Часть 2

Он пришёл снова. Без предупреждения, без звонка. Просто постучал в дверь. Я уже знала этот стук, как узнают знакомый взгляд в толпе или вкус дождя в холодном воздухе. На этот раз — не замок, а скрип в двери. Он стоял, немного приклонив голову набок, глядя так, будто внутри него было что-то, что он хотел спрятать. В глазах — не свет, не вопрос, а что-то другое. Глубокое, настойчивое, тянущее. Я заметила: он не брился с утра, волосы чуть влажные, будто только вышел из душа. От него пахло железом и кожей. — Скрипит, — коротко сказал он. Я кивнула. Даже если бы ничего не скрипело, я бы всё равно впустила. Он прошёл мимо меня, не касаясь. И всё же воздух сдвинулся, стал другим — плотным, как перед грозой. Я не смотрела на него, но чувствовала каждый шаг, каждый вдох. — Я быстро, — пробормотал он. Но не спешил. Он снял куртку. Молча. Повесил на тот самый крючок, что сам и прикрутил в прошлый раз. В доме было тихо. Даже часы будто замолчали. Я стояла на кухне. Он в коридоре. Между нами — несколько шагов. Но не только. Он что-то чинил. Или делал вид, что чинит. Я слышала, как щёлкнула отвёртка. Потом — как он вздохнул. Тяжело. Глубоко. Как будто уставший человек пытался скрыть свою боль. Я не выдержала. Медленно подошла. Он не обернулся. Только когда я остановилась рядом, он сказал тихо, будто знал, что я стою за спиной: — Тебе не нужно бояться. Я ничего не хочу от тебя. Я не ответила. Потому что была тишина. Потому что если бы я заговорила — сорвалось бы что-то важное. Что-то, что мы оба боялись отпустить. Он повернулся. Наши взгляды встретились. — Я просто... хотел бы иногда знать, что ты думаешь. Это было не признание. Это была просьба. Безмолвная, как сам он. — Я думаю слишком много, — прошептала я. — И слишком часто — не о том, о чём должна. Он чуть склонил голову. — Обо мне? Я не ответила. Потом — тишина. Он ушёл, как обычно — медленно, будто оставляя после себя незримую тропу.Я стояла у окна, держа в руках квитанцию за его работу, и пыталась отдышаться. Всё это время мы почти не разговаривали, только редкие, обрывочные фразы — о замке, о скрипе двери, о том, что он «сделает всё быстро». Но каждый раз, когда его пальцы касались металла, я ловила себя на том, что слежу за движением его рук, а не за тем, что он делает. Дверь уже успела тихо закрыться, но я всё ещё ощущала лёгкую дрожь в коленях. И вдруг — снова щелчок замка. Я обернулась. Он стоял в дверях, облокотившись на косяк, взгляд цепкий, пристальный. — Знаешь… — сказал он, чуть прищурившись, — я забыл кое-что. Он шагнул внутрь, прикрыл за собой дверь и приблизился. — Проверить, всё ли точно в порядке… — голос стал ниже, и я почувствовала, что между нами повисло нечто, чего не было, когда он просто чинил замок. Он прошёл мимо, будто направляясь к двери, но остановился рядом со мной так близко, что я уловила запах свежей древесины и металла, смешанный с его одеколоном. — Или… — он чуть наклонился, — просто ещё раз увидеть тебя. Слова прозвучали почти шёпотом, так тихо, что я не была уверена, не придумала ли их сама. Между нами на миг возникла пауза — не неловкая, а какая-то тягучая, будто в этой тишине можно было расслышать даже биение сердца. Я сделала шаг назад, чтобы закрыть дверь, но пальцы замерли на ручке. Он уже выпрямился, взгляд стал спокойным, почти равнодушным — как у человека, который только что позволил себе лишнее и тут же спрятал это за привычной сдержанностью. — Всего доброго, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Добро… — он задержался на полуслове, будто хотел закончить фразу иначе, но лишь кивнул и вышел. Я слышала, как захлопнулась дверца его машины, как медленно, почти лениво, мотор загудел. И всё же, когда машина скрылась за поворотом, воздух в доме показался другим — холоднее, тяжелее. Я так и не смогла сразу вернуться к делам.