блистер.

Хисын проснулся в тишине. Тишина, как стеклянный купол, придавила его к кровати. Ли не чувствовал тела. Только глаза — они ещё были живы, скользили по потолку, разглядывая трещины, которые шептали. Трещины шептали, что он рядом. Паутина в углу щёлкала, что он ждет. Из-под ребра тихо выползала родинка. Маленькая, чёрная, с ножками. Она семенила вверх по груди, как муравей, оставляя зудящий след. Хисын не испугался. Эти родинки были с ним всегда. Иногда они пели. Иногда, если прислушаться, — звали по имени: — Хисын-Хисын. Он пришёл. Ли не удивился, когда дверь растворилась, как акварель в воде, и Джейк вошёл. Свет падал на каштановые волосы, как солнечный дождь в аквариуме. Он был прозрачным. Идеальным. Не совсем настоящим. — Ты не ел, — сказал Шим. Голос привычно был мёд, растекавшийся по внутренностям. — Я не голоден. — Это потому что ты ешь себя, — сказал Джейк и сел на край кровати. Рука скользнула по телу Хисына, все родинки разом повернулись к нему. Замерли. Преклонились — божество. Хисын улыбнулся. Это была единственная искренняя улыбка за последние сорок лет. Хотя ему всего двадцать один. — Ты не настоящий, — шепчет Ли, гладя пальцами по ребру Джейка, то тонко вибрирует, как струна. — А что тут настоящее? — Джейк целует его лоб. — Эти стены? Или таблетки, которые ты прячешь под подушкой? Джейк знает всё. Он всегда знал. Хисын выворачивает карманы своей памяти — всё, что было до Джейка, кажется фальшивым, чужим. Мама с глазами-экранами. Врачи с голосами как телевизионный шум. Шприцы, поющие колыбельные. Джейк — единственный, кто не рвёт его изнутри. — Я люблю тебя, — говорит Хисын. — Я — ты, — отвечает Джейк. — Тогда я тоже люблю себя? — Нет, — Джейк улыбается. — Ты просто устал. А я — твой сон, который не уходит утром. Родинки начинают двигаться снова. Они ползут вверх, к сердцу. Их много, больше, чем должно быть и когда-либо было. Они как слова, ползущие наизнанку, чтобы вырваться через кожу. — Когда ты уйдёшь? — спрашивает Хисын. — Когда ты поверишь, что я настоящий. — Тогда… никогда? Джейк кивает. И растворяется в тени. В подушке остаётся вмятина. И тепло. И запах ананасовых конфет — таких, какие никогда не продавались в его родном городе. Хисын остаётся один. Только родинки шепчут. И ползут. К сердцу. Он не спал — просто перестал быть здесь. Мир загнулся внутрь, как смятый лист бумаги, и Ли медленно соскользнул между строчками. Всё закружилось: кровать, потолок, бегущие родинки. Внутри тела раздался щелчок — словно открылась дверь в черепе.  Джейк стоял прямо перед ним.  Не дышал. Не моргал. — Готов? — спросил Шим. — К чему? — К себе. Он прикоснулся к губам Хисына. И Ли провалился сквозь пальцы, как песок. Хисын падает. Долго. Тишина обволакивает, как сироп. Воздух пахнет пластиком и мандаринами. Вдруг — земля. Нет, не земля. Ткань. Мягкая, пульсирующая. Это что-то вроде пола, но оно, кажется, дышит. — Где я? — шепчет Хисын. Голос отзывается эхом в небе, в земле, в самом воздухе. — Ты внутри. Это моё тело. Это ты. Мир вокруг — как внутри вены: всё красное, пульсирующее, влажное. Но есть лес — из вен. Они колышутся, словно зовут пройтись. Между ними — светящиеся коконы. Внутри каждого — Джейк. Тысячи Джейков.  Один спит. Один плачет. Один рвёт себе волосы. Один гладит собаку. Один — целует Хисына. — Это мои проекции? — Нет. Это я, в каждом из твоих воспоминаний, — говорит голос из ниоткуда. — Тогда… ты не выдумка? — А ты? — голос смеётся. — Кто из нас придумал кого? Хисын идёт дальше. Родинки срываются с кожи и начинают бегать по поверхности «пола», выстраиваясь в слова: не доверяй ему он не твой божественная болезнь — Ты слышишь это? — спрашивает Хисын. — Это плохо, — Джейк выходит из одного из коконов, весь в блёстках, искажённый, как отражение в мыльном пузыре. — Они хотят убить меня. Ты снова стал принимать таблетки? — Я… не знаю. Может быть. — Ты хочешь остаться со мной? Навсегда? — Навсегда — это ведь не реально. — Зато красиво, — Джейк касается его лба, и всё становится золотым. На секунду. Но что-то рушится. Вены леса начинают шипеть, как перегретые провода. Один из Джейков внутри кокона открывает глаза — и начинает кричать. Остальные Джейки подхватывают. Гул. Вой. Всё дрожит. Хисын падает на колени. Кровь течёт по полу в виде слов: пора просыпаться он тебя уничтожит дьяволський симбиоз Джейк стоит прямо над ним. Он теперь высокий — слишком высокий. Его глаза — зеркала. В них Хисын видит своё отражение, но не себя. Пустую комнату. Больницу. Смирительную рубашку. И обрывки голосов за дверью: — Он снова разговаривает с ним. — Увеличьте дозировку. — Больше не реагирует. — Я не хочу уходить, — шепчет Хисын. — Тогда оставайся, — шепчет Джейк. — Но чем дольше ты со мной, тем больше ты исчезаешь. — Это любовь? — Это забвение. И Хисын целует его. На вкус — как мед и ржавчина. Родинки вновь бегут вверх по коже. Последняя надпись на груди: последний выбор. Хисын идёт по лестнице, сделанной из своих же пальцев. Каждая ступень — кость. Где-то сверху — свет. Где-то снизу — Джейк. Или наоборот. — Ты хочешь знать, кто из нас настоящий? — спрашивает Шим. — Я уже не уверен, кто из нас говорит, — отвечает Хисын. — Мы слиплись. Они идут рядом. Время течёт назад. Сначала разрушается их последний разговор. Затем исчезают поцелуи. Затем взгляд. Затем имя. Теперь они оба безликие, как манекены. Но чувствуют — глубоко, ярко, словно чувствуют впервые. Мир вокруг — это палата? Пляж? Космос? Все три одновременно. Стены текут, песок плывёт вверх, звёзды распадаются на таблетки. — А если ты — не мой друг, а мой враг? — спрашивает Хисын. — А если ты — не человек, а сон, который снится мне? — отвечает Джейк. — Но ведь ты — это я. — Или ты — это я. Они целуются, и из их ртов вылетают сны: один — о детстве, которого не было, второй — о собаке с человеческим лицом, третий — о таблетке, в которую можно провалиться навсегда. Родинки больше не бегают. Они исчезли. Вместо них — слова, прямо под кожей: я джейк, я хисын я мы, я ничто я — это кто? Где-то играет музыка. Та доносится из коробки, в которой сидит человек. Это человек с лицом Джейка. Или Хисына. Он говорит: — Я придумал его. Чтобы не быть один. — Я придумал тебя, — говорит отражение в воде. — Кто из нас придумал смерть? В последний момент всё замирает. Мир — это белый лист. На нём две точки— родинки. Они медленно ползут друг к другу. Когда соприкасаются — звучит голос: — Проснись. — … — Проснись. — … — Проснись. Но никто не просыпается.