Часть 4

Постепенно окружение вокруг начало глючить и исчезать. Труп Клона, на котором сидел Эллиот, исчез, как и давление чужой руки на плечо, но нож остался, он лежал в метре от него. Из глаз больше не текли слезы, они были слишком сухими, будто из него испарилась вся вода. На всем теле остались следы чужой крови, от которой хотелось отмыться, а лучше избавиться от всего тела. При этих мыслях взгляд рефлекторно упал на нож, в котором виднелось его отражение. Не слишком долго раздумывая, Эллиот резким движением схватил нож, занося его над собой. Острый кончик ножа опасно поблескивал даже без источника света. Смотря на этот кончик ножа, он понимал, что даже убив себя, не избавится от мучений совести и пыток Спектра, но сама возможность убить себя и почувствовать хоть какой-то контроль в собственных решениях и наказать себя таким образом за содеянное. Из груди Эллиота вырвался прерывистый выдох, его глаза закрылись, а руки крепче сжали нож. И вот нож уже стремительно летел ему в грудь. — Простите… — еле слышно прошептал Эллиот. Но вместо долгожданной боли его руки, сжимавшие нож, встретили сопротивление. Пытаясь вырваться из крепкой хватки чего-то гладкого, он лишь сильнее сжимает пальцы, да так, что побелели костяшки. Спустя несколько секунд его руки отпустили рукоятку после тщетных попыток, отдавая нож своему мучителю. — Мне бы не хотелось, чтобы это личико было испачкано собственной кровью. — Раздался глючный голос Спектра. Глючное щупальце, что держало нож, отдало его хозяину в руку, после чего нож был растворен в глюках. Смахнув пыль с руки от бывшего ножа, Спектр наклоняет голову к все еще сидящему молчаливому Эллиоту. — Ты же прекрасно знаешь, что не умрешь, я не позволю тебе этого сделать. — Раздался холодный голос над ухом блондина, от чего тот еле заметно вздрогнул. Он не поднимал глаз, его взгляд был устремлён в пустоту где-то на своих окровавленных руках. — ...Оставь меня. — Раздался тихий и безжизненный голос Эллиота. На это раздаётся лишь короткий, похожий на статический смешок, звук. — Оставить? В таком виде? Ты весь в... ну, ты сам знаешь, в чём. Это неподобающий вид для моего главного экспоната. Холодные пальцы Спектра касаются подбородка Эллиота, заставляя того поднять голову. Эллиот не сопротивляется — его глаза по-прежнему стеклянные и пустые. — Мы приведём тебя в порядок. Встань. — В голосе Спектра заиграли фальшиво-сладкие, ядовитые нотки. Это не просьба. Это приказ, подкреплённый щупальцем, таким же холодным, как и его руки, которое обвивается вокруг запястья Эллиота и принудительно поднимает его на ноги. Эллиот идёт на зов, ведомый щупальцем, как марионетка. Он не смотрит по сторонам, следуя воле Спектра. Но внезапно шаги прекратились, из-за чего Эллиот влетел лицом в спину Спектра, быстро отстранившись. Казалось, что этого мягкого толчка Спектр не заметил, судя по его бездействию, но предчувствие Эллиота говорило об обратном. Спустя пару минут тишины, что прервало только тихое дыхание и потрескивание электричества, раздался щелчок со стороны Спектра. Всё вокруг на секунду погрузилось в красный свет, а затем сменилось белизной стерильной комнаты. В центре — огромная, почти античная каменная ванна, наполненная водой и пеной с лепестками алых и белых роз, что пахла озоном, словно после грозы, и чем-то металлическим, напоминая кровь.» — Нравится? А теперь раздевайся. — С натиском сказал Спектр, отпуская его запястье. После этих слов Эллиот замирает. Пустота в его глазах на секунду сменяется искрой чего-то старого — стыда, ужаса, осознания происходящего. Он делает шаг назад, натыкаясь на щупальце. — Нет... Используй свои силы... Сотри это... как всё остальное... — Голос Эллиота срывается на хрип. Спектр же лишь притворно-огорчённо вздыхает: — И лишить себя такого зрелища? Нет уж. Рукотворная чистота — она куда приятнее. Сам процесс. Смывать чужие грехи своими руками... Или ты боишься, что твоё тело расскажет мне о тебе то, что ты сам никогда не скажешь? Эллиот сжимает кулаки, но его сопротивление — призрачно. Он устал. Слишком устал. Несмотря на слова Спектра, Эллиот не двигается, сверля пол стеклянными глазами. Потеряв терпение Спектр щёлкает пальцами: — Ладно. Как скажешь. В ту же секунду одежда на Эллиоте рассыпается в цифровую пыль. Он остаётся стоять посреди комнаты, бледный, дрожащий от холода и унижения, весь в брызгах засохшей крови. Он пытается прикрыться руками, но щупальца мягко, но неумолимо отводят его руки в стороны. Спектр подходит ближе, его пальцы скользят по коду на руке Эллиота: — Тише, тише... Не будь таким стеснительным. Я же уже всё видел. От этих слов щеки Эллиота заливаются стыдливым румянцем, его руки все еще тщетно пытаются прикрыть его тело, но силы не равны. Зажмурившись, Эллиот отводит, поворачивает голову в противоположную сторону. Но внезапно Эллиот чувствует, как земля пропадет из-под его ног. Распахнув глаза, он понимает, что прижат к груди Спектра, что несет его к ванне. Но не успев предпринять и попытки выбраться из цепкой хватки, Спектр опускает его в воду. Она ледяная. От этого у Эллиота перехватывает дыхание. Обхватив руками свои плечи, он пытается встать, но его тут же остановила рука Спектра. Повернувшись полубоком, Эллиот видит, как Спектр тянется за губкой, нанося на нее мыло. Смочив губку, Спектр с преувеличенной, почти театральной аккуратностью начинает смывать с него кровь. Эллиот чувствует, как руки Спектра вырисовывают круги по его спине, обходя каждый миллиметр. Он уже не ощущает своего тела, абстрагируясь от внешнего мира, уходя в бесконечный поток мыслей. Все его действия жутко интимны и абсолютно лишены настоящей нежности. Это похоже на ритуал очищения своего имущества. То, как он поднимает его вялые руки, добираясь до труднодоступных мест. То, как он обходит и начинает мыть его плечи, руки, грудь. Всё это ощущается так чужеродно, стыдно, неловко. Будто смывая следы прошлого раунда, смывая с него всю его вину, делая его снова чистым листом для своих игр. Эллиот сидит, вжавшись в камень, напряжённый до дрожи. Его глаза закрыты. Его дыхание частое и поверхностное. Каждое прикосновение Спектра обжигает его больше, чем ледяная вода. Это не боль. Это стыд. Это смирение. Это осознание того, что даже его собственное тело больше не принадлежит ему. После того как Спектр закончил обмывать его тело, Эллиот собирался было встать, но почувствовал, как руки, что легли ему на голову, усадили его обратно. Позор еще не закончился. Спектр втирал что-то со сладким запахом ему в волосы, вертя голову. — Твои волосы все еще шелковистые, Элли, несмотря на всю ту грязь, что впитали. — Послышался радостный голос Спектра. Эллиот же ничего не сказал, лишь сжав кулаки. Вдруг его внезапно окатило горячей водой, от чего Эллиот пискнул и подпрыгнул на месте, после чего вода начала литься за пределы ванны. После этого сзади послышался статичный смех. После всех этих унизительных процедур Спектр наконец-то кладет ему на голову полотенце, начиная растирать его волосы. — Видишь? Я могу быть милосердным. Я могу заботиться о тебе. Если ты будешь послушным... всё может быть так же... тихо. — Шепчет Спектр прямо в ухо, пока продолжает трепать его волосы. Эллиот не отвечает. Но он больше не сопротивляется. Он просто... терпит. И в этом — его поражение. *** Среди кромешной тьмы выдалось два пятна, сидящих друг напротив друга. Один — некогда яркий и жизнерадостный, сейчас же выглядит подобно своей тени, потухшие глаза, смотрящие в никуда, сухие обкусанные губы и растрёпанные волосы. Другой же, темный сгусток того же цвета, что и пространство вокруг, с бордовым оттенком, ничуть не изменился, все те же яркие глаза, но ядовитой улыбки не было, лишь раздраженный взгляд, смотрящий на потухший огонек. Спектр сидит напротив Эллиота, скрестив ноги. Он уже час молча наблюдает за ним. Эллиот не шевелится. Ни один мускул на его лице не дрогнул, будто он смотрит на каменную статую, что лишь изредка моргает и слабо дышит. — Ничего? Серьёзно? Ни единой мысли? Ни вспышки гнева? Даже мухи на стене интереснее. По крайней мере, они жужжат. — Глухо, почти задумчиво звучит голос Спектра. Но даже на это замечание Спектра Эллиот не отвечает, он даже не взглянул на него. Видя отсутствие реакции, Спектр закрывает глаза, находясь в раздумиях о том, что заставило бы того реагировать. Еще не открыв глаза, он щёлкает пальцами. Между ними на полу появляется игрушечный кукольный домик — точная копия лобби. Внутри — крошечные фигурки его друзей. Пальцы Спектра тянутся к игрушечному Шансу, водя его по комнатам: — Смотри, он ищет тебя. Как мило. Думаешь, он заплачет, если я вот так...? Одним легким движением он отрывает голову фигурке Шанса. Эллиот вздрагивает — почти незаметно. Его палец дёрнулся. Спектр замирает. Его глаза загораются азартом охотника, учуявшего слабый запах крови. — О? Что это? Ты всё же там? — Шёпотом произносит Спектр, его голос полон приворной невинности. Он медленно ставит голову на место. Фигурка Шанса снова цела. — Видишь? Всё можно исправить. Если я захочу. Если ты захочешь. Просто дай мне знак. Хлопни в ладоши. Кашляни. Посмотри на меня. Он снова ждёт. Напряжение висит в воздухе, слабо электризуясь. Эллиот медленно поднимает тусклый взгляд. Он не смотрит Спектру в глаза — он смотрит куда-то в районе его подбородка. Его губы чуть шевелятся. — ...Хватит... — Его голос — ржавый шёпот, будто он разучился говорить От этой фразы Спектр замирает с выражением чистейшего, неподдельного восторга, будто услышал самую прекрасную музыку. — Вот... Вот же ты. — с благоговением выдыхает Спектр. Восторг на его лице медленно сменяется новаторским, голодным любопытством. Он получил свою кроху. Но ему мало. Ему нужно больше. Он щёлкает пальцами — кукольный домик исчезает. На его месте появляется маленький, живой комочек. Это щенок — с мягкой шёрсткой, но с глазами, светящимися тусклым фиолетово-красным светом, как зависший экран старого телевизора. Он сидит на полу, поскуливая и неуверенно виляя обрубком хвостика. Спектр смотрит не на щенка, а на Эллиота. Он изучает его. — Что? — его голос снова ядовито-сладкий. — Думаешь, я только разрушать умею? Я могу и создавать. Вот такие милые мелочи. Щенок, как бы отвечая на его слова, подбегает к неподвижной руке Эллиота и тычется мокрым носом в его пальцы. Эллиот замирает ещё сильнее, если это возможно. Он чувствует тепло. Мягкость. Жизнь. Это так чуждо, так неожиданно здесь, в этой пустоте... Его палец снова дёргается — на этот раз явственнее. Он инстинктивно хочет отдернуть руку, но... не может. Он заворожен. — Ну же... — шепчет Спектр, его голос — опасная ласка. — Прояви хоть какую-то реакцию. Он же живой. Хочешь — погладь. Эллиот не двигается. Но он больше не смотрит в никуда. Его взгляд прикован к крошечному существу у его руки. В его потухших глазах мелькает что-то древнее и неубиваемое — жалость. Нежность. И тут же — панический ужас от осознания, что Спектр видит это. Щенок начинает лизать его палец. Язычок был тёплым и шершавым. Совершенно реальным. Эллиот резко дёргает рукой и зажмуривается, словно от боли. Спектр видит всё: и мимолётную нежность, и последовавший за ней ужас. Его лицо озаряется победоносной, хищной улыбкой. — Ага... Я нашел тебя.. — он произносит это с безмерным удовлетворением. Щёлк пальцами. Щенок рассыпается в цифровую пыль, не успев даже взвизгнуть. На месте, где он сидел, не остаётся ничего. Даже намёка на тепло. Наступает оглушительная тишина. Спектр медленно поднимается. — Достаточно на сегодня. — его голос снова холоден и деловит. — Ты сделал большой прогресс. Он поворачивается, чтобы уйти, но на секунду останавливается. — Спокойной ночи, Эллиот. Сладких снов... об этом. И он растворяется в тени, оставив Эллиота наедине с ледяной пустотой и новой, самой мучительной болью — болью от прикосновения к чему-то доброму, что было дано лишь для того, чтобы доказать, что любая надежда будет немедленно отнята. *** Спектр стоит над Эллиотом, который сидит на полу, уткнувшись лбом в колени. — Ничего? Совсем ничего? Я предлагал тебе гнев, предлагал тебе боль, предлагал тебе ласку... а ты выбрал пустоту. Как же это... скучно. — Звучал шипящий, как статическое электричество голос Спектра. Он хватает Эллиота за подбородок, заставляя того поднять голову. Глаза Эллиота стеклянные, в них нет ни мысли, ни страха. — Хочешь ничего? Получи ничто. Он щёлкает пальцами. Чернота вокруг трескается и отсыпается, как сухая штукатурка. Но позади них — не тьма. Бесконечные зеркала. Они окружают их со всех сторон, уходя в бесконечность. Эллиот резко встает на шатающиеся ноги, стараясь не упасть, но и не потерять Спектра из виду. Его рефлексы кричали об опасности. Спектр отступает на шаг к зеркалу, его фигура начинает мерцать и растворяться на глазах: — Наслаждайся вечностью наедине с собой. Со своим идеальным отражением. Когда надоест... может быть, я вернусь. Если мне будет скучно. *** Последнее, что Эллиот увидел перед тем, как Спектр исчез, уйдя в зеркало, — это спокойное, почти скучающее выражение на его лице. Не злорадство, не ненависть. Лишь легкая улыбка, будто он закрывал клетку с капризным питомцем, который наконец-то получит по заслугам. И наступила тишина. Не та, что приносит покой, а гнетущая, абсолютная. Тишина склепа. Первый импульс был простым и животным: он рванулся к зеркалу, отчаянно ощупывая идеально гладкую поверхность в поисках щели, ручки, хоть какого-то изъяна. Но панель сливалась со стеной в единое, безупречное целое. Его пальцы скользили по холодному стеклу, и десятки его отражений делали то же самое — жалкая, синхронная пляска отчаяния. Он отшатнулся и впервые осмотрелся. И сердце его упало куда-то в бездну. Комната-зеркало. Буквально. Стены, потолок, пол — всё было из темного, почти черного стекла, отражающего малейший лучик света от невидимого источника. Он стоял не в комнате, а в сердце гигантского кристалла. Бесконечный коридор из Эллиотов уходил от него во все стороны, ввысь и вглубь. Каждое его движение множилось, дробилось, создавая сюрреалистичную живую картину. Он медленно поднял руку — и целая армия его двойников в немом ужасе повторила жест. «Нет...» — вырвалось у него шепотом. И эхо, страшное, многоголосое, подхватило: «Нет... нет... нет... нет...» — звук затухал в бесконечности, но не исчезал, а накладывался сам на себя. Паника накатила горячей волной. Он закричал, прижав ладони к ушам, пытаясь заглушить собственный голос. Но крик отражался от зеркал, возвращался к нему со всех сторон, усиленный в сто крат. Он был пойман в ловушку собственного страха. Он зажмурился, пытаясь спрятаться, но даже сквозь веки чувствовал на себе пристальный взгляд тысяч своих же глаз. И тогда он попытался бороться. Стиснув зубы, он изо всех сил ударил кулаком по ближайшему отражению. Глухой удар, острая боль в костяшках, а зеркало лишь звонко отозвалось, не получив ни единой трещины. На его руке выступила кровь. И тут же во всех зеркалах он увидел тысячи своих рук, истекающих кровью. Зрелище было настолько жутким, что он с рыданием прижал раненую руку к груди. Истощение свалило его на пол. Холод стекла проникал сквозь тонкую ткань одежды. Он лежал, свернувшись калачиком, стараясь не смотреть вокруг, дыша прерывисто и неровно. И в этой тишине, после адского гула паники, родилась первая, обманчивая мысль. Тихая, как мысленный шепот. — «Тихо. Его здесь нет». Он осторожно приоткрыл глаза, глядя в свое отражение на потолке. Тот Эллиот с потолка смотрел на него усталым, полным страха взглядом. Никаких приказов. Никаких пыток. Никаких игр. Он попытался ухватиться за эту идею, как утопающий за соломинку. Он оставил меня в покое. Это... лучше. Да? Он медленно сел, вновь глядя на свои бесчисленные копии. Они делали то же самое. Было жутко, но в этой жути была своя, искаженная логика. Здесь безопасно. Потому что самый большой монстр остался снаружи. А здесь только я. Он даже попытался улыбнуться своему отражению, пытаясь убедить себя. Улыбка получилась кривой, болезненной. Все его двойники ответили ему той же жалкой, фальшивой гримасой. Ни один из них не выглядел убежденным. Эллиот глубоко вздохнул и откинулся спиной на холодную зеркальную стену, закрыв глаза. Он решил не смотреть. Просто сидеть. Просто ждать. Просто дышать. Он еще не знал, что это затишье — всего лишь затишье перед самой страшной бурей. Бурей, которая придет не извне, а изнутри. Из тех самых глубин его души, которые сейчас молчали, готовые вот-вот заговорить шепотами, криками и плачем тех, кого он потерял. Он думал, что сбежал от мучителя. Он не понимал, что его мучитель подарил ему самого себя. И это был самый страшный подарок из всех возможных... *** Время в зеркальной ловушке потеряло смысл. Минуты растягивались в часы, часы — в вечность. И зеркала начали оживать. Сначала это были шепоты. Едва слышные, исходящие отовсюду. «Ты думал, сбежишь?» — спрашивало отражение справа. «От себя не убежишь» — подхватывало слева. Он зажимал уши, но голоса звучали у него в голове. Потом пришли видения. Вместо своего лица он увидел в зеркале бледное, искаженное болью лицо лучшего друга. Из дыра на его груди сочилась кровь. «Почему ты?..» — прошептал друг, и его глаза были полны не ненависти, а бесконечной жалости, которая была в тысячу раз больнее. От этого зрелища Эллиота начало тошнить, он отпрянул, попятился и наткнулся на другое зеркало. Там, в уютной комнате, сидели его отец и сестра. Они плакали, обнявшись, а на столе лежала его фотография с подписью о пропашем без вести. Он протянул к ним руку, но его пальцы коснулись лишь холодного, неумолимого стекла. — Папа... я здесь, я жив! — закричал он, но они не слышали. Они оплакивали того, кого он убил, — того невинного человека, которым он был когда-то. Вслед за этим он увидел свое отражение, забрызганное кровью, в его руке были головы его друзей, а их тела лежали у его ног. Горячие слезы жгли щёки, не переставая течь. Отражение в зеркале смотрело на него обвиняющими глазами. Не сумев смотреть на это долго, он отворачивается, но тут же встречается с отражением Спектра, что несет его в ванну. Куда бы не посмотрел Эллиот везде его встречали обвинящие глаза, что прожигали его насквозь. Комната превратилась в ад, сотканный из его собственной вины. Каждое зеркало стало окном в прошлое, которое он уничтожил, или в будущее, которое у него отняли. Он видел осуждающие взгляды, слышал плач, чувствовал призрачные прикосновения тех, кого лишил жизни по воле Спектра. *** Время в зеркальной ловушке превратилось в густой, вязкий сироп. Эллиот уже не мог сказать, прошло ли несколько часов или несколько дней. Его тело окоченело от холода стеклянного пола, горло сжимала вечная жажда, а веки отяжелели от бессонницы. Но закрывать глаза было страшнее, чем открывать. В темноте призраки становились осязаемыми. Он сидел, обхватив колени, и смотрел в пол. В отражении под ним сидел другой Эллиот — изможденный, с лихорадочным блеском в глазах. «Он никогда не приходил», — прошептал Эллиот с пола, его губы искривились в горькой улыбке. «Он бросил тебя. Навсегда». Эллиот сжал виски пальцами. «Перестань...» «Почему? Ты же хотел, чтобы он оставил тебя в покое? Поздравляю, ты получил желаемое». Это был не просто голос в голове. Он исходил отовсюду. Шёпотом его произносило отражение в левой стене, с насмешкой — в правой. Он был окружен хором собственных мыслей, обратившихся против него. И тогда его измученный мозг, ища спасения от этого самоуничтожения, начал совершать чудовищный, но единственно возможный для него маневр. Он начал переписывать реальность. Воспоминания о Спектре, которые всегда были окрашены болью и унижением, вдруг стали проявлять другие детали. Не сам удар, а тишину после него. Не колкие слова, а редкие моменты, когда Спектр просто молча смотрел на него, и в этой тишине была хоть какая-то предсказуемость. «С ним... было понятно», — робко подала голос одна часть его сознания, пытаясь заглушить шепоты вины. Он вспомнил, как однажды Спектр, после особенно изощренной психологической пытки, подал ему стакан воды. Просто подал. Без слов. И в тот момент эта простая жестокость показалась Эллиоту почти... милостью. «Он устанавливал правила. Четкие, ясные правила. Нарушил — боль. Подчинился — боль прекращалась», — думал он, прижимаясь лбом к холодному стеклу. А здесь, в этой зеркальной бесконечности, не было никаких правил. Не было причин и следствий. Был только хаос, пожирающий его изнутри. Мысль, которая сначала пугала своей противоестественностью, теперь стала единственным лучом света в этом аду. Мысль о том, что Спектр был спасением. «Он был реальным. Плотью и кровью. А это... это безумие». Он посмотрел на свои искаженные, плачущие отражения. «Лучше его рука на моей шее, чем призрачные пальцы моей же вины. Лучше его голос, приказывающий мне ненавидеть себя, чем этот хор моих же мыслей, доводящий до сумасшествия». Он начал тихо, едва слышно повторять его имя. Сначала как проклятие. Потом — как заклинание. А под конец — как мольбу. — Вернись... — его голос был хриплым от безмолвных криков. — Пожалуйста... Он уже не просил избавления от Спектра. Он умолял избавить его от самого себя. *** И воздух разрезало. Не с хлопком, а с едва слышным шипящим звуком, будто впуская в его кошмар долгожданную дозу реальности. На пороге, окутанный светом из тумана, что обвалакивал его тело, стоял Спектр. Он не изменился ни на йоту. Все тот же безупречный вид, тот же спокойный, изучающий взгляд. Он вошел, и дверь так же бесшумно закрылась за ним. Теперь в бесконечности зеркал отражались они оба: сломленный, дрожащий Эллиот у его ног и его властелин, невозмутимый и полный власти. Эллиот медленно, как бы не веря своим глазам, поднял голову. Слезы беззвучно текли по его щекам, оставляя мокрые дорожки на грязной коже. Он видел его отражения повсюду — сотни Спектров смотрели на него с холодным любопытством. Взгляд Эллиота был пустым, в нем не осталось ни капли воли. Только животная, бездонная надежда и страх, что это видение исчезнет. — Забери меня отсюда, — выдохнул он, и в этом шепоте слышалось полное крушение всего, чем он был когда-то. Он потянулся к Спектру дрожащей рукой, но не посмел прикоснуться, его пальцы замерли в воздухе. — Пожалуйста... Я... я не могу больше. Я буду послушным. Я буду делать всё, что ты скажешь. Только не оставляй меня здесь... с ними. С собой. Он разрыдался, уткнувшись лицом в пол у его ног. Его плечи судорожно вздрагивали. Спектр молча наблюдал за этой сценой. Он не торопился. Он впитывал это. Его взгляд скользнул по бесчисленным отражениям плачущего Эллиота, и на его губах появилась та самая, легкая, почти ласковая улыбка. Улыбка садовника, видящего, как наконец распускается тот самый, долгожданный, ядовитый цветок. Он медленно присел на корточки, чтобы быть на одном уровне с лежащим Эллиотом. Его движение было плавным, полным уверенности. — Тихо, тихо, — произнес он голосом, в котором странным образом сочетались жестокость и псевдо-забота. Он протянул руку и нежно, почти по-отечески, провел пальцами по спутанным волосам Эллиота. — Я же говорил, что ты все поймешь. Что ты увидишь, каково это — остаться наедине с тем, кто ты есть на самом деле. Его улыбка стала шире, торжествующей. — Видишь? Я не твой тюремщик, Эллиот. Я — твое единственное спасение. И ты наконец-то это осознал. Он встал, глядя сверху на сломленное тело у своих ног. Это был взгляд полной, абсолютной победы. Он не просто сломал тело. Он сломал дух и заставил его молить о возвращении в клетку. — Вставай. Пора домой. И для Эллиота эти слова прозвучали как величайшее благословение. *** Эллиот сидит, прижавшись спиной к невидимой стене — так, чтобы видеть всю черноту. Его тело все еще помнило холод зеркал, а в висках отдавался призрачный шепот. Быть наедине с собой стало страшнее, чем с любым монстром. Спектр появляется без звука, как материализовавшаяся тень, и бросает ему какой-то предмет. Эллиот рефлекторно ловит его, и прежде чем мозг успел опознать находку, пальцы уже узнали шероховатую, засаленную бумагу. Это — старая, засаленная карта из пиццерии. На ней с обратной стороны детской рукой нарисован кривой сердечок и написано: «Лучшему доставщику! От Мии». Эллиот замирает, воздух застрял в лёгких . Весь мир сузился до этого клочка бумаги в его дрожащих руках. Он не видел этого рисунка годами. Он думал, он потерял его в день пожара, что это еще одна часть Мии, навсегда съеденная пламенем. А теперь она здесь, в этой кромешной тьме, пахнущая пылью и прошлым. Спектр наблюдает за его реакцией, как учёный за редким насекомым, готовым расправить крылья под булавкой: — Нашёл в обломках. Удивительно, что уцелело. Бумага... она такая хрупкая. Как и люди. Слова доходят до Эллиота сквозь туман. Он не слышит их, а чувствует — как ледяную струю по спине. Он машинально, с силой, от которой бумага могла бы порваться, прижимает карту к груди, прямо к сердцу, будто пытаясь вложить ее обратно, под защиту ребер. Его пальцы дрожат, не в силах выпустить найденное сокровище и не в силах принять дар от палача. Он не говорит «спасибо». Это слово стало бы предательством по отношению к самому себе. Но он и не отбрасывает её. Не может. Это кусочек его души. Спектр подходит ближе, приседает на корточки перед ним. Его фигура заслоняет собой пустоту, становясь единственным якорем в этом море тьмы. — Я могу подарить тебе и другие воспоминания. Или... отобрать их. Всё зависит от тебя. Будь хорошим мальчиком. Он протягивает руку — не чтобы ударить, а чтобы провести пальцем по карте в руке Эллиота. Его прикосновение обжигает холодом, оскверняя святыню, но парализуя волю. Эллиот не отдергивает руку. Он зажмуривается, словно терпит боль, но его пальцы лишь сильнее, почти до боли, сжимают хрупкую бумагу. Это единственный протест, на который он еще способен. — Вот видишь? У нас прогресс. — В голосе Спектра звучит глубокое, бездонное удовлетворение. Он добился своего. Он не просто вернул беглеца. Он поставил его душу на колени, подарив ей кусочек самой себя в обмен на покорность. *** В пустоте играет искажённый, замедленный вальс — то ли из старого, разбитого радио, то ли это сама тьма напевает его сквозь зубы. Мелодия плывёт, как дым, растягиваясь и фальшивя на самых высоких нотах. Спектр, кружась в центре черноты, его тень ложится на несуществующие стены призрачными пятнами: — Скучно. Развлеки меня. Потанцуй со мной. Эллиот даже не шевелится. Он смотрит в никуда, его взгляд устремлён внутрь себя, в те руины, что остались после зеркал. Спектр останавливается. Тишина становится громкой. Он щёлкает пальцами — звук сухой, как сломанная кость. — Я сказал... Потанцуй. Тело Эллиота вздрагивает и поднимается против его воли, как марионетка на невидимых нитях. Его руки неестественно взмывают в воздух, принимая партнёрскую позу, а ноги семенят к Спектру мелкими, деревянными шажками. Внутри него всё кричит. Мускулы на руках и спине напрягаются до дрожи; на секунду он замирает, яростно пытаясь отвоевать у тьмы контроль над собственным телом. Это жуткое зрелище: изможденное тело, скованное невидимой силой, в судорожной попытке бунта. — Сильнее! — смеётся Спектр, и в его смехе слышен хруст льда. — Дай мне хоть немного сопротивления! Иначе это просто... скучно! И тут сопротивление Эллиота обрывается. Не потому, что силы иссякли, а потому, что он понял всю его тщетность. Его тело обмякает, становясь не деревяшкой, а тряпичной куклой. Он позволяет Спектру обвить его руку своей тенью — прикосновение ледяное, липкое, как паутина, — и повести в этом жутком, медленном танце. Он смотрит куда-то сквозь плечо Спектра. Его лицо — маска из воска. Спектр, ведя его с пугающей легкостью, почти ласково произносит у самого уха: — Вот так. Гораздо лучше. Ты учишься. Шаг. Раз. Два. Ты ведь помнишь, как это было? На открытии твоей жалкой пиццерии? Ты танцевал с той девочкой... Мией, кажется? Все такие счастливые... до поры до времени. Эллиот не отвечает. Но его рука в руке Спектра не дёргается. Она просто лежит — холодная, безжизненная. Он не танцует. Он переносит это. В такт замедленному вальсу Спектр свободной рукой проводит по воздуху у шеи Эллиота. И из ничего, из самой черноты, материализуется тонкий, холодный металлический обод. Он не сжимает горло, а лишь лежит на коже, как намёк, как обещание. Это не ошейник раба, а скорее колье — изысканное и жуткое, знак собственности, который видит только сам Эллиот, чувствуя его ледяную тяжесть. Права показаны без единого слова. После паузы, голос Спектра теряет насмешливый оттенок и становится почти задумчивым, интимным: — Мы могли бы быть великолепны. Ты и я. Если бы ты просто... перестал цепляться за них. Эллиот медленно, будто рискуя сломать хрупкие позвонки, переводит на него взгляд. В его глазах нет согласия. Нет ненависти. Только усталая, бездонная пустота, как в заброшенном колодце. — ...Куда мне ещё цепляться? — его голос — это шелест сухих листьев. Спектр замирает. Его глаза сверкают в полумраке. И затем улыбается — широко и по-настоящему, будто услышав главные слова в своей жизни. — Ко мне. — его ответ — всего два слова, но в них — вся суть его победы. — Ты можешь цепляться за меня. И он снова начинает кружиться, увлекая за собой молчаливого, сломленного партнёра. Их танец теперь выглядит почти изящно — если не смотреть в пустые глаза Эллиота и не видеть холодного блеска незримого ошейника на его шее. Искажённый вальс зацикливается, начинаясь снова и снова, обрекая их на этот бесконечный танец Теньмейкера и его новой, самой ценной тени.