными рассказами и перебивающими друг друга вопросами. Простая, непринужденная атмосфера искренности объединила их – директора К.Т.С., его жену с дочкой, и босса мафии – за этим утренним столом, где на время отступили тени и опасности большого города. — Извини, Зара, — начал Евсей, отложив салфетку, его голос звучал мягко, но с ноткой деловой необходимости, — можно я пока у тебя Анри одолжу на несколько минут? Просто нам надо пару срочных вопросов откашлять. — Он слегка виновато улыбнулся. Зара вздохнула, в ее глазах мелькнуло легкое разочарование, но она лишь кивнула с пониманием: — Конечно, Евсей. Только не затягивайте, блюда остынут. Анри встал, и оба мужчины направились на крыльцо, оставив на время тепло и свет гостиной.