Глава 3. Побочные эффекты могут включать...

Zoe Wees — Control

С момента приёма проходит несколько дней. Алекс их не считает. В эти несколько дней он не видится с Кейт, даже не пишет ей. Просто пытается понять. Понять, какого хуя произошло и что теперь делать. И если на вопрос «какого хуя» ответ у него был — он сходил на тупой приём в высококлассную дурку, где ему выписали новые колёса, — то на вопрос «что теперь делать» ответа всё как-то не находилось. Долго. Пока однажды вечером, за десять минут до закрытия, он не врывается в аптеку. Решение тогда принимает молниеносно: просто зашнуровывает кеды и выходит во тьму, дышать прохладой. Без нихуя в голове и с помятым листком за пазухой. И единственным свидетелем его действиям служит только стрёмная жужжащая лампа на стене в коридоре квартиры. Её, вообще-то, поменять давно надо — жёлтый свет раздражает. Алекс грохает дверью с дешёвым колокольчиком, нацепленным на стекло. Суёт потрёпанный жизнью рецепт фармацевту, ничего не объясняя. Женщина за кассой смеряет его взглядом — взъерошенного, запыхавшегося. Видит в нём человека, у которого вечно всё не как у людей и «в последний момент» — и не очень-то ошибается. Испускает вздох самого затраханного работника месяца. А потом сухо сообщает: — Мы закрываемся через десять минут, — и с явным недовольством поджимает губы. Как будто это и так не было понятно. — Я в курсе. — Алекс отрывисто кивает. — Но мне, как бы, таблетки нужны. Могу заплатить сначала. Надо? Женщина закатывает глаза. Говорит «подождите, сейчас найду вам всё» так, будто одолжение делает. Копается в ящиках, перебирает коробки и пузырьки. Алекс стоит, опираясь о прилавок, и дёргает пяткой; ждёт, пока его тело кричит о том, что ему не как бы, а нужны эти идиотские таблетки (он не слушает). Наконец фармацевт выдает ему коробку «Риталина», расписывается в рецепте и ничего не говорит, но смотрит так, что Алекс понимает сразу — ей сейчас больше всего надо, чтобы он съебал побыстрее. И он уходит, через плечо бросив что-то типа скомканного «спасибо» — сам уже не помнит, что тогда сказал. А теперь вот сидит, сложив лапки под подбородком, и гипнотизирует эту чёртову коробку взглядом. Лучшего занятия в шесть утра в понедельник и придумать нельзя. Ну круто. Купил я их. Дальше что? Он уже проходил через это. Два раза. Он должен знать, что дальше. И он знает: дальше — пиздец. Волшебные пилюли должны починить его мозг — во всяком случае, в этом уверяют врачи. Но чуда не случилось ни в первую, ни во вторую попытку; случились только побочки. Предельная концентрация, тишина в голове, собранность? Этой роскоши ему не завозили. Он знает, что стимуляторы — не «Атомоксетин» и должны работать как-то по-другому. Обнадёживает ли его это? Нихуя. Он достаёт пластинку из коробки. Вертит в руках — бликует прикольно. Прикольно-то оно прикольно, только вот внутри, типа… яд. А если я ща это схаваю и откинусь? Кто тогда меня искать будет? Чё подумают? «Так хотел тишины в башке, что помер»? Охренительно. Алекс нервно усмехается сам себе и странным мыслям, пришедшим откуда не ждали. Ну нихрена же не поменяется. Опять буду дохнуть от химии, зато все вокруг от счастья уссутся. Алекс не орёт, Алекс не психует, Алекс эмоционально плоский как доска, не жрёт, не спит, блюёт. Круто, таблетки работают! Алекс отшвыривает блистер — тот проезжается по столу и останавливается в паре сантиметров от края. Ему плевать. Он подпирает голову рукой и раздражённо сопит.        Он бы давно уже выбросил это дерьмо — честное слово, выбросил бы. Но Кейт сказала «я никуда не уйду», и его это держит. Странно, что его это держит. Хочется схватить телефон и отправить ей что-то типа: «Я пью таблетку. Чё, точно никуда не уйдёшь?», но вместо телефона хватает блистер, протягивая руку через всю столешницу. Выдавливает таблетку, с секунду смотрит на неё. — Ну давай. Исправляй мою жизнь. И закидывает в рот, делая несколько больших глотков из бутылки с водой. Только после этого берёт телефон. Алекс, 6:44 Можешь закатывать вечеринку Алекс, 6:44 Выпил первую таблетку. Надеюсь не сдохну Алекс, 6:45 Ты смотри, если чё — с трупаком тебе разбираться Алекс, 6:45 Бате скажешь, чтобы мой байк похоронил вместе со мной Алекс гасит экран и только потом понимает, что чувствует какую-то ебанутую смесь из гордости и первобытного ужаса. А впереди у него ещё целый. Чёртов. День.

***

За последние три месяца Алекс успевает забыть, как это по-плебейски — кататься в школу на автобусе. Глазеть в заплёванные окна. Вжимать задницу в сиденья из вытертой кожи. Да ещё и салон здесь вечно душный как сауна. Сенсорный кошмар, одним словом, но мотоцикл запретили на первую неделю адаптации к терапии, и выбирать оказалось не из чего — ты либо таскаешься пешком в дождь, холод и слякоть по утрам, либо ездишь в убогом, но хотя бы тёплом автобусе. Алекс предпочёл бы надеть десять слоёв термобелья и два дождевика, но ехать на байке, чем трястись в этом скрипучем ведре с гвоздями. Как жаль, что всем как всегда насрать. После первой таблетки Алекс чуда не ждёт. Ждёт только того, что вот-вот подкатит к горлу тошнота. Но внутри всё спокойно. И это уже прогресс. В течение первых полутора часов происходит достаточно: башка перестаёт вопить как пожарная сирена; мысли из просто хаоса превращаются в хаос упорядоченный. Алекс сидит на алгебре и теперь почти верит в «силу таблетки» — впервые в жизни он смотрит на доску и видит уравнение, а не набор чисел. Впервые он слушает учителя, понимает объяснения и даже вызывается решить. Впервые его мозг работает, а не барахлит. Учитель хвалит искренне, ставит пятёрку и больше ничего не говорит — хранит священную тишину и боится спугнуть момент. Одноклассники удивляются. Алекс удивляется тоже — обычно почти каждый его перформанс у доски заканчивается чем-то вроде: «ты сейчас пытаешься выкрутиться, хотя ничего не слушал. В следующий раз, если уделишь уроку хоть пять минут своего драгоценного времени — будет, за что оценку поставить. Пока — два». Он садится и чувствует себя как в трансе каком-то — даже дыхание становится ровнее, а не дёргается. И плечи расслабляются — как если бы его разом отпустили долгие годы напряжения. У Кейт в самом разгаре урок биологии, когда экран телефона мигает сообщением. Алекс, 10:17 Не туплю на матеше, представляешь? Она улыбается, отправляет: Кейт, 10:19 🎉🎉🎉 КРУТОЙ! И скидывает телефон в рюкзак до того, как поймают с поличным. Её разбирает гордость. Они пересекаются ещё через урок, на большой перемене. — Ну что, как жизнь в новом теле? — смеётся Кейт, догоняя Алекса на лестнице. — Да вроде ок. — Алекс жмёт плечами и смотрит под ноги, перескакивая через две ступеньки разом. — Ещё не понял. Не сдох и ладно, — усмехается. Когда он достигает пролёта между этажами, дыхание вдруг сбивается. В голове гремит кровь. Перед глазами мутнеет. Пол уплывает из-под ног. Он чуть не влетает лбом в угол, на секунду или две потеряв ориентацию в пространстве; вовремя ловит себя, опирается о стену, пытается продышаться. Пальцы немеют, в ушах орёт ультразвук. — Эй, эй! — Кейт подлетает, заглядывает в глаза. — Всё хорошо, в обморок не падаешь? Алекс тяжело, сухо сглатывает. Цепляется глазами за дурацкий патриотичный плакат на стене — просто чтобы не отъехать окончательно и сфокусироваться на чём-то. — Нормально, — выдыхает он наконец. — Башка просто резко закружилась. Ща пройдёт, не кипишуй. — Господи. — Кейт запрокидывает голову, выдыхает и крепко ухватывается за лямку рюкзака, поправляя его на плече. — Ты меня так больше не пугай, понял? Когда она смотрит на него снова, он уже пытается объяснить проходившей мимо директрисе, что «в адеквате» и «нет, не надо никакую скорую». Кейт подмечает: вот они, кажется, те вещи, о которых говорил тогда на приёме доктор Стюарт. Организм адаптируется и выдаёт странности. И что-то ей подсказывает, что головокружением дело не кончится. Однако Алекс уже бодро вышагивает к кафетерию, как будто не напугал никого до полусмерти две минуты назад, и она спешит за ним. Он всю дорогу трещит про то, как надеется, что сегодня выдадут пасту и пудинг. Голову отпускает. Они заходят. Лампы слепят с потолка. Гомон и болтовня учеников гулом отдаются в мозгу. Обилие запахов давит на рецепторы. Алекс одёргивает рукава худи и прячет руки. Сжимает ладони в кулаки так, что впивается в кожу ногтями. От предвкушения не остаётся ничего — теперь хочется сбежать отсюда, визжа как сопливая пятиклассница. Но Кейт уже приглядела свободный стол и зовёт за собой — и он идёт, сцепив зубы. Сегодня и правда выдают пасту и пудинг, и он вроде рад, но почему-то всё равно отвлекается. Рассуждает о всякой ерунде: «а вот если бы люди светились от злости, я бы, наверное, горел как уличный фонарь, да?». «Интересно, зачем человечеству столько пластика?». «Как думаешь, сумчатые животные — это какие-то гибриды млекопитающих с генетическими мутациями?». Кейт слушает. Наблюдает. Хмурится. — Точно всё хорошо? Алекс приподнимает бровь: — В смысле? — Ну, — она кивком головы указывает на его поднос, — ты не ешь почти. Алекс как будто резко опоминается. — А, это. Да чё-то, знаешь… аппетита нет. Он улыбается как-то криво. Для вида ковыряет вилкой давно остывшую пасту. Берёт стакан с соком, делает несколько глотков; аппетита нет, но слизистые сушит так, будто он только что из пустыни. Ощущения мерзкие. Бесят. Но он старается держаться. И кто угодно мог бы сказать, что получается у него откровенно хреново. Кейт лишних вопросов не задаёт — она вообще никаких вопросов не задаёт, молчит. Понимает, что действующее вещество таблетки сейчас, должно быть, достигло максимальной концентрации в крови и это вызвало потерю аппетита. Про неё врач Алекса тоже упоминал на приёме — и она зачем-то это помнит. Свою тарелку Алекс так и не осиливает. Еда, даже любимая, резко теряет в привлекательности — кажется пресной и пластиковой. Он вдруг понимает, что вообще не чувствует голода — как будто его тупо вырубили. Зато жажда накрывает адская. Он берёт в вендинговом автомате в коридоре две бутылки воды прозапас, когда они выходят из кафетерия. И знает, что осушит обе в ближайший час. — Это пиздец, — говорит он как бы между делом, будто и не жалуясь вовсе, — я как ребёнок в Африке. Как будто воду в глаза не видел никогда, а тут вдруг дорвался. — Ничего, — спокойно отвечает Кейт. — Пей сколько надо. Организм привыкает. Алекс открывает одну из бутылок спустя пять минут. — Надеюсь, организм в курсе, что я столько никогда в жизни не пил. Кейт хмыкает, наблюдая, как он жадно впивается губами в горлышко бутылки и делает два огромных глотка. — Ну, знаешь. Ты и «Риталин» никогда в жизни не пробовал. Организм не просто не в курсе — он в шоке. Дай ему время прийти в себя. Алекса бесит, что она права.

***

Учебный день заканчивается. Алекс пытается сделать какие-то выводы, но быстро бросает эту затею. До дома идёт пешком, странно притихший и весь в себе. Думает. В голове сегодня всё как-то иначе — не совсем тихо, но и не громко. Не совсем порядок, но и не срач. Оценки не супер, но гораздо лучше, чем были. Как будто в мозг вкрутили недостающую шестерёнку и смазали, запустили по новой — и пусть со скрипом, но он наконец-то начал работать. Не идеально. Просто нормально. И это пиздец какое странное ощущение. — Ну чё ты там, живой? Алекс вздрагивает от звука чужого голоса и выпадает в реальность. Кейт. Идёт рядом, что-то спрашивает — а он даже не замечает. — Живой. Вроде, — выдаёт на автомате, пытаясь вспомнить, как тут вообще существовать, в этой вашей реальности. — Я с тобой до дома дойду, не против? — уточняет Кейт, не претендуя на положительный ответ. Просто он ведёт себя настолько неестественно, что она очкует его вот так оставлять — но, конечно, вслух этого не говорит, чтобы он не разошёлся возмущениями. Алекс долго не знает, какой вообще ответ дать. Подвисает, а потом неопределённо машет рукой. — Хз, как хочешь. Ладно. Кейт не отвечает. Просто остаётся.

***

Уже в квартире Алекс с шумным выдохом скидывает с себя рюкзак. Сам не замечает, как позволяет Кейт сопроводить его до дома, а потом подняться на этаж. Пройти в дверь. Усесться на заваленный стиркой диван с учебником по химии в руках и молча сидеть. Молча быть. — Ты, короче, это, — он почёсывает затылок, пытаясь сформулировать, что хочет сказать, — когда устанешь от моего общества — можешь просто, ну… свалить. Типа, не сказав ничего. Я пойму. Кейт слышит его и не понимает, имеет он в виду сейчас или вообще. — Дурак, — фыркает она. — Хрень какую-то городишь. — Устраивается поудобнее, игнорируя гору белья. — Я просто буду тут. И всё. Я же сказала, что никуда не уйду. Алекс на этих словах замирает у зеркала в ванной и нахрен забывает, что зашёл помыть руки. Проходит какое-то время. Может, пять минут. Может, полчаса. Может, час. Алексу пофиг — для него это всё одинаково. Когда он, наконец, отмирает — молча уходит на кухню с телефоном в руках. Заваливается на пошатывающуюся табуретку и врубает Ютуб. Проваливается в воронку шортсов. Дёргается, чуть не роняя телефон, когда Кейт неожиданно материализуется у него перед носом с тарелкой сэндвичей с ветчиной. — Ёб твою мать, какого— Кейт договорить не даёт. Просто двигает ему тарелку и садится напротив. Видит: взгляд какой-то стеклянный и руки подрагивают. Он не чувствует. — Ты с самого утра толком не ел, — говорит Кейт, поглядывая на его трясущиеся пальцы. — Ты голоден, тебя трясёт уже, понимаешь? Попробуй хоть немного, — она кивает на тарелку. — Не пойдёт — ладно, до следующего раза. — Да не голоден я, — бурчит Алекс. Кладёт телефон экраном вниз. — Не чувствую нихуя. Был бы голоден — давно бы поел. Вроде у людей это так работает? Его голос сквозит сарказмом и раздражением. Кейт не осуждает. — Да, — соглашается. — Но у тебя пока чуть иначе. Она вдруг приподнимается и смотрит ему в лицо. — Один кусок. Один, больше не прошу. Алекс закатывает глаза, но тарелку к себе всё-таки придвигает. И уже через минуту об этом жалеет. В нос резко бьёт запах ветчины. Происходит то, чего он ждал и боялся весь день. Прошибает холодный пот. К горлу подступает тошнота. По спине бегут противные мурашки. Пульс подскакивает. — Блядь, — выдавливает из себя, как будто все слова разом забыл, и дышит тяжело, часто. — Чот мне хуёво совсем. Встаёт, на подкашивающихся ногах тащится в ванную — бледный как смерть. — Тошнит? — Кейт подрывается раньше, чем успевает сообразить, и идёт за ним.        Доносится глухое «угу». Когда Кейт заходит, Алекс стоит спиной к проходу, опирается о раковину, склонив голову, и явно пытается дышать в надежде, что тошнота отпустит. Но он чувствует: не отпускает. Только накатывает. Его трясёт. — Ты уйди лучше, — предупреждает он, закусывая губу в попытке сдержать рвотный позыв. — Я, походу, ща блевать буду. — Да пофиг мне, — рубит Кейт, хватая с крючка полотенце. Алекс даже не отходит от раковины. Не успевает. Нагибается, попутно ударяясь башкой о полку под зеркалом. И реально, блин, блюёт. Кейт стоит рядом, держит за плечо. Не сбегает, не корчит гримасы. Просто держит. Подушечками пальцев чувствует, как его потряхивает. — Ну всё, всё, — успокаивает, когда приступ заканчивается. — Всё закончилось, всё хорошо, жить будешь. Дальше она включает холодную воду, смывая остатки его позора, и мочит полотенце. Уводит, дрожащего, в гостиную, усаживает на кресло и кладёт сложенную в два слоя прохладную ткань ему на лоб. — Пиздец просто, — хрипит Алекс, откидываясь на подголовник. Внутри у него до сих пор всё трясётся. — Да нормально, — отмахивается Кейт, поправляя полотенце. Когда в затуманенную голову по крупицам возвращается способность соображать, Алекс не говорит ничего — только тихо охуевает. — Что? — непонимающе хмурится Кейт. Алекс трясёт головой, прогоняя внезапные флэшбеки из детства. Ладонь на плече. Холодные компрессы «Всё хорошо». — Ничего. Кейт только плечами пожимает. И выбрасывает сэндвич со словами «ветчину в эту квартиру больше не покупаем». Алекс в кресле кривится от одного упоминания и закатывает глаза: — Ой, да иди ты в жопу. Кейт усмехается. Сейчас можно.

***

Алекс так и не притрагивается к еде до самого вечера. Падает в какую-то игрушку на приставке, пытаясь отвлечься. Стабильный фокус держится полчаса, дальше джойстик летит через диван. Кейт наблюдает, как он шастает туда-сюда по квартире. Опирает локти о колени, сгибается в дугу. Следит за ним взглядом. Алекс вдруг подходит и без всяких объяснений тянет за руку: — Пошли чё покажу! Перемена в настроении резкая. Гнев сменяется на милость в считанные минуты — вот он психует и бросает джойстик, а вот уже улыбается этой своей фирменной дерзкой улыбочкой и глаза горят таким энтузиазмом, что она сразу понимает — сейчас что-то будет. Он тянет на себя — и она поддаётся, встаёт. — Ща такое увидишь — охренеешь. Он светится так, что Кейт даже не спрашивает. — Я смотрю, тебе полегчало, — заключает. Алекс кивает. — Ну так, нормально. Он выуживает энергетик из холодильника. — Надо пользоваться моментом. Кейт смотрит на него, пока он с невозмутимым видом вскрывает банку и делает глоток. — Чё? — руками разводит. — Жрать не могу, так хоть сладкой водички попью. Глюкоза нужна мозгу. — Ты же понимаешь, что это может плохо кончиться, да? — выгибает Кейт бровь. Скрещивает руки на груди неодобрительно, но он только отмахивается: — Да и хуй с ним. Пошли! Алекс снова небрежно хватает её за запястье. Ладонь у него холодная и мокрая после банки. Кейт идёт. Они выходят из квартиры, поднимаются по лестнице выше на несколько пролётов. — Так куда мы идём, ну? — спрашивает она, запыхавшаяся, едва за ним поспевая. — Да ща увидишь, погоди. Алекс останавливается на самой последней ступеньке возле облупленной старой двери, на которой висит проржавелый замок. Явно только для вида, а не для безопасности. Пока Кейт пытается отдышаться, согнувшись пополам, он снимает его, толкает дверь; та поддаётся не сразу, приходится навалиться плечом. Когда дверь наконец открывается — кожи касается колючая прохлада. Веет свежестью. — Ну вот, смотри. Алекс улыбается ужасно счастливой улыбкой, гордый собой. Выпрыгивает наружу. Там, снаружи — рукой подать до неба и несколько десятков метров до земли. Он вытаскивает её на крышу дома, в котором живёт. Кейт выглядывает из двери несмело, но когда в конце концов выходит тоже, у неё дыхание перехватывает — то ли от осознания, то ли от атмосферы. — Ты с ума сошёл? — округляет глаза.        Алекс ухмыляется. Уверенно выходит вперёд, к ограждению. Прикрывает глаза, делает глубокий вдох, раскидывает руки. — Чувствуешь? — звучит как риторический вопрос. — Свободой пахнет. Кейт чувствует. Пахнет свежестью, немного асфальтом, пылью и закипающим у неё в венах ужасом. — Офигеть, — говорит она, ступая так осторожно, будто земля под ней в любую секунду провалится. Ноги у неё ватные. — Ну ты и удумал. Алекс молчит. Стоит спиной в паре метров от неё и просто смотрит в никуда. И почти, почти слышит тишину в своей голове. Кейт смотрит тоже — но больше под ноги, чем куда-то ещё. — Я тут часто бываю, — вполголоса говорит Алекс, когда она осмеливается подойти и встать рядом. — Помогает. Успокаивает как будто. Он делает глоток «Монстра». Это первое, что ему за сегодня не отвратительно. — Тихо здесь. — Алекс подходит к ограждению, ставит банку на угол. — Никто не орёт, не доёбывается, нихуя от тебя не ждёт. Тут даже дышится по-другому. Кейт понимает, что становится невольной свидетельницей его исповеди. Короткой и честной. Она смотрит в небо. В нём заходящее солнце и буйство красок: обрывки голубого, розовый, жёлтый, — и совсем не видно краёв. Крыши соседних домов подёрнуты туманной дымкой. Кейт всего на секунду опускает взгляд вниз — и сердце у неё ухает. Но Алекс рядом, впервые за последнее время спокойный и настолько в себе уверенный, что она запрещает себе бояться. — Вид завораживает, — тихо говорит она. Алекс удовлетворённо хмыкает: — Говорил же — охренеешь. Солнце садится. Холод становится ощутимее — игнорировать его у Кейт уже не получается. Она покрывается мурашками, растирает кожу, стучит зубами. Алекс смотрит на неё секунду. В следующую уже стаскивает с себя толстовку и отдаёт ей. — Надень, — командует. — Простынешь. Кейт неуверенно протягивает руку, чтобы взять. — А ты? — спрашивает. Алекс, оставшийся в одной футболке, фыркает. — Ничё мне не будет. А ты вон вся синяя уже. Надевай. Кейт надевает. Ей в его худи просторно, даже слишком. Но ткань хранит тепло его тела. Она согревается. Алекс подходит совсем близко к ограждению, перегибается через него. Кейт моментально забывает про спокойствие. Пульс взлетает. Но зовёт она твёрдо. — Алекс. Тот только довольно ржёт. — Да не ссы, чё ты, — подначивает, тыкая её в предплечье. Она хмурится и говорит сильно громче, чем ей бы хотелось: — Да в смысле, блин, «чё я»? Ты сегодня на лестнице чуть не свалился, а такую херню творишь. Вообще совести нет. — У-у-у, ну ты и зануда. — Алекс шутливо дует губы и сдёргивает с её плеч капюшон. Небрежно натягивает на голову. — На гнома похожа. — Бесишь, — буркает Кейт. Но не отходит. Алекс усмехается. Выпитая на голодный желудок банка энергетика отзывается в теле противно — его снова мутит, сердцебиение сильное, под кожей всё пульсирует. Он молчит, но Кейт видит. Вздыхает. — А я говорила. Алекс отмахивается. — Похуй. Забей. Блевать не планирую. Кейт снова вздыхает. С крыши они не уходят ещё долго. Алекса колотит от энергетика. Кейт — от страха перед высотой и его безрассудством. А закат сегодня красивый.

***

Они возвращаются. Кейт снимает худи, оставляет на диване. Решает, что стоит сделать хоть что-то из уроков — усаживается за рабочий стол, игнорируя бардак на нём, и берётся за домашку по химии. Алекс умирает от скуки. Таблетка к девяти вечера уже выветрилась — внимание у него скачет, сидеть сложно, но он всё равно из солидарности садится за историю. Дёргает коленкой. Играет карандашом. Напевает застрявший в голове трек. Опять по десять раз перечитывает вопросы после параграфа. Но смотрит на Кейт, которая с серьёзным лицом одолевает валентности, и пытается на грани возможностей. А потом мочевой пузырь вдруг напоминает о себе впервые за хрен знает сколько часов, но Алекс не реагирует. Потерплю. Когда текст перед глазами плывёт, а в голове уже не просто тяжело, но ещё и пусто становится, он понимает: не потерпит. Вылезает из-за стола. — Ща приду, — сообщает он Кейт и разворачивается в направлении ванной. — Ты не… того? — Кейт намекает — он прекрасно знает, на что. — Не. В туалет. — А, окей. Время идёт. Кейт сидит наедине с химией уже минут пятнадцать — из ванной по полу до сих пор тянется щёлка света. Она начинает волноваться. Отодвигает учебники, встаёт, разминает спину. Подходит к двери и осторожно стучит: — У тебя всё нормально? Алекс её не слышит. Он воюет с собственным телом. Ему хочется. Реально, сильно, до боли хочется — он только сейчас вспоминает, что в туалете не был несколько часов. Но тогда не хотелось, а сейчас хочется. И нихуя, блядь, не получается. Он уже пятнадцать минут смотрит то в стену, то в пол, то воду в унитазе гипнотизирует. Ни-ху-я. — Блядь, да чё за хуйня! — орёт, ударяя кулаком по плитке над бачком. — Ну. Мышцы зажаты и ни на какие уговоры не поддаются, но ощущение такое, будто в теле заперто целое водохранилище. — Сука! — орёт снова. От фрустрации и от пульсирующей боли внизу живота. Улавливает стук с обратной стороны двери. — Алекс? — слышится приглушённое голосом Кейт. — Всё хорошо? Он не отвечает. Кейт там, снаружи, собирается с духом и выпаливает: — Я захожу. И реально заходит — замок оказывается повёрнут не до конца. Останавливается у входа. — Не смотрю, — говорит прежде, чем Алекс успевает опять разораться. — Просто тебя долго не было, я переживать начала. — Ну охуеть теперь, — рычит Алекс, запрокидывая голову. — Что случилось-то? Ладно. Пусть. Пусть она знает. Поебать уже. — Да хз, поссать не могу. Хочу, пиздец как хочу — и не могу. Кейт пытается вспомнить список побочных эффектов из инструкции. Вспоминает: там было про задержку мочеиспускания, «особенно у мальчиков-подростков». — Это побочка, — вздыхает. — Как долго не можешь? Что-то внутри неё вопит: перестань задавать вопросы и выйди, это не твоё дело. Она это «что-то» посылает нахер. — Не знаю. — Алекс резко застёгивает ширинку, разворачивается к ней — злющий, раскрасневшийся, взъерошенный. — Несколько часов уже. Кейт в одну секунду охреневает, во вторую — твёрдо, сурово говорит: — В душ. — Ты угораешь? — Алекс смотрит на неё как на ебанутую. — Под горячую воду встанешь, — невозмутимо поясняет Кейт. — Поможет мышцы расслабить. Алекс закатывает глаза, но ему сейчас так больно и так сильно нужно, что он готов уже на какую угодно хуйню, лишь бы отпустило. Он смотрит на неё. Смотрит всё время, пока раздевается. Цепко. Вызывающе. Смотрит и тогда, когда остаётся полностью голым. Вещи валяются по плитке. — Хочешь шоу, да? — издевается. Кейт чувствует, что краснеет и хочет спрятать глаза. И всю остальную себя. Она пытается выстоять. Просто потому что это Алекс. А у него нет полумер — только хардкор. — Я хочу, чтобы ты перестал страдать, — говорит она наконец. Алекс ворчит ругательства, но под душ всё-таки встаёт. Он не стесняется своей наготы — или только думает, что не стесняется. Вот так вот с нихуя оголяться при девчонке, без всяких подтекстов, просто потому что пришлось — ну пиздец. Вода нагревается быстро. Между ними никаких барьеров кроме густого пара и двух стеклянных дверей в потёках от жёсткой воды, и от этого в голове стучит так, что Алексу кажется — он сейчас сползёт по стене и сдохнет нахуй. Но не сползает — в реальности его держит нестерпимая боль и тяжесть, кузнецкой наковальней повисшая в животе. Слишком больно, чтобы подыхать. Кейт находит своё дыхание в этом аду — потому что оно нужно ей, но ещё больше оно нужно Алексу. Даже если он сейчас стоит там, мокрый и красный от пара, и ненавидит её просто за то, что она существует. — Ты можешь убить меня потом, если захочешь, — говорит она громко и чётко — чтобы он слышал за шумом воды. — Сейчас попытайся дышать. Вдох на четыре, задержка, выдох на семь. Давай. Она усаживается на голую плитку, подбирает к себе колени. Сидит спиной. Не смотрит. Присутствует в его личном пространстве и не делает больше ничего — разве что, помогает вспомнить, как дышать. Алекс пытается спрятаться в облаке пара — от Кейт и от всего мира. Он сегодня не справляется ни с одной элементарной потребностью. Даже поссать, блядь, не может по-человечески, хотя обычно даже не замечает, как это происходит в течение дня. Рутинно, просто потому что это организм. А теперь он вдруг решил стать нормальным — и организм сломался в самых базовых вещах. Алекс вдыхает пар. В груди растёт истерика. Гортань сводит. Глаза жжёт. Он не различает, стекают по его лицу капли воды или слёзы. Больно. И бесит, что больно. И что она тут — бесит тоже. — Алекс, дыши. Она просит. Он слушает. Просто потому что у него нет другого выбора. — Давай — вдох. Держи. Выдох. Я дышу с тобой. Кейт реально сидит рядом с душевой кабиной — он видит её в запотевшее стекло, — и дышит. Сначала дышать вместе с ней у него получается плохо. Вдохи рваные, резкие, короткие. Но постепенно, секунда за секундой, дыхание выравнивается. Удаётся продышать полный цикл. Тело медленно сдаётся — Алекс чувствует, как напряжение отпускает. Боль стихает. Эмоции накрывают какой-то термоядерной смесью из облегчения, отвращения, ненависти и благодарности. И для него это много. Кейт встаёт. Протягивает полотенце не глядя. И выходит без слов, оставляя ему пространство. Алекс выползает из душа совершенно мёртвый морально. Натягивает трусы, вытирает мокрые волосы и прямо с полотенцем на башке опускается на кафель на полу. Упирается влажной спиной в стену. И просто сидит, пока сердце хреначит как ненормальное — то ли от жара, то ли от энергетика, то ли от стресса. В ванной сыро, пахнет водопроводной водой, за стеной что-то обсуждают соседи. Это отвлекает и откладывает мучительную смерть от унижения на неопределённое время.

***

Остаток вечера они не разговаривают. Кейт не выдерживает эту игру в молчанку первой. — Ты можешь меня ненавидеть, но я останусь. Больше не говорит ничего — уходит на диван. Алекс не уверен, что хочет, чтобы она осталась. Но и в том, что хочет, чтобы ушла, он не уверен тоже. Поэтому оставляет её без ответа — просто неопределённо пожимает плечами. Кейт натягивает на себя плед. Сворачивается калачиком, но не засыпает сразу. Алекс в спальне пялится в потолок. Волосы после душа всё ещё влажные. По телу расслабленность, оно ватное — в хорошем смысле. Он ворочается, ищет позу. Вертит телефон в руках, пока в голове у него снова воцаряется хаос. Кейт не сбежала от него за сегодня ни разу — он понимает это только сейчас. Весь день была рядом — и не сбежала. Алекс резко встаёт с постели; голову с пару секунд ведёт, но он удерживается — и отпускает. Выглядывает из комнаты. Кейт дремлет на диване под приглушённым светом лампы. Волосы растрёпаны. Пледом укрылась как попало, одетая, телефон валяется рядом. Алекс подходит. Смотрит. Аккумулятор: 5% Берёт. Ставит на зарядку. Потому что в кои-то веки вспоминает, куда её дел, а ещё у них разъёмы одинаковые. И потому что это самое меньшее, что он может для неё сделать после этого ебанутого дня.