Запомнить их живыми.

Невинность — это отсутствие вины.

Смерть — прекращение жизни, полная остановка биологических и физиологических процессов

жизнедеятельности организма.

***

Природа хотела нас укачать, словно мать. Она пела нам колыбельную, сочиняя и играя эту песню на ветках, на листве, на звёздах, которые сегодня светились особенно ярко. Маша с особым вниманием глядит на окно, заколоченное решёткой, что не так давно поставили. Её глаза впиваются в этот синий небосвод, украшенный белыми точками. В взгляде Машеньки таится особая надежда. Вглядываясь наверх, она мечтает о том, чтобы вернуться назад. Туда. Домой. Я лежу на кровати и наблюдаю за младшей сестрой. Машины блюдцы (как мы называем её выразительные голубые глаза) наполняются слезами, но она держится, не давая возможности этой скорбной слезинке скатиться по её щеке. Маришка прячет личико в подушку, словно зная, что если она перестанет смотреть на небо с чувством свободы, которое ютится внутри неё, ей станет легче спать, жить, существовать, а может, даже и думать. Я села на кровать, осматривая всю комнату. Никто не шелохнулся от моего движения. Они уже привыкли к этому. Каждый из нас делал какие-то глупости глубокой ночью. Кто-то вставал и подходил к окну, кто-то тихо плакал, но все мы боялись подойти к друг другу в этот интимный момент. Мы все оставляли свои чувства в этой комнате, просто каждый по-разному, но мы так же знали, что не хотим, чтобы к ним кто-либо прикасался. Даже самые близкие. Татьяна, моя верная Татьяна, лежит совсем рядом со мной. Её руки всегда сложены в молитвенной позе. Она всегда рядом с Богом, она всегда с Ним разговаривает. Её губы совсем незаметно двигаются. Она вновь делится с Всевышним переживаниями, она вновь молится о нашем благополучии. Моя рука едва дотягивается до её головы, а затем мои пальцы нежно скатываются вниз по её волосам, успокаивая младшую сестру. Её губы перестают дрожать, по щеке стекает горячая слеза, оставляя мокрый след. Она, так же как и Маша, прижимается покрепче к подушке и закрывает глаза. Мой взгляд отрывается от драгоценной сестры и продолжает дальше блуждать по темной комнате. Я цепляюсь за Настю, за её напряжённые плечи. Она свернулась калачиком и поджала к себе ноги. Анастасия — единственная, кто сейчас спит, хоть и беспокойно. Я вижу её лишь со спины, но знаю, что веки её глаз слегка дрожат. Ей, наверное, снится страшный, страшный сон. В этом месте не может быть хороших и светлых воспоминаний. Здесь холодно, сыро и тоскливо. Ужасно сильно тоскливо, что болит сердце и душа. Все эти чувства проходят с появлением первых лучей, но пока луна главенствует в небе, мы все собираемся в этой комнате вместе, лишь бы не быть один на один с этими кошмарами. Дыхание Алексея очень прерывисто. Его болезнь стала нашей общей тревогой, а теперь она кажется ещё более зловещей в этом замкнутом пространстве. Сегодня он спит вместе с нами в этой комнате, не с родителями, а с нами, которые окружают его заботой, а он окружит нас одним своим существованием, и мы хоть на минутку сбросим свои переживания и утонем в царстве Морфея. Моя голова только коснулась подушки, как дверь с неприятным скрипом открылась, и к нам в комнату зашёл мужчина. Это наш врач Евгений Боткин. Его лицо было бледным и тревожным, взгляд несколько суетливый. Голос был слегка хрипловат. Он нас попросил всех проснуться и начать собираться. За дверью слышны шаги — грубые, тяжёлые шаги людей, которые держат нашу жизнь в своих хилых руках, хотя, если у тебя есть возможность держать жизни других в своих ручонках, то, наверное, твои ладони не такие уж и слабые. Я стараюсь не слушать, стараюсь думать о другом. Я поочередно трясу каждого из находящихся в комнате — Танюшу, Маришку, Настеньку и, наконец, Лешеньку. Мне страшно, очень страшно, но я успокаиваю себя, вспоминая прогулки в Царском Селе, залитые солнцем дни в Крыму, мамино смех, папину улыбку. От этого становится легче.

***

Мама сидит рядом с Алешкой на стуле. Она целует его в макушку. Наверное, пытается успокоить. Мне тоже очень хочется сейчас кого-нибудь обнять. В воздухе витает запах пыли и чего-то неуловимого, мятежного, как перед грозой. Стены вокруг кажутся все ближе, они давят, сжимают. Юровский достаёт бумажку и начинает с неё что-то читать. До меня доходит, что это приговор. Лицо Папы искажается, он сразу поворачивается к нам и разводит руками. Я в последний раз встречаюсь с ним взглядом. Его глаза такие встревоженные, и мне почему-то на секунду приходит в голову, что передо мной стоит не мой Папа, а совсем маленький ребёнок. Я не успеваю ничего сказать, как он падает прямиком к моим ногам замертво. Мой крик разрезает тишину. Танюшка жмётся ко мне, ищет ласку в объятиях, спасение. Через секунду со стула падает Мама. Неразборчивая пальба продолжается. Танюшка разжимает свою хватку на моём платьице и бежит вперёд. Хочет спастись. Один из палачей стреляет ей в спину, а после вроде бы в голову. Я не успеваю понять. Моя Танечка, моя дорогая и верная Танечка, падает на грязный пол подвала и совсем не двигается. Я срываюсь с места, замечая, как Маша с Настей сидят в углу и очень сильно плачут. Мне хочется крикнуть: "Не бойтесь!", но слова здесь не уместны, они застревают в горле. Мёртвые тела родителей и Татьяны шепчут: "Я с вами". Мамины глаза закрыты, но я знаю, что её взгляд устремлён куда-то в бесконечность. Мои шаги неразборчивы, я спотыкаюсь и почему-то падаю. Падаю прямиком на мою Таню. Я всё ещё слышу плач Машеньки и Настеньки, я слышу стоны Лёши. Я почему-то чувствую неприятную боль в шее. Я вижу свет. Резкий, слепящий свет. Звуки. Много звуков. Крики. Я закрываю глаза. Почему-то боль в шее становится острее. Видимо, выстрелили именно туда. В последний миг я думаю не о страхе, а о наших любимых собаках, о лете, о том, как прекрасно было жить. И о том, как сильно я их всех люблю.