chapter 7

Пятничный вечер. Особняк, как всегда, молчит. Слуги давно знают, что мистер Теодор Нотт редко появляется на ужинах. Его привычки не поддаются расписаниям. То поздние заседания, то встречи, о которых никто ничего не знает. Но Роузи просит накрыть или накрывает сама стол всё равно. Всегда на двоих. Сегодня она выбрала белую скатерть с серебряной вышивкой. Сервиз из тончайшего фарфора, тот, что доставили из ее родной Норвегии.  Маленький чайник с травяным сбором, аккуратно поджаренные лепестки тыквы, рыба, запечённая в масле, и картофель, приготовленный по рецепту кухарки её матери. Она просит слуг выйти.  «Спасибо, я справлюсь сама».  Всегда говорит это вежливо, не давая ни одной эмоции проскользнуть в голосе. Роузи садится за стол ровно в восемь. Тео как обычно не приходит. Она знает, он может задержаться. Или забыть. Или вовсе не поинтересоваться, где она и ждёт ли его. Так было не раз. Так было всегда. Но она всё равно ждёт. 20.38 Чай остывает. Свечи чуть подрагивают, отбрасывая золотые блики на столешницу. Тени ложатся на её плечи, но она не двигается. Не пробует еду. Даже воды не пьёт. Просто сидит с прямой спиной, сложенными на столе руками, взглядом, устремлённым в пустоту напротив. Пустое место за столом выглядит особенно остро. Иногда кажется, что там всё-таки кто-то есть, что вот-вот раздастся тихий голос, зазвучит звук столовых приборов, или просто… кто-то посмотрит на неё. Заметит. Но никто не смотрит. Никто не приходит. «Глупо, правда? — думает она, глядя на свой отражающийся в бокале силуэт. — Как можно скучать по тому, чего у тебя никогда не было?» «Это ничего. Это… нормально. Он ведь такой.» Проходит час. 21.40 Она сделала глоток остывшего чая. Горечь трав ударила в нёбо, но она не отреагировала. Просто поставила чашку обратно, поправила вилку рядом с его тарелкой, будто вдруг он появится, и должен будет увидеть, что всё идеально. «Я не злюсь. Это его дом. Я здесь… гость. Возможно, вечный. Но всё ещё гость.» Слуги тихо перешёптываются в коридоре, но никто не осмеливается войти. Ужин закончился, но она не двигается. Всё так же сидит перед нетронутой тарелкой, позволяя свечам медленно таять. Она не смотрит на них, а смотрит сквозь. «Я не сердита. Это не злость. Просто… какая-то пустота внутри. Очень ровная, без боли. Только холод. Как будто мою грудную клетку выстлали льдом, и теперь там больше ничего не живёт.» Когда наконец последняя свеча гаснет, она встаёт. Без единого вздоха или лишнего движения. Осторожно убирает тарелки, складывает салфетки, тушит остатки света. Всё делает сама. Спокойно и уравновешенно. Словно никогда никого и не ждала. У себя в комнате она раздевается не спеша. Снимает кольцо, аккуратно кладёт его в шкатулку. Завязывает волосы лентой, садится у окна. На коленях остается тёплый плед, в руках чашка с остывшим чаем. Она смотрит на сад, почти невидимый в темноте, но всё равно туда, где чуть раньше сегодня шевелились ростки, где она касалась земли, надеясь, что там, под слоем пыли, осталось ещё что-то живое. «Я, наверное, всё ещё верю в это. Что-то должно прорасти. Хоть одна вещь в этом доме… хоть кто-то. Пожалуйста. Я так больше не могу.» Но пока — только холод и уже одна чашка. Вторая сегодня так и осталась нетронутой. Так проходят первые несколько месяцев ее брака.