Сестрице Калли

— Письмо написано нетвёрдой рукой. Поля страниц изрисованы узорами пророческого лавра и флицидус ария.

      Shanedan, дражайшая сестрица Калли,       Прости, что так долго не решалась написать вновь. Я не была готова признаться даже себе в том, сколь тяжкое бремя выпало на нашу долю. Всё, что было для меня священно и являлось догматами, вдруг стало рассыпаться зыбким песком. Знания, вера, собственное место в этом мире — всё покрыла пелена неизвестности. Я думала, что Мор не способен напугать ту, кого воспитали лучшие Стражи, лицом к лицу столкнувшиеся с этой тьмой. Считала, что справлюсь с любым несчастьем, что несёт этот ужас всему Тедасу. Полагала, что нет ничего, что не способен одолеть Страж, ведь рядом всегда были вы — мои вдохновители жить, а не выживать. Это вселяло веру, что я смогу справиться с любой трудностью.       Я ошибалась. Сейчас моя вера уже не так легка, она стала цепью неподъёмного долга, которая грузом тянет плечи к земле. Я сомневаюсь. Иногда, в самый тёмный час, мне хочется сбежать, избавиться от данных Ордену обещаний. Но даже так я продолжаю верить, потому что иначе у меня ничего не останется.       Мне страшно, Калли. И стыдно.       Стыдно, что я не смогла быть более талантлива. Ты столько сил вложила в мои занятия, столько вечеров провела со мной над свитками, терпя упрёки камергера за то, что мы попусту портим пергамент и жжём жир. Не перечесть, сколько раз ты терпеливо поправляла мою неуклюжую руку, выводящую неверные магические узоры. А я... так и не стала достойной ученицей. Мои молнии разят врагов, щит ещё держится, но когда рядом истекает кровью товарищ — я могу только сжимать с молитвой его ладонь и звать на помощь. Толковый целитель из меня так и не вышел. Прости.       Иногда думаю: будь я искуснее, лучше, смогла бы спасти хоть кого-то из тех, кого мы уже потеряли? И кого потеряем ещё... Сейчас несколько моих товарищей ранены, но сильнее всего пострадал дядюшка Варрик. И я ничего, совершенно ничего не могу для него сделать. Только сидеть рядом и слушать, как он храбрится, чтобы я не раскисала.       Дядюшка Варрик... Создатель, прости. И ты меня прости, сестрица, но как же сильно его ранил этот лысый эльфийский ублюдок! Когда это случилось, а мы смогли выбраться, нога Варрика была сломана — кость торчала наружу, везде кровь, столько крови, страшно вспоминать... Но он же гном, пусть и не такой безумный, как дядюшка Огрен! Пару раз плюнул, врезал кулаком по койке, а теперь с улыбкой вечно кичится своей волосатой грудью, когда я прихожу в лазарет с не самыми приятными вестями. Посмеивается надо мной и даже дал дурацкую кличку «Грифончик». Андрасте, сжалься! Я не знаю, нравится мне или нет, что у него стало так много свободного времени, а у меня — ни грамма таланта во врачевании, чтобы поставить его на ноги и пнуть под зад — пусть работает! Вот бы твои навыки сюда, моя дорогая, чтобы избавиться от дармоеда одним махом.       Прости, что-то я слишком сильно ворчу. Да и Варрику непросто. Даже измученный, он остаётся собой и продолжает давать советы, подбадривать меня и верить. Всё, что я могу для него сделать, — это иногда приносить что-нибудь из его записей и навещать. Чувство вины грызёт, но Варрик отмахивается от него, как от мухи. Просит, чтобы я дурью голову не забивала и сконцентрировалась на деле.       Но я не могу. Что-то раз за разом тянет меня к нему в лазарет, где мы часами сидим рядом — я на табуретке, Варрик на койке. Представляешь, он даже начал набрасывать черновик новой книги. Дал ему такое поэтичное название: «О любви, жертвенности и смерти». Ума не приложу, о какой там любви речь? У нас пока что только жертвенность да смерть за плечами. Я спросила, откуда он знает, чем всё кончится, и этот шельмец только улыбнулся и сказал: «Я пишу не конец, Грифончик. Важнее путь. Ведь зная о смерти, помни о жизни».       Странные слова для того, кто сам едва держится на ногах, но они засели в голове. Может, он прав? Может, я слишком зациклилась на конце и забыла, что есть ещё что-то между?       Иногда мне кажется, что Варрик знает обо мне больше, чем я сама. Его слова о том, что эта история — наш путь — заслуживает пера и когда-то встанет в ряд с историей о Защитнике Киркволла... Я позволяю себе верить в это и улыбаться. Как думаешь, тётушка Мариан не будет против, что что-то настолько нелепое потеснит её удивительные приключения? Она всегда говорила, что таланты торгаша и писателя идут рука об руку с поразительной наблюдательностью, а Варрик Тетрас замечает то, что все прячут даже от себя. Особенно усталость, которая копится изо дня в день.       Но мы все устали, и я не имею права опускать руки. Госпожа Солона всегда говорила, что даже если повесил нос, работу всё равно придётся выполнить.       Кто, кроме нас, Стражей, готов продолжать копаться в этом мраке? Верно?       Поэтому я держусь. Вернее, пытаюсь держаться. Правда, пытаюсь... Но иногда, когда все засыпают и приходит тишина, а я остаюсь одна в покоях, все мысли сбегаются к одному и тому же: где же вы, мои друзья? Что случилось в тот ясный день? Почему вы не оставили даже записки?       Я вам надоела? Я была ужасна? Я... была плохой ученицей, подругой, сестрой?       Я знаю, как это звучит. Год писем без ответа — глупо, да? Был бы здесь дядюшка Огрен, сказал бы: «Детская херь!» Но я не могу остановиться, ведь если перестану писать — значит, признаю, что вас больше нет. А я не готова.       Знаешь, сестрица, мне бы не стоило жаловаться в письмах, тратить на свои никчёмные оправдания пергамент, но я уже попросту не знаю, как достучаться до вас, поэтому признаюсь: по ночам мне снятся кошмары. Но не те, о которых рассказывала госпожа... Эти другие. Жестоки со мной.       Я вижу Вейсхаупт пустым. Вижу ваши имена, записанные в Книге Праха. Вижу себя, бегущую по коридорам и зовущую вас, но никто не откликается. Вокруг только пламя, дым и... скверна.       И в этом сне я вижу того, кого, казалось, ненавижу больше всего на свете — Первого Стража. Этот упрямый, горделивый лжец стоит у ворот крепости... И не бежит.       Йаван Гластрум держит строй. Наш генерал могучим мечом разрубает порождения одно за другим, щитом прикрывая невинных. Его голос срывается от крика, ноги крепки — ни шагу назад.       И мы — враги друг другу — сражаемся плечом к плечу.       Я не ведаю, что это — сон или предвестие, но знаю одно: даже если я ненавижу Его как человека, я уважаю Его как Стража, как моего командира. Гластрум — архаичный, упрямый старик, но Он не даст Вейсхаупту пасть. И даже если крепость обречена — Первый Страж будет последним, кто покинет её стены.       Эти сны я вижу всё чаще и просыпаюсь в холодном поту. Но там, где есть тьма, всегда найдется место свету.       Знаешь, что помогает мне держаться? Грифоны. Настоящие грифоны. Я знаю, это звучит как сказка, но это правда. Они живы! И один из них, Ассан, путешествует с нами. Молодой, ещё неопытный, но живой.       Когда страх становится слишком сильным, я прихожу к нему и обнимаю шею, зарываюсь лицом в его перья. Он пахнет грозой и свободой, клокочет и урчит. Ластится, словно большой озорной кот. В тепле его могучего тела я верю: если грифоны вернулись, значит, надежда есть, и даже самое тёмное время когда-нибудь заканчивается.       Я смотрю на Ассана и думаю: может, и вы вернётесь? Может, и я когда-нибудь вернусь домой?       Знаешь, есть кое-что ещё... То, о чём сейчас я могу поведать только тебе. Среди моих спутников есть один человек. Вернее... мужчина. Он не похож на тех, кого я встречала раньше: не герой из баллад, не суровый воин, не скала, за которой укрыться. Он просто... добрый. По-настоящему добрый и мудрый. Он улыбается моим неуклюжим шуткам, беспокоится о ранах, делает вид, что не замечает, как я тайком вытираю слёзы, когда думаю о вас.       Помнишь, как я в детстве кричала на весь зал, что в жёны пойду только к дядюшкам Огрену и Блэкволлу? Или на крайний случай обрету супружество с кем-то, кто вобрал бы лучшее от всех вас? Глупая была. Я и сейчас, наверное, глупая, потому что смотрю на него и чувствую что-то странное, очень тёплое. Пугающе важное. Что-то такое, от чего хочется одновременно смеяться и прятать лицо в ладонях.       Я не знаю, как это называется. И боюсь спрашивать у Варрика, ведь он тут же сочинит балладу, от которой сгорю со стыда. А Хардинг или Даврин... они слишком проницательны, сразу поймут больше, чем я готова рассказать. Поэтому пишу тебе об этих глупостях, моя дорогая сестрица. Ты всегда умела слушать и понимать.       Если это письмо дойдёт до тебя, Калли... Ответь мне. Просто ответь. Нарисуй на полях тот самый узор, которому ты меня учила в первый вечер, — я сразу пойму, что это ты. Мне не нужно много слов. Достаточно знать, что ты есть.

Твоя навеки благодарная ученица и младшая сестра, птенчик Рук.

      P.S. Я всё ещё храню те ножницы, которыми мы подшучивали над дядюшкой Огреном. Иногда достаю их и улыбаюсь, подрезая секущиеся концы. Ты была так серьёзна, когда он ворчал, а в глазах всегда плясали смешинки. Я тогда впервые поняла, что кунари умеют шутить.       Знаешь, я даже думала предложить подстричь того самого мужчину. Просто чтобы увидеть, как он смутится. Но пока не решаюсь — вдруг он подумает, что я набиваюсь на близость? Глупо, да?