Глава 5. Точки опоры

Explosions In The Sky — Your Hand In Mine

Ночь, проведённая у Алекса, оставляет после себя туман в голове и отдаётся болью в пояснице. Толстовка пахнет тостами и его квартирой. Укладка сегодня не десять из десяти: волосы примяты, лезут в лицо и упрямо возвращают себе мягкую волну от природы, с которой Кейт каждое утро воюет выпрямителем. Условия были спартанские — ни выпрямителя, ни косметики в доступе не оказалось, и как-то неожиданно выяснилось, что ей просто насрать. Потрёпанный вид перестаёт беспокоить очень быстро; чем чаще она проходит мимо зеркала в школьном коридоре, тем скорее смиряется — с непослушными волосами, с синевой под глазами и с ненакрашенными ресницами. Зато одноклассницы замечают разницу почти мгновенно: Кейт Коннорс — и вдруг в таком виде? — Ты не заболела, всё нормально? Видок не айс, — комментирует Эллисон перед первым уроком, придирчиво сканируя Кейт на предмет того, не сошла ли она, часом, с ума. — Джинсы? — подключается Рэйчел. — С каких пор мисс Лучшие-Платья-Америки носит джинсы? — она прищуривается, разглядывая мелкие пятна на ткани. — Стоп, это что, масло? Жир не отстирывается! Кейт незаметно делает вдох-выдох и пытается не вспылить. Ей никогда не нравилась Эллисон. И Рэйчел ей никогда не нравилась тоже. — Мисс Лучшие-Платья-Америки закупается в «Таргет», — режет она. — И да, представь себе — это масло. Это масло от тостов, которые она жарила Алексу в шесть долбанных часов утра, потому что его тошнит от всего на свете. Да и фиг с ним, пусть не отстирывается. Девочки замолкают и отваливают — знают, что с Кейт лучше не спорить, когда она не в духе. А она сегодня выглядит как человек, который совершенно точно не в духе. Грозная, нахохлившаяся, сидит, вцепившись в учебник по химии — как будто защищает что-то невидимое и святое до невозможности. И сама об этом не знает. Кейт понять не может, откуда в ней напряжение: когда спрашивают доклады, заданные на дом, она оттарабанивает свой как из пулемёта, а все дополнительные вопросы парирует так, будто вместо слов у неё фехтовальная шпага, а учитель — противник на ринге. — Похвально, очень похвально, Кейт, — кивает мисс Сандерс, приподняв брови: напор ученицы сбивает её с толку. Остальные сидят как сонные мухи, всё никак глаза не разлепят, а она… — Вижу — переживала, да? Кейт кивает на автомате. — Не вздумай даже, у тебя огромный потенциал! Кейт знает химию лучше всех в классе; учительница пророчит ей великие достижения с тех самых пор, как она перевелась в эту школу. Она выходец из LACES — естественно, она знает химию, рубит в физике и отлично считает в уме. Кейт даже не улыбается — молча радуется, что от неё отстали. На место возвращается с такой прямой спиной, что до конца урока сидеть больно. Вместе со звонком её телефон вдруг вибрирует в сумке. В уведомлении висит: Мама, 9:33 Мы вылетаем. Будем дома к трём. Она читает, отправляет короткое: Кейт, 9:34 Хорошо Отключает экран, и пока воздух застревает в горле, до неё вдруг с опозданием доходит: вот и причина. Она обещала Алексу быть рядом, а теперь обещает себе, что не будет кричать. Почему-то она почти уверена, что будет кричать. Она помнит, что сегодня родители возвращаются с этой своей конференции на тему экономических стратегий в крупном бизнесе и чего-то там ещё. Она помнит: если мать узнает, где она коротала прошедшую ночь — ей пиздец. Поэтому пытается собраться с духом, но даже не успевает начать, потому что Алекса заносит. Она ловит его неслучившуюся вспышку гнева в коридоре у шкафчиков, напоминает: «всё, выдыхай». Кидает ему сообщения, когда сидит на своих дополнительных, а он жалуется на уёбанный в хлам аппетит. Шлёт тупые мемы с котами, пока едет в автобусе, и не удивляется, что он не читает. Гравий перед домом хрустит под подошвами кроссовок. Кейт натягивает лямку рюкзака на плече, крепко цепляется пальцами. Выдыхает облако пара — ноябрьский воздух прохладный, колючий. Она нажимает ручку входной двери — пальцы скользят по холодному и влажному от осевшего тумана металлу. В доме пахнет кофе, стиркой и пластиком. Она замечает неразобранные чемоданы у двери. Вернулись. — Мам, пап? Я дома! Отец проходит мимо, целует в макушку, пока она разувается: — Привет, солнышко. И тут же подхватывает чемоданы. Несёт на второй этаж. Кейт знает, что ему некомфортно в беспорядке. Она провожает его глазами и наблюдает, как играет в светлых волосах с едва различимой проседью тусклое солнце. — Здравствуй, дочь, — слышится из гостиной голос Маргарет. Кейт обнаруживает её на диване: в халате с дурацким леопардовым принтом, с полотенцем на голове и ноутбуком на коленях. Типичная Маргарет Коннорс — законченная трудоголичка. Пока Уильям носится с вещами, что делает она? Правильно, отвечает на очень важные письма от партнёров, попивая крепкий американо в середине дня. Потому что это не может ждать. А Кейт может. Кейт не может — но какая, нахер, разница? Она же хорошая дочь. А хорошая дочь должна обо всём спрашивать первой. И она спрашивает, садясь рядом: — Как дорога? Маргарет закрывает крышку ноутбука, откладывает на диван. — Перелёт хотели перенести, но, как видишь, мы здесь, целы, невредимы и вовремя, — улыбается она. — Если бы твоя мать не устроила скандал на регистрации, мы бы так скоро не добрались, — разбито сообщает вошедший отец и с кряканьем падает в кресло. Поясняет: — Спину прихватило, пока летели. Кейт тут же представляет орущую в аэропорту мать и благодарит всех богов, что её там не было. Маргарет терпеть не может, когда что-то идёт не так. Потому что либо всё идёт так, как она запланировала, либо она включает адского босса. Кейт бесит этот режим. — У тебя-то как дела? — интересуется мать, снимая с головы полотенце и умело игнорируя колкость мужа. — Как в школе? Маргарет вдруг решает приглядеться. Смотрит на дочь внимательно, озадаченно. И задаёт новый вопрос раньше, чем Кейт успевает ответить на предыдущие: — Погоди. Ты какая-то уставшая, мешки под глазами, лохматая вся. Что-то случилось? Кейт вздыхает. Понимает, что прокололась, но вида не подаёт. — Всё нормально, мам. Правда. Просто… не выспалась. Маргарет хмурится — Кейт замечает, как изгибается морщинка между бровей. У неё такая же. — Честно? Нет, я тебе бессовестно вру. Прямо сейчас. И ты, блядь, это прекрасно видишь. Плечи у Кейт напрягаются — как всегда, когда мать задаёт свои тупые и неудобные вопросы. — Честно-честно. Маргарет откидывается на спинку дивана, разглаживает влажные пряди. Взгляд у неё такой, что Кейт знает точно: не верит. Не верит она в эту честность — и всё. — Я надеюсь, ты к своему этому… мальчику опять не сбегала? Кулаки у Кейт на коленях сжимаются так, что костяшки белеют. Она смотрит на мать с раздражением, которое даже не пытается скрыть. — Ну не заводись, — пытается Маргарет разрядить обстановку, поправляя полы халата. — Я просто переживаю за тебя, понимаешь? Тебе об учёбе сейчас надо думать, а не о всяких там… проблемных парнях. Тебе вообще ни о каких парнях пока лучше не думать! — Мам, замолчи. — Кейт опирает локти о колени, держится за голову, устало трёт лоб. — Замолчи, ладно? А потом она распрямляется и вдруг смотрит в зелёные глаза напротив — а у самой взгляд металлический. — И не смей называть его проблемным, ясно? Маргарет вспыхивает. — А ты не смей затыкать рот собственной матери! Кейт подрывается с дивана с криком «да ладно!», нервно одёргивает толстовку и уносится в коридор. Возвращается раньше, чем Маргарет успевает возмутиться: «куда, я не договорила!»; роняет рюкзак на пол. Приседает, рвёт молнию — та под её пальцами практически стонет. Руки у неё трясутся от бешенства, когда она вытаскивает табель успеваемости — их выдали сегодня в школе, — и швыряет на кофейный столик перед матерью. — Вот! — она кричит, и в голосе у неё чистая, неконтролируемая злость мешается с отчаянием. С отчаянием достучаться. С отчаянием быть услышанной. — Вот, посмотри! У меня пятёрки, довольна?! Маргарет часто моргает, как будто дали пощёчину, и сжимает губы. Молчит, пока в голове отдаётся звонкий хлопок планшета с табелем о столешницу. Кейт чувствует, как взлетает у неё пульс, дышит часто, но уже не может остановиться. — Я учусь прекрасно. Идеально, блядь, я учусь — всё как ты хочешь! Можно мне хоть иногда думать о чём-то, что не учёба?! Маргарет умолкает на минуту — видит, как горят у Кейт глаза, как сжимаются кулаки. Маргарет выводят из себя её дерзкие попытки защищать этого рыжего засранца. Но брошенный табель она всё-таки изучает. Не найдя, к чему придраться, говорит тихо и сурово: — Чтобы больше я не слышала от тебя такого тона. Кейт разворачивается, гордо вскинув голову — так она делает всегда, когда собирается настаивать на своём. Уходит. Лестница под её шагами гремит. В гостиной висит напряжение под двести двадцать — будто после грозы. Маргарет, забывшая, что собиралась сушиться, отрешённо приглаживает смятые углы табеля. — По-моему, ты слишком на неё давишь, — вдруг встревает Уильям, про которого за последние пять минут все забыли в пылу ссоры. — Она сама справится. Дай ей дышать. Маргарет переводит на него усталый взгляд. В нём читается «забери свои слова назад, пока не поздно», но Уильям под ним непреклонен и спокоен до безумия. Такое спокойствие Маргарет раздражает. Она смотрит на мужа: в нём всё — Кейт. Те же голубые глаза со стальным блеском, те же светлые волосы — он седеет уже, ну и что? Всё равно дочь на отца похожа до ужаса, и сейчас это почему-то ощущается особенно остро. Она, мать, рожала двенадцать часов, чтобы её ненаглядная малышка… что? Оказалась полной копией своего отца, а спустя шестнадцать лет устраивала баталии, потому что позаимствовала у неё не густоту волос и не разрез глаз, а упёртость и горячий нрав? Маргарет стряхивает наваждение кивком головы. — А ты ей всё позволяешь, — бросает она наконец. — Вот так мы её и упустим. Уильям вдруг усмехается: — Упустим? Нашу Кейтлин? Да брось. А потом, выдержав паузу, добавляет: — Она знает, что делает. Она уже не ребёнок, Марго. Оставь её в покое. Маргарет хочется спорить, но не находится сил — длительный перелёт и неожиданная перепалка с дочерью забрали последние. Она просто вздыхает и отводит глаза.

***

Кейт почти не помнит тот период, когда в школе всё пошло не туда. Ей было тринадцать, и всё, что ей объяснили — это перевод в другое учебное заведение, потому что не хватает ни учителей, ни мест в классах. Это сейчас она понимает: сраная бюрократия. Мать всегда хотела для неё лучшего — во всяком случае, так она говорила, когда в августе, перед самым переходом в среднюю школу, впорхнула домой и с сияющим лицом объявила, что Кейт будет учиться в LACES. В той самой школе, где все живут и дышат таблицей Менделеева, препарированием лягушек и интегралами. Кейт с её аналитическим складом ума и способностями к точным наукам в критерии отбора вписывалась почти идеально: оставалось только подтянуть биологию — и она почётный член элитного общества. Она попала в первую волну набора, её распределили в «отлично успевающих» — потому что сдала все вступительные на пять. Мать тогда раздувалась от гордости и всем подругам, кажется, разболтала, что её дочь учится в элитке. Кейт без труда осваивала математику, химию, введение в экономику и справлялась с адской нагрузкой как доблестный воин, и это продолжалось полтора года. Полтора долгих, мучительных, удушающих года. Она помнит начало седьмого класса только потому, что мать рвала и метала, когда директор, в своём светлом кабинете с дорогущим креслом руководителя, предложила распределение в Старшую школу ЛА как единственный возможный вариант. Выбора не было, и после беседы с отцом и двух таблеток успокоительного Маргарет приняла неизбежное — забрала документы Кейт и подала заявление на перевод. Обычно подростки волнуются, когда приходят в новую школу. Кейт не волновалась. Кейт выдохнула. Она блестяще понимала химию и математику, но LACES с её высокими ожиданиями, бесконечными олимпиадами и входными тестированиями всегда держала её за горло. А ещё ученики там были такие же отполированные, как кубки в стеклянном шкафу — потому что эта школа считалась одной из лучших в штате и не уставала свои титулы подтверждать. И если «титул» значил как на подбор одарённых учеников — они у неё были. И Кейт Коннорс была в их числе — но никогда себя к ним не относила. А потом попала в Старшую школу ЛА — и, к негодованию матери, почувствовала себя своей. В первый день там было шумно. Очень. Ребята что-то обсуждали, гремели шкафчики, кто-то мчался по коридору, кто-то хохотал. Кейт, натянув ремни рюкзака покрепче и вдохнув поглубже, вошла в класс. После звонка учительница предсказуемо произнесла речь из разряда: «Это Кейт, и теперь она будет учиться с вами» — и новая жизнь началась. И Кейт помнит, что началась она бурно, потому что в её новом классе был тот, кого звали Алекс. «Алекс, потише». «Алекс, не сейчас». «Алекс, вернись на место». Она не хотела обращать на него внимание. Так получилось. Когда он начал громко спорить посреди урока, а потом вдруг голос сорвался — и класс заржал. Кейт тогда прикола не выкупила: что смешного, если у парня в тринадцать голос ломается? Но загвоздка была не в этом. В том, что после он скинул с парты учебник и вылетел в коридор. Потом была история — учитель вещал про войну за независимость, а Алекс, кажется, этой войной жил. Только она у него была какая-то своя. Кейт видела, что он как будто… не здесь. Не со всеми. В своём мире. Что-то скетчит, что-то пишет. То ногой трясёт, то ёрзает на месте, то вдруг выкрикивает невпопад (и пацаны, конечно, снова ржут). На перемене носится как угорелый, успевает поговорить с тремя разными одноклассниками, полностью изрисовать черновик и выучить целый параграф, хотя утверждает, что не готов. Кейт в этот момент чувствует — энергетика у него бешеная. В конце дня он мчится на выход, задевает её плечом. Останавливается резко. Смотрит так, будто оценивает. Ухмыляется: — Новенькая у нас не улыбается, да? Чё кислая такая? Кейт приподнимает бровь: — Ну, я не улыбаюсь — а ты не смотришь, куда летишь. Всё честно. И добавляет спокойно: — Я Кейт. — Алекс. Кейт хмыкает: — Это я уже поняла. А он уже уносится дальше и кричит напоследок: — Привыкай — я тут у всех на слуху! Кейт тогда это всерьёз не воспринимает. Только потом понимает, что он, вообще-то, не хвастался и даже не пытался этого делать — но его реально знали многие, если не все. Кейт пытается понять: окей, на слуху. Почему? Местная звезда, популярный весь из себя, типа? Дело оказывается не в популярности: в том, как он умудряется то создавать проблемы из ничего, то вляпываться по самые уши, то втягивать других. Очень скоро Кейт понимает, что его родители в кабинете директора частые гости. Когда через неделю куратор класса забирает её к себе на перемену, чтобы узнать, как проходит адаптация, она отвечает, что всё отлично. Алекс в этот момент орёт на весь коридор, заглушая её собственный голос. Мисс Стил высовывается за дверь со словами «Севилл, громкость сбавляем!» и на немой вопрос, который застывает в глазах у растерянной Кейт, говорит: — Алекс как всегда. Нормальный малый, просто… с особенностями. Будь с ним терпеливее, если доставать начнёт. Он у нас… такой. Кейт хмурится. Через пару месяцев она замечает, что ему не даётся математика и он бесится — швыряет тетрадь, долбит кулаком о парту. Кто-то из одноклассников закатывает глаза: — Ну началось. Кейт не пугается и не делает несчастное лицо. Просто наблюдает. Когда в конце урока учитель объявляет, что через неделю тест, Алекс мрачнеет. На перемене Кейт слышит, как он жалуется парням: — Да завалит она меня, точно говорю. Не напишу нихуя. Это Кейт у нас Эйнштейн местный, она шарит. Она с минуту думает, а потом всё же решается. Подходит с усмешкой: — Местный Эйнштейн проводит разовую акцию под названием «Помогу вам с математикой, если перестанете делать траурное лицо». Воспользуешься, может? А то так совсем улыбаться разучишься. Чё кислый такой, это ж просто матеша! Алекс оборачивается, смотрит удивлённо: — Эй, охренела? Это моя фраза! Кейт улыбается дерзко, дёргает головой — волосы поправляет. — Теперь моя. Он не реагирует сразу, но в тот же день догоняет её на улице и тихо бурчит что-то вроде: «ну так чё, поможешь мне?». Она кивает, и ему этого достаточно. Кейт не строит из себя «училку»: помогает на переменах, иногда — после уроков. Недолго, минут по пятнадцать, потому что замечает, как быстро он перегружается. Более того — он перегружается не в слова «я устал». Он перегружается в действия. В середине недели, пока за дверью вопят и носятся другие, они остаются одни в классе — Кейт объясняет ему десятичные дроби. Он качается на стуле, вертит ручку в руках, пялится в потолок. На нём снова эта его графитовая футболка с затёртым принтом. Выглядит так, будто она ему на полтора размера больше, но… особенная? Потому что он трогает ткань, накручивает подол на пальцы и это, вроде как, помогает ему сосредоточиться. Обычно. Не сегодня. — …и вот когда ты вычитаешь из числа со знаком «минус» число со знаком «плюс» — разность у тебя получается положительная, потому что… Ты слушаешь? Он не слушает. — Алекс. Ножки стула со стуком упираются в пол — в пустом классе звучит громко. Как удар наотмашь. Он смотрит на неё — то ли со злостью, то ли с отчаянием. — Да я не понимаю! Кейт складывает руки на груди: — Так ты отвлекайся больше. Глаза у него темнеют — тогда она ещё не знает, что это значит. — Я не могу! Вот ты говоришь — а у меня в башке каша какая-то. И вообще, спина болит! Я не могу сидеть! В следующую секунду учебник летит на пол. Парта тоже. Алекс прижимает к груди сжатые в кулаки ладони, дышит загнанно. Кейт не показывает, но внутри у неё в этот момент всё трясётся; дыхание обрывается и застревает комом в горле. Но она прикрывает глаза, глубоко вдыхает — и говорит стальным тоном: — Парту верни на место. И учебник подбери. Алекс бесится, но делает, как она сказала. Учебник, правда, чуть ли не в лицо ей швыряет, смотрит прямо, взглядом сжигает: — Довольна? Он прожигает — она не плавится. Только кивает: — Теперь сядь и делай. И он матерится, но садится. И делает. А у неё до вечера в груди что-то дёргается. Тест тот несчастный он всё же сдаёт на четвёрку. Это был первый раз, когда Кейт не просто услышала, что он какой-то особенный: в тот момент она это увидела. Но не поняла до конца. С Алексом в одном классе было непросто: он вертелся, мешал, шутил и проживал все оттенки эмоций за секунды. Он взрывался. Часто. До крика, до слёз, до крови из носа и разбитых костяшек. Кейт казалось — просто вспыльчивый. Он часто бывал у директора, чаще — у психолога, ещё чаще — оставался после уроков. В один такой особенно плохой день она решила не уходить сразу. Перед физикой Алекса кто-то снова взбесил — на лестнице, пока она как раз спускалась в библиотеку. Увидела его — взъерошенного, в поту и в первобытной ярости. Хотел вмазать однокласснику, потому что тот назвал его мать сукой. Кейт в тот момент даже не думала — просто встала за его спиной и сказала таким тоном, какого сама от себя не ожидала — тихим и настолько железным, что металл в её голосе стал почти физически ощутимым: — Алекс. Стоп. И — внезапно — это был первый раз за месяцы, когда он реально остановился. Потом было разбирательство; Кейт услышала, что его отстраняют на две недели, потому что он «не справляется с гневом». Из школы они выходят вместе: она — встревоженной, он — каким-то безжизненным. Никто не говорит — они просто идут на пустой стадион. Он усаживается на скамейку, она — рядом. Алекс скидывает рюкзак под ноги и тупо смотрит перед собой. А потом вдруг говорит — хрипло, как будто не ей: — Ты думаешь, я специально, да? — пауза. — Не специально. Я правда хочу остановиться. Просто… не могу. Башка всё время орёт. Он сидит, сжимает-разжимает кулак, горбится. Кейт его не перебивает — подключается в разговор только тогда, когда он молчит слишком долго. — Я не думаю, что специально, — и вдруг спрашивает: — А… как это? Алекс поднимает голову, смотрит на неё, хмурится. — Что? — Ну, ты говоришь — «башка орёт». В каком смысле? Алекс делает выдох — резкий, как будто выбили воздух из лёгких, и опять отворачивается. Смотрит на свои руки — пальцы у него подрагивают, но он не даёт Кейт заметить. — В прямом. У меня, типа… ну, эта хуйня с башкой. СДВГ. Слышала, может. Контролировать себя не могу и всё такое. Я реально не нарочно, оно просто… получается. Раньше на колёсах сидел, щас без них. Не помогают. Кейт задумывается. — Ладно. «Ладно». И всё. Потому что она в тот момент не знает, что ещё говорить. Но молча благодарит его за честность. Она знает его с седьмого класса. Она чувствует — он не проблемный. Он просто… другой. И что, что он почему-то никого больше не слушает, кроме неё. И что, что она его видит. Матери ведь не объяснишь.

***

Алекс валяется на диване, прямо в ворохе вещей, которые за две недели так и не разобрал, с телефоном в руках. Голова тяжёлая и он реально не знает, как вообще дожил до очередной субботы с этими сраными побочками. Бросил бы таблетки после третьей, если бы ему в личку то и дело не падало: Мама, 12:00 Таблетки пил? Папа, 8:44 Таблетки не забудь Кейт, 10:06 таблетки. напоминаю.        Алекс клянётся себе — у него скоро аллергия на слово «таблетки» начнётся. И он всё равно, блядь, их пьёт. Уже две недели. Без пауз. Он почти не ест; живёт на воде и энергетиках. Его до сих пор тошнит. До сих пор в голове вечерами пиздец, который не затыкается. Но блистер на тумбочке в кухне пустеет — потому что благодаря «химии» днём он может хоть как-то сосредоточиться. Раньше не мог. Совсем. Ощущение новое, странное, но не держится долго. Алекс чувствует, что устал и уже не различает, где заканчивается тошнота и начинается он сам. Лежит на диване, свесив ногу, пока эта усталость давит на грудь. И она другая. Не как обычно. Ключ в замке поворачивается. Он подскакивает, роняет телефон под диван. Орёт «блядь», лезет доставать. Дверь открывается со скрипом. Алекс вытаскивает, наконец, телефон из-под дивана, отряхивает серые «Адидасы» с растянутыми коленками от пыли, вылетает в коридор, чуть не спотыкаясь. На пороге родители с кучей пакетов наперевес. У них есть ключи. Иногда он ненавидит, что у них есть ключи. Каждые выходные они приходят проведать (вернее сказать — убедиться, что дом цел, а сын жив) — иногда вдвоём, иногда по отдельности. И это продолжается с тех пор, как он изъявил желание съехать три месяца назад. Импульсивно — потому что захотел. Решил, что уже достаточно взрослый. И заебался. Но самостоятельная жизнь быстро поставила на место; теперь многое приходилось делать самому, но это всё равно устраивало его больше, чем постоянный контроль. С другой стороны, никто и не говорил, что постоянный контроль резко куда-то девается, стоит ему сменить локацию. Во-первых, потому что отчий дом всё ещё находился в соседнем квартале, во-вторых — потому что комплектов ключей было два плюс один запасной, и в-третьих — потому что они всегда были на телефоне. — Привет. — Мать коротко чмокает в щёку, пока отец, отдуваясь, ставит пакеты на пол и закрывает за собой дверь. Алекс не здоровается, только фыркает и стирает поцелуй. Куксится. — Я так понимаю, ты нам не очень рад, — негромко говорит Эшли. Кладёт ладонь на его плечо. Касание слишком весомое. Алекс хмурится. — А ты как думаешь? Эшли не отвечает — окидывает взглядом квартиру, оценивая масштаб катастрофы. А Бриана даже не оценивает — уже молча разбирает Эверест из вещей, выросший на диване ещё за одну неделю. — Сам бы справился, — буркает Алекс и скрещивает руки на груди. Встаёт возле дивана как неприкаянный, наблюдая, как ловко мать складывает бельё аккуратными стопками. — Можешь составить мне компанию, — улыбается Бриана. Алекс бесится, тянет из вороха вещей футболку под шуршание пакетов на фоне — это отец разбирает еду. Выгружая продукты на стол, Эшли проверяет подвернувшийся под руку блистер. Уточняет: — Как дела с таблетками? Алекс швыряет на диван кое-как сложенную футболку и не замечает, что мать берётся поправлять. — Да пью я их, отвали, — рычит, падая в кресло. — От побочек дохну, но пью. Счастлив? — Алекс. — Бриана произносит его имя так, что он сразу считывает предупреждение. Она отрывается от стирки, поднимает голову, ищет его глаза. Ждёт. Алекс дёргает коленом. Не смотрит. Они приносят еду и помогают с уборкой. Алекс говорит, что справляется, но его квартира каждый раз демонстрирует обратное. Диван завален одеждой. Кровать не заправлена. В раковине гора посуды. Что-нибудь обязательно не на своём месте. Питается непонятно как. Оценки скачут — то идеально, то полный провал.        Эшли и Бриана не осуждают. Понимают, как тяжело ему даётся рутина. И поэтому каждые выходные выстраивают её для него заново, чтобы к следующим вернуться в начало. И строить снова, и снова, и снова. Без права на передышку. Эшли расставляет еду в холодильнике. Краем глаза поглядывает на сына — Алекс так и сидит в кресле. Копается в телефоне, покачивает ногой. Пытается притвориться ветошью, лишь бы не замечали. Эшли двадцать пять, и он недавно стал отцом. Под глазами мешки, в груди гордость — сын! У него родился сын! Алексу два месяца, и он постоянно кричит. Эшли качает его всю ночь, носит «столбиком» утром, бегает с грелкой — у ребёнка колики, мать устала до изнеможения. Эшли нервно смеётся словам соседки: «ну, поплачет и перестанет, ничего, все дети через это проходят». Алекс орёт до хрипоты, краснеет и не берёт ни бутылку, ни грудь. Эшли уже тогда понимает: он — не «все». Эшли двадцать восемь, и он не умеет гулять как другие родители: всё время «на стрёме». Бежит, летит, спасает, страхует и ловит «за секунду до». Если Алекс куда-то забирается — он уже рядом, потому что знает: этот ребёнок обязательно прыгнет. Им с Брианой по тридцать, а они уже прошли школу выживания. Научились общаться одними только глазами, короткими фразами и слаженными, выверенными действиями. Они не думают «куда сходить на выходных» и «чем заняться»; они не просто выбирают место — они выясняют, где в радиусе двух километров от него ближайшая аптека, кафешка и туалет и что делать, если Алекса вырвет в автобусе или у него резко «сядут батарейки». У них нет права на усталость, зато есть план А, план Б и план С на случай, если весь мир рухнет. Они не думают «у нас есть план и мы ему следуем»: они думают «у нас был план, но теперь он орёт посреди магазина, потому что хочет игрушку, попить и уже совсем-совсем не может терпеть — значит, будет новый план». Алексу уже пять, и он живой до безумия — постоянно в движении, болтает без умолку, что-то выдумывает и стартует из веселья в истерику в пределах пары минут. В подготовительном классе всё вдруг становится понятно — когда воспитатель снова и снова жалуется на его концентрацию и вспышки гнева, их отправляют на консультацию к неврологу. Там выясняется: он не просто «живой». У него СДВГ. И вот теперь ему шестнадцать, на него снова жалуются в школе и предупреждают об отчислении, настойчиво рекомендуют пересмотреть диагноз и поменять подход, терапию, врачей — что угодно, лишь бы появился какой-то контроль. Контроль возвращается, потому что неожиданно появляется ещё один человек, которому не плевать. Кейт рассказывает, как он ныл ей и в бешенстве вдруг согласился на таблетки. Он был в бешенстве, но согласился. И она не остановилась — сама нашла клинику, поехала с ним, потому что родителям он устроил дебош «не поеду я никуда, пошли все нахуй, умру там один». Серьёзно, они были ей благодарны. Ведь почему-то он к ней прислушивался. Бриана разделывается с пылью. Алекс всё время то отстраняется, то пытается помогать — неловко тащит ей тряпки, ведро с водой. Убеждает, что помоет посуду. Отвлекается, бросает на половине, забывает выключить воду. Эшли делает это сам, и они с женой переглядываются — видят, как простое действие словно выбивает у сына почву из-под ног. Он притихает, пытается спрятаться — то ли в одеяло, то ли в себя. — Сложно, я понимаю, — говорит мать, усаживаясь на кровать рядом. Алекс лежит спиной, укутавшись в одеяло, и пялится в стену. — Но мы же рядом, видишь? Она слышит, как он начинает сопеть. Вздыхает, приглаживает рыжие вихры. — Вы приходите, потому что я немощный, да? — спрашивает Алекс. Бубнит в одеяло и ненавидит, что голос у него дрожит так, будто он вот-вот расплачется. — Мы приходим, потому что ты наш сын, — говорит Эшли раньше, чем Бриана успевает ответить, и встаёт в дверях.        Алекса это не успокаивает — он заворачивается в одеяло с головой. — Завтра приём, помнишь? — Бриана держит ладонь на его спине. Чувствует позвоночник, и внутри у неё что-то больно ломается. — Может быть, дело в дозе. По оценкам видно, что таблетки помогают. Или нет? Алекс резко переворачивается на спину. Внимательно разглядывает трещину в потолке и старается моргать не слишком часто. — Помогают. — Он не замечает, что повышает голос. — Туплю меньше. Но зато не жру, не сплю и ссать нормально не могу. Как дед с простатитом, блядь. — Сын, — неодобрительно хмурится Эшли. — Да чё?! — Алекс резко садится в постели, скидывает одеяло, упирает ладони в колени и смотрит на отца широко раскрытыми глазами. — Я, по-вашему, радоваться этому должен? С банальными вещами не справляюсь, но зато «концентрация», нахуй. Ага. — Всё, всё, спокойно, — увещевает Бриана. — Завтра разберёмся, слышишь? Поедем с тобой. — В смысле? Эшли наконец проходит в комнату. Встаёт в центре, смотрит на сына. Алекс его взгляд не понимает. — Мы отпустили тебя с Кейт, потому что хотели понять, как ты справишься. Тем более, что ни меня, ни мать ты видеть не хотел, когда узнал, что тебя на приём записали. Было такое? Алекс комкает одеяло, бурчит: — Ну, было. — Вот именно. Но раз теперь ты сам говоришь, что «Риталин» помогает — мы поедем вместе. Алекс на это только глаза закатывает. — Охренеть. Контроль бесит. Но с ними, наверное, будет проще, чем без них.

***

Клиника та же — с её идиотскими белыми стенами, пахнет апельсиновым освежителем и дорогим-дешёвым кофе из автомата.        Алекс трясёт ногой так, будто на этом движении держится его жизнь. Мать рядом не останавливает — только мягко кладёт ладонь на колено, напоминая: «я тут, всё в порядке».        Ничего не в порядке. Стюарт в этот раз явно рад увидеть родителей — Алекс слышит, как он долго разговаривает с ними, расспрашивает; видит, как делает какие-то новые пометки в истории болезни. Поток речи для него не имеет ясности — приём выпал на вечер, таблетка снова не держит, концентрация отвалилась вместе со способностью сидеть на месте. Они в кабинете всего минут пятнадцать, а он ни разу не присел. Ходит из угла в угол, а если и останавливается — начинает теребить в руках то телефон, то кейс с наушниками, то рукав худи. И хочет орать от напряжения в голове. Спасибо, господь, что его ещё никто из присутствующих не попытался осадить. — Алекс, расскажи, как сейчас самочувствие? — обращается вдруг к нему врач, и приходится сначала отмереть, потом выудить из бардака в башке нужные слова — и только потом ответить. — Не знаю. Хреново. — Попробуй описать поконкретнее, что именно беспокоит? Алекс вдруг взрывается. — Да всё! — кулаки сжимает, потом цепляется за ткань джинсов. Впивается ногтями в бёдра до боли, пытаясь себя заземлить. — Не ем, не сплю, тошнит, рвёт, в туалете по сто лет зависаю. Вроде не туплю днём, а вечером пиздец. — Он смотрит из-под бровей; синие радужки — вспышками. — Чё, нормально, да? Так ваша химия хвалёная должна работать? Эшли встаёт с кресла, твёрдой хваткой берёт сына за плечо. — Сядь. — Говорит ровно, спокойно, но Алекс сразу чувствует — ему ставят границу. — Убери руки! Эшли не реагирует. Повторяет: — Алекс, сядь. Когда он всё же садится, Бриана снова кладёт руку между его лопаток и осторожно упирает в корпус — знает, что это удержит его в реальности. — Подышим, да? Немного. Два раза. Алекс прячет лицо в ладонях. — Да заебали вы со своим дыханием! Не могу я дышать! Его срывает, в горле всё немеет, между рёбрами горит пожар. Но ладонь матери тёплая, давит на спину, она дышит рядом — и он, внезапно, всё ещё может. Стюарт не вмешивается. Когда Алекса попускает, он подписывает протокол приёма, выдаёт родителям. — На старте такое бывает, — успокаивает он. — Слегка снизим дозу и разобьём приём по часам — на утро и вечер. Вижу, что эффект на концентрацию есть, но мозг пока не адаптировался, его швыряет туда-сюда, сильные откаты. Попробуем другую схему, следующий контроль через месяц. Когда они выходят из кабинета, у Алекса в ушах шум и ноги ватные. Эшли держит за плечо. Чувствует, как сын обмякает в его руках, но не даёт упасть. — Тошнит, — почти шёпотом говорит Алекс. Нервно сглатывает. — И пить хочу очень. И в туалет. А потом утирает влажные глаза так, как будто ничего не происходит, и добавляет, стараясь лишний раз не смотреть на родителей: — И всех ненавижу. Они выдерживают. Находят воду. Терпеливо ждут из туалета. Мать даёт таблетку от тошноты — всегда носит с собой из соображений «а вдруг?», — чтобы он дотянул до дома. Эшли видит, как его трясёт. Как натянуты плечи. Как глаза темнеют. Понимает: рванёт в любую секунду. Когда выходят из клиники, он отводит сына подальше — тот идёт за ним покорно, потому что сопротивляться совсем не остаётся сил. Встаёт напротив, смотрит в глаза. — Злишься? Алекс не говорит — рубит: — Да. — Сильно? — Да! Эшли подтягивает его к себе, прячет лицо на своей груди. — Хочешь кричать — покричи. — Держит крепко. — Сейчас можно. Алексу два раза повторять не приходится. И он кричит — сквозь сжатые зубы топит крик в отцовой грудине. И опять слетает в истерику. — Нормально, — отец растирает ему мышцы вдоль позвоночника. — Всё нормально. Алекс трясётся. Дышит рвано, поверхностно. Глаза мокрые. Когда всё стихает, они выезжают домой. Алекс на заднем сиденье никакущий — зарёванный, бледный, вырубается от усталости у матери на плече. Бриана рядом — держит. «И вот так всю жизнь», — думает Эшли, глядя на них в зеркало заднего вида.

***

К ночи у Алекса трещит голова после срыва; он пытается отлежаться, по настоянию матери пьёт тёплое и идёт в душ. Родители уходят поздно. Алекс лежит в кровати. Простыни теперь пахнут порошком, воздух — свежестью, и вокруг наконец-то не срач. На тумбочке кружка — стеклянная и полупустая. В ней чай. С мелиссой этой дурацкой, чтоб её. Но вроде даже реально помогает. Телефон вибрирует. Алекс тут же щурится и сбавляет яркость экрана. Открывает чат. Кейт, 12:38 Привет Следом прилетает ещё одно сообщение: Кейт, 12:38 Как у врача? Всё ок? Алекс кидает сначала дурацкий мем типа «мёртв внутри». Только потом отвечает нормально, если это вообще можно так назвать. Алекс, 12:40 Хуёво. Но живой Алекс, 12:40 Вроде. Он отключает экран, обводит взглядом пустую комнату. Убранную, чистую, но… пустую. Снова берёт телефон и печатает — быстро, сбивчиво, как будто в ахуе от собственной смелости: Алекс, 12:41 Без тебя странно Убирает телефон подальше. Вспоминает про кружку, привстаёт, делает пару глотков — чай уже остыл, холодный, противный. Но от него хоть блевать не тянет. На дисплее вдруг загорается: Кейт, 12:44 Без тебя тоже