Поползень втихомолочку нашёл Богомолочку

      Художник, писавший закат, разлил краски, и они растеклись по небесному полотну неровными смазанными полосами, местами смешавшимися в неразборчивые яркие пятна. Солнечный диск купался в этих пёстрых волнах, временами теряясь меж редких пёрышек облаков, оброненных, видимо, жар-птицей.       Оля, скрывая раздражение, пыталась добраться до столовой, но вынужденно останавливалась, чтобы перекинуться парой фраз то с вожатыми, то с художественным руководителем, воодушевлённо вещавшим о новом конкурсе, который нужно провести. Игорь Васильевич нравился Оле своей заинтересованностью и умением воодушевлять других, но в данный момент она с улыбкой кивала на его взволнованный трёп и молилась, чтобы он скорее от неё отстал. Иначе Оля за себя не отвечала. Ноги болели от долгой ходьбы на каблуках, которые она терпеть не могла и носила только потому, что этого хотел Стас. И даже тот факт, что в лагере его с ней не было, не позволял расслабиться.       Оля не помнила, кто спас её от общества Игоря Васильевича, переняв эстафету благодарного слушателя, но она мысленно кланялась этому человеку в ноги. Оказавшись в столовой, Оля первым делом нашла взглядом свой отряд. Её «Непоседы», выделявшиеся жёлтыми галстуками, в полном составе привычно незаметно громили столовую, пока вожатая, которую она просила за ними присмотреть, миловалась с диджеем. Оля не стала ей ничего говорить, проглотив злобный огонь, рвавшийся наружу. Лично продефилировав меж столов, где виднелись жёлтые пятна, она отобрала у мальчиков карты, вернула на место Васю, торговавшего киселём, и Витю, затесавшегося меж вожатыми, нашла пропавшую котлету, разрешила спор относительно полезных свойств желеподобного киселя, медленно перераставший в драку, и убедилась, что Маша не прикармливает под столом Мурзика. Отметила поникшую Аню, пытавшую вилкой свою запеканку, которую уже бессовестно подъедала Маша, но сил, чтобы подойти и убедиться, что всё в порядке, не нашла. Ноги не просто ныли, они рыдали от усталости, обещая уронить её посреди столовой. И Оля была вынуждена поддаться капризам своего тела и срочно найти, где можно сесть.       В результате тщательного осмотра помещения столовой и дальнейшего анализа свободные места были обнаружены за вожатским столом, где ей грозили прожужжать уши сплетнями, и столом медицинского персонала. В самом дальнем углу, прямиком за раскидистым фикусом, притаился столик, оккупированный одним лишь угрюмым молодым человеком. Белый халат выдавал в нём врача. Выглядел он хмуро и неприветливо, даже агрессивно. Воздух дрожал от окружавшего его недовольства и казался слишком плотным, чтобы можно было подойти ближе. Медперсонал, кучковавшийся неподалеку, отшельника то ли не замечал, то ли специально игнорировал, а вожатые заинтересованно косились, шептались, но приближаться не решались. И Оля посчитала это сигналом к действию.       Откинув с лица мешавшие кудри, под недоверчивые взгляды коллег она бесцеремонно вторглась в чужое убежище. Местный обитатель посягательство на свою территорию принял враждебно. Обжёг взглядом, который согнал бы любого, но Оля только взглянула на него, как на букашку, и молча принялась за ужин, бесцеремонно всучив ненужный более поднос пробегавшему мимо одному из своих «Непосед». Подумав, сделала то же с подносом своего невольного соседа. Он, если и удивился, то виду не подал, показательно отвернувшись. Оля этому была только рада, почувствовав, как расслабилась внутри пружина, натянувшаяся после звонка Стасу. Он игнорировал её всю неделю, что она находилась в лагере, и Оля испытывала по этому поводу смешанные чувства: удовлетворение, что смогла его задеть, и грусть, потому что Стасу могло быть просто все равно на неё.       Оказавшись в поле чужого недовольства, Оля внезапно почувствовала себя значительно лучше. Ей нравилось думать, что не одна она переживает сложные времена. А угрюмый врач, который не только не приставал с разговорами, но и отпугивал тех, кто мог это сделать, казался лучшей компанией. В лагере Оле так не хватало тишины и спокойствия. Чтобы её не дёргали хотя бы пятнадцать минут и дали побыть наедине с собой.       И дело было даже не в детях, так и норовивших избавиться от её общества и вдоволь повеселиться. Прохода ей не давали другие вожатые, трещавшие без умолку день и ночь, будто до этого речь была им недоступна, а теперь, познав вкус запретного плода, они не могли остановиться.       Оля сама не поняла, как оказалась в самом центре сарафанного радио. С ней делились новостями, которые никогда не заканчивались, несмотря на изолированность от общества. Сплетни рождались буквально из воздуха и разносились по лагерю, как бактерии, с лёгкостью заражавшие изголодавшийся по социуму персонал. Все они варились в этом котле, и спастись от разъедавшей сознание скуки могли только сообща. Но проявить простое человеческое понимание и участие никто не стремился, потому что обстановка всех устраивала, несмотря на постоянное нытье, ставшее ещё одним своеобразным развлечением условных взрослых, оказавшихся запертыми в клетке со спиногрызами, за удовлетворение потребностей которых им платили зарплату. Особенное отвращение Оля питала к «графику выгула диджея», как она мысленно обозвала то, что придумали коллеги.       Обделенные мужским вниманием вожатые набросились на единственного молодого парня, напоминавшего Оле пуделя. Такой же кудрявый и послушный: потянешь за провод объемных наушников, пойдет следом. Студентки-вожатые девушками были цивилизованными, поэтому драться за диджея не стали, а просто составили список, кто и в какой день с ним гуляет. График дежурств вожатыми настойчиво игнорировался. Оля думала, что лично прикопает кудрявое недоразумение где-нибудь за корпусом, если соседка по комнате ещё хоть раз упомянет его.       Она коротко посмотрела на врача рядом. Симпатичный брюнет, заметив на себе взгляд, недобро сверкнул глазами в ответ, но Оля не смутилась. Он охранял своё личное пространство, и она его понимала, поэтому всем своим видом показала, что не будет мешать ему наслаждаться спокойствием. Её собственное обещали вот-вот нарушить: Маша с Аней, не найдя её взглядом, радостно нырнули под стол, собираясь тихо улизнуть, чтобы найти неприятности. Оля снисходительно и устало следила за ними, думая о гудящих ногах и том, что ей приятно общество угрюмого молчуна. Он не обронил ни слова, а уже казался ей самым адекватным в радиусе километра.       И было что-то притягательное в этом молчании. Оля вдруг подумала, что тишина со Стасом её всегда напрягала, поэтому она болтала без умолку, не хуже своих коллег вожатых. А Стас только угукал, не отрываясь от телефона. До этого момента она считала, что всё так и должно быть. Но в обществе незнакомого врача шум не только внешний, но и в её голове словно не проходил сквозь плотную оболочку, которой тот окружил пространство вокруг себя. Раздражение, преследовавшее её с первых минут прибывания в лагере, утихло, позволив вздохнуть полной грудью. И жизнь в одно мгновение перестала казаться такой серой и унылой.       Оля не сдержала искреннего смешка, сорвавшегося с её уст впервые за долгое время, когда она увидела, что раздосадованные Маша с Аней вынужденно вернулись за стол, наткнувшись на преграду в лице Игоря Васильевича. Она не заметила, как пристально в этот момент впился в неё взглядом врача.       Слава сам не заметил, как зацепился за улыбку вожатой, что так нагло урвала кусок его маленького клочка умиротворения среди всеобщего хаоса. Он пробыл в лагере всего неделю, но глаз уже дёргался. Оба глаза. И причиной этому были даже не дети, регулярно сбивавшие колени и падавшие с качелей. Обработать ссадины и отправить получать новые — дело пяти минут. Избавиться от надоедливого общества других врачей, женщин за сорок, отчаянно пытавшихся завладеть его вниманием, задачей было невыполнимой. Слава волосы на себе рвал от безысходности и думал, что быть хуже уже не может, пока его не придавило стопкой отчётов. Бюрократическая машина, оказавшаяся дорожным катком, безжалостно проезжала по нему каждый день, поэтому под вечер тянуло только покурить в одиночестве, побиться головой о стену и лечь спать. Сон и еда — единственное, что нравилось Славе в лагере. В эти моменты его никто не дёргал.       Слава мысленно проклинал отца с его затеями и боролся с желанием пожаловаться маме. Он был уверен, что она сможет уговорить папу вернуть сына обратно. И от немедленного сеанса связи Славу удерживали только чувство собственного достоинства и отсутствие сети, которую телефоны ловили только с пенька в дальней части территории, с верхушки берёзы, откуда упал не один заядлый геймер, и из кабинета директора.       Слава честно пытался найти логику в действиях отца, но пока упорно делал лишь один вывод: он просто издевался. Дело ведь было даже не в профессии. Ему просто не хотелось работать. Вообще ничего не хотелось. Последний год, после смерти дедушки, Славе даже общение с друзьями и знакомыми стало в тягость. Он прочно засел в своей комнате, как рак-отшельник в раковину, выползая только для того, чтобы погонять вдоль пустынных ночных дорог. Дедушка любил скорость и вопреки запретам отца часто рассказывал о том, как увлекался стритрейсингом. С его лёгкой подачи Слава тоже пристрастился к гонкам по ночным дорогам. Только в одиночку. Сначала они катались вместе с дедом, а после…       Слава моргнул, встретив прямой взгляд вожатой. Он невольно смутился, поняв, что откровенно пялился на неё, случайно провалившись в мысли, но вида не подал. Отвернулся, притворившись, что кисель завладел его вниманием. Учитывая непрезентабельный вид напитка, напоминавший безжалостно сваренную поварихой внеземную форму жизни, никто бы не удивился, если бы тот внезапно заговорил или молча выполз из стакана и отправился по своим делам. Но желеобразная и склизкая консистенция, на удивление, на вкус киселя никак не влияла, поэтому за лишний стакан шли ожесточённые бои не только за столами детей, но и вожатых. Слава сам был готов за него душу продать.       Сделав глоток, он скосил глаза на свою белокурую соседку, которая вновь не обращала на него внимания, наблюдая за своими «Непоседами». Слава напрягся ещё в тот момент, когда она нашла взглядом его укромное место, а стоило ей сесть, он с трудом удержался, чтобы тут же не сбежать. Чересчур много глаз было нацелено на них. Они фиксировали каждый их вздох, поэтому любое неловкое действие могло привести к апокалипсису. Не то чтобы Славу беспокоили пересуды коллег и сплетни вожатых… Но подставлять девушку ему показалось крайне подло. Он мысленно приготовился к диалогу и решил, через какое время лучше всего уйти, но белокурая красавица не обронила ни слова и, казалось, тоже наслаждалась покоем. Видимо, она слишком долго искала тихое местечко, потому что его откровенное недружелюбие её не спугнуло. А вскоре Славе и вовсе стало комфортнее в обществе незнакомки. Жёлтый галстук отряда «Непосед» больше не жёг ему глаза, а горевшее пожаром недовольство успокоилось.       Он внимательнее присмотрелся к ней: как сидела, ела, смотрела, поправляла волосы. Дедушка учил его, что не обязательно разговаривать с людьми, чтобы познакомиться. Одежда, мимика, жесты выкладывали всю информацию на блюдечке с голубой каёмочкой. Главное — смотреть и делать верные выводы. Первым навыком Слава неплохо овладел, а вот второй давался ему с трудом. Если он правильно интерпретировал увиденное, то незнакомая вожатая, так же как и сам Слава, была не сильно довольна своим положением, но в отличие от него скрывала настоящие чувства. А ещё любила детей. Она следила за своими временными подопечными даже во время еды, возможно, сама того не замечая. И во взгляде её не было раздражения. Только снисхождение, умиление, укор. Много разных эмоций, сменявшихся в зависимости от того, на кого падал её взгляд.       Славе вдруг почудилось что-то по-своему приятное в том, как они сидели. Словно их одинокие, никем не понятые души, наконец, нашли друг друга. Эта мысль, такая романтичная и несвойственная ему, внезапно рассмешила. Откуда в его голове взялся подобный розовый бред. Видимо, мамины сериалы, служившие в их доме своеобразным фоновым шумом, без которого сразу становилось неуютно и плохо думалось, всё-таки оставили свой незаметный след. Мысленно насмехаясь над собой, Слава не заметил, как вожатая рядом вновь завладела его вниманием. Он не мог заставить себя оторвать взгляд. Следил пристально, как орёл за добычей. Пышные золотые кудри, разметавшиеся по плечам, очевидно, мешали ей, как и туфли на каблуке, незаметно сброшенные под столом. Слава невольно начал размышлять, почему она продолжает их носить, придумав не одну причину, когда в их тихий уголок вторгся огромный и страшный жук-усач, нарушивший умиротворение противным скрежетом своих лапок.       — Ольга! Вячеслав! Какая приятная встреча! — радостно пробасил Игорь Васильевич, стукнув своим подносом о стол и громко отодвинув стул.                   — А вы чего тут затаились? Надеюсь, я не прервал романтический ужин?       Слава чудом сдержался, чтобы не огрызнуться, и даже постарался сделать лицо попроще, как делал отец. Атмосфера была окончательно и бесповоротно испорчена, как улучшившееся настроение его и вожатой. Слава отметил, что белокурая красавица приклеила на лицо улыбку, пугавшую своей неестественностью, и натянула туфли. Увидев их двоих, любой бы сразу понял, что ему не рады, но Игорь Васильевич временами слишком увлекался, чтобы замечать такие мелочи.       — Что вы, Игорь Васильевич, мы всегда рады Вас видеть, — радушно прощебетала Оля, и Слава мысленно поаплодировал её актёрским способностям: саркастичные нотки почти не звучали в интонации.       Художественный руководитель напоминал Оле Коровьева из романа «Мастер и Маргарита»: высокий, худощавый, в старомодном клетчатом костюме, который тем не менее был ему к лицу. А ещё весьма бесцеремонный. Не хватало усов и треснутого пенсне.       — Оленька, от вашей улыбки мой день становится светлей, — отпустил вежливый комплимент Игорь Васильевич, и Слава чуть не рыкнул ему в лицо: «Не только ваш».       — Вячеслав, как устроились вы? А то до меня дошёл слух, — он покосился в сторону стола врачей и понизил голос, — что вас благодушно освободили от проведения оздоровительных процедур, но спихнули большую часть документации и оказание первой помощи. Ещё не устали от детишек?       — Нет, нисколько, — сдержанно отозвался Слава, а душа, срывая голос, кричала: «УСТАЛ. ДАЖЕ УЖЕ ЛЁГ И СДОХ!» — Конечно, ни дня не обходится без ссадин и ушибов, но это моя работа.       Слава заставил уголок губ дёрнуться на мгновение в сторону, чтобы ложь не выглядела так откровенно. Игорю Васильевичу, как он успел понять, было всё равно на его ответы. Художественный руководитель лишь соблюдал правила диалога и просто ждал своей очереди заговорить, а вот Ольга бросила на него недвусмысленный взгляд, по которому Слава сразу понял, что от неё скрыть эмоции не вышло. Но он почти не соврал. В его обязанности и вправду входило оказание первой медицинской помощи, поэтому всех травмированных и предположительно больных сразу направляли к нему. И он честно выполнял свою работу: осматривал, обрабатывал, перевязывал, даже в скорой сопроводил, когда одна из девочек сломала ногу. Это его работа. Слава исполнял её со всей присущей ему ответственностью, пусть и не испытывал от этого удовольствия. Он никогда не верил в то, что работа может нравиться. В его понимании любая работа существовала для того, чтобы приносить доход. Благодаря отцу-бизнесмену в деньгах Слава никогда не нуждался, поэтому и работать смысла не видел. Как и вообще делать что-либо.       — Замечательно! — с улыбкой отозвался Игорь Васильевич, сделал глоток из стакана, на мгновение прикрыв глаза от удовольствия, и эмоционально продолжил тараторить. — Рад, что вам у нас нравится. Спасибо обоим за труды. Благодаря таким пчёлкам, как вы, наш оздоровительный лагерь и процветает. Вскоре ожидается ряд мероприятий, о которых Оленьке я уже начал рассказывать, но нас грубо прервали…       Слава с Олей переглянулись, поймав в глазах друг друга отчаянье. Их внутренние демоны в это время пожали руки и подписали дружеский договор. Игорь Васильевич продолжал говорить, умудряясь при этом с наслаждением поглощать свой ужин. Просто встать и уйти им обоим не позволяло воспитание, поэтому они были вынуждены сидеть с обманчиво заинтересованным видом и обмениваться взглядами. Столовая, как назло, даже не начинала пустеть, а «Непоседы» внезапно стали эталоном послушания и цивилизованно ели, не предоставляя Оле поводов улизнуть. А Игорь Васильевич словно и не замечал их скорбных лиц.       — Представляете, усадьбу нашу снести грозятся, потому что в аварийном состоянии, — он сокрушённо покачал головой, как старичок, хотя ему даже сорока не стукнуло. — Историческое здание! — возмутился он. — Я говорю: «Дайте денег, не будет в аварийном», а они мне кукиш показывают. Метафорично, конечно. Вот не знаю, как Артёму Степановичу сообщить. Расстроится ведь. Так ему усадьба наша нравится.       Слава успел забыть, кто такой Артём Степанович, но когда директор лагеря прошёл мимо и Игорь Васильевич вцепился в него своими клешнями, мысленно прочел ему хвалебную оду.       — Пс-с… Бежим, — прошептала Оля, толкнув его локтем, а Славе дважды повторять не надо.       Воспользовавшись тем, что Игорь Васильевич переключился на новую жертву, они незаметно выскочили из шумного улья столовой в тишину свежего вечера. Оля не заметила, как цеплялась за руку Славы, чтобы случайно не упасть на каблуках, и лишь краем сознания подумала о «Непоседах», оставшихся без присмотра.       — Оленька, Вячеслав, — Игорь Васильевич обернулся и изобразил растерянность, когда не увидел никого за столом. — Молодёжь, — снисходительно хмыкнул он и, внезапно растеряв всю свою беспечность, выпустил на волю хитрую усмешку, которую поспешил спрятать в стакане с киселем.       Нельзя было выходить из образа. Мало ли чьи любопытные глаза зафиксируют нетипичную для него мимику и сделают выводы. И хорошо, если верные. А если нафантазируют? Он сам ещё был не до конца уверен в своей затее, поэтому следовало быть ещё осторожнее. В любом случае крючок, заброшенный им, уже был проглочен рыбкой. От него требовалось только насобирать где-нибудь смелости и окунуться в омут с головой. На дне, если он правильно всё рассчитал, его должны ждать сокровища. Игорь Васильевич скосил глаза на директора, ужинавшего неподалёку, и мысленно потребовал у того ответа. Артём Степанович даже голову не поднял, но художественный руководитель с удовлетворением отметил, что он был достаточно взволнован принесённой им вестью об усадьбе.       Мальчишки за соседним столом достаточно шумно зашептались, и Игорь Васильевич оставил Артёма Степановича в покое, не сумев остаться в стороне от детских забав. Прислушавшись, ничего нового он не узнал, зато в очередной раз потешил собственное самолюбие. Выдуманная им легенда о Белой Даме не просто стала жить без лишней подпитки с его стороны, но с каждым годом обрастала всё новыми подробностями, заставляя трепетать детские наивные сердечки. За время его работы в «Светлячке» ни одна смена не обошлась без встречи с Белой Дамой, существование которой дети сами неосознанно поддерживали. Каждый раз обязательно находилась компания весельчаков, что использовала самые разные предметы для создания «призрака», который показывался в ночи самым пугливым девчонкам. Игорь Васильевич первое время беспокоился о психологическом состоянии детей, но позже решил, что лучше они будут пугать друг друга, чем сломают себе шею, когда полезут в усадьбу. А он сам всегда следил за шутниками и после прилюдно раскрывал тайну Белой Дамы, чем успокаивал детей и как бы невзначай преподносил им урок о том, что всему существует рациональное объяснение.       Игорь Васильевич, удачно подслушав заговор ребят, подавил тяжёлый вздох, поняв, что этой ночью будет вынужден заступить в караул. Но шутка ребят может сыграть ему на руку. Эта неожиданная и поразительная своей очевидностью мысль вызвала у него хищный оскал, который он вновь поспешил скрыть.       «Но нужно ли мне это всё?» — единственная предательская мысль затормозила Игоря Васильевича и вызвала волну гнева, скрыть которую ему уже не удалось, поэтому Артём Степанович, невзначай посмотревший в его сторону, напрягся.       А Оля со Славой бежали вдоль корпуса, словно за ними гналась стая собак, и впервые за это время чувствовали себя живыми. Пока шумные «Светлячки» ужинали в столовой, территория приятно безмолвствовала. Лёгкий ветерок игриво шуршал листьями и путался в Олиных кудрях, а птицы умиротворяюще щебетали, не позволяя атмосфере в эти редкие минуты отсутствия детского гомона скатиться до кладбищенской тишины. Они остановились, лишь выйдя к крыльцу одного из корпусов, откуда хорошо просматривался вход в столовую, которая при этом располагалась на достаточно большом расстоянии, чтобы назойливый гул оттуда не смог их побеспокоить.       Слава, окинув Олю оценивающим взглядом, бесцеремонно усадил её прямо на ступеньку и под удивленным взглядом стянул с неё туфли. Так же молча подхватил на руки и, стараясь кряхтеть потише, отнёс к ближайшей лавке. Обескураженная Оля даже не возразила, инстинктивно обняв его за шею для устойчивости.       — Есть другая обувь? — бесстрастно спросил он и потряс у неё перед носом туфлями.       — Кроссовки, — автоматически отозвалась Оля, всё ещё слишком шокированная происходящим, чтобы возражать.       — Где?       — В комнате у кровати.       — Какая комната?       — Первая в левом коридоре.       Слава молча ушёл в корпус, оставив растерянную Олю на лавке. В голове гулял ветер, а сердце беспричинно отбивало чечётку. К чести Славы, вернулся он быстро. Всё такой же мрачный, но уже не раздражённый, каким был в столовой, поэтому Оля решила, что это его статичное состояние. Школьники, с которыми она сталкивалась волей профессии, обозвали бы его дед инсайдом.       Помимо её белых кроссовок Слава прихватил расчёску с резинкой и ветровку с эмблемой лагеря, которые по прибытии выдали всем вожатым вместе с цветными галстуками для отрядов. Кофта упала на плечи, кроссовки без лишних вопросов обули ей на ноги, завязав кривые бантики на толстых шнурках, искренне обалдевших от таких выкрутасов, для которых они не были предназначены. Оля прикусила кончик языка, чтобы не рассмеяться с милой, но неуклюжей заботы.       — Разрешишь? — всё с тем же каменным лицом спросил Слава, продемонстрировав расчёску с тонкой чёрной резинкой, которой она связывала ватманы.       Оля молча кивнула, позволив ему делать с волосами всё, что он пожелает. Хоть в узел завязывает. Она забавлялась, но внутри словно образовалось желе, мелко дрожавшее от каждого касания чужих рук. Слава был показательно вежлив, почти не притрагиваясь к ней, в отличие от Стаса, который полез целоваться на первой же встрече. Но стоило Славе хоть кончиками пальцев задеть шею, как её прошибало электрическим разрядом и чуть не подбрасывало на месте. Она испытывала подобное впервые, поэтому постаралась абстрагироваться от странных ощущений. Со Стасом Оля ничего такого не чувствовала. Мысль о нём неприятно царапнула, поэтому она даже тряхнула головой, испугав Славу, резко отдёрнувшего руки.       Расчёсывал он бережно, едва дотрагиваясь, и это Оля не видела, что у него подрагивали руки. Он слишком аккуратничал, боясь сделать больно, тогда как сама она не жалела волос. Распущенные они часто путались, и Оля выдирала их чуть ли не клоками. Но такое галантное поведение в отношении её скромной персоны не могло не льстить.       Пока Слава со всей присущей ему скрупулёзностью распутывал золотистые пряди, пугаясь каждого оставшегося на расчёске волоска, Оля ощущала себя кошкой, которой гладили спинку. Она безвольной лужицей растеклась по лавке, наслаждаясь долгожданным спокойствием. Никакие мысли более не вились в голове назойливыми червяками. Слава нашёл своё занятие медитативным и, обретя гармонию внутри, даже позволил губам лёгкую полуулыбку. Мурзик, местный кот, довольно облизываясь, уместился рядом на лавке.       Время словно остановилось, замерло, позволяя им насладиться жизнью. Они просто дышали пропахшим цветами прохладным воздухом, слушали птичьи напевы и, словно слившись душами, наконец не чувствовали себя одинокими и непонятыми.       — Как попугаи-неразлучники, — с улыбкой заметила Оля и поморщилась, когда Слава слишком резко стянул волосы резинкой.       — Жаль, что в клетке, — согласился Слава, неловко присев на свободный край, и протянул ей расчёску.       Оля грустно улыбнулась ему, радуясь, что её не только поняли, но и поддержали. Она осторожно ощупала волосы, обнаружив хлипкий хвостик. Слава, очевидно, побоялся сделать больше двух оборотов резинки, поэтому та в скором времени обещала упасть, но Олю снова накрыл приступ детского умиления. Ни один дорогой подарок Стаса не вызывал у неё таких бурных эмоций. Слава ответил ей короткой улыбкой, неуклюже вручив расчёску. Они зацепились взглядами, их разделял только мурчавший, как трактор, Мурзик, но никто из них даже не подумал сократить расстояние. Им было хорошо в той атмосфере, которую они создали сами и окружили небольшое пространство лавочки. Одиночки, заточенные судьбой-злодейкой в раздражающе суетливых стенах детского лагеря, нашли общий язык, недоступный никому вокруг: молчание.       Дикий вопль. Они одновременно обернулись, слыша, как разочарованно завыли внутренние демоны. Из окна столовой вылетел стул, а следом выскочили Аня с Машей, помогая спуститься Любе, испуганно зажмурившей глаза, несмотря на жалкие полметра до земли. Звуки изнутри напоминали стадо мартышек, дёргавших за усы тигра, бессмысленно прыгавшего под деревьями и безуспешно пытавшегося ухватить хоть одну макаку за хвост.       — Оля! — сиреной завопила из окна вожатая в синем галстуке.       — Мне пора, — с нескрываемой досадой заметила она.       Со стороны медицинского блока донёсся ещё один крик, спугнувший птиц.       — Вячеслав, ёкарный бабай! Кто за тобой кабинет убирать будет! Глиста ты в скафандре!       — Мне тоже, — быстро выпалил он, подскочив с выпученными глазами.             — Помолчим ещё как-нибудь? То есть поговорим?       — Обязательно, — не сдержала смешка Оля и, поддавшись игривому настроению, послала ему воздушный поцелуй, побежав к месту очередной битвы, устроенной её «Непоседами», чувствуя лёгкость не только в ногах, но и душе.       Стоило им разойтись, из кустов, как леший, снимая репей с клетчатого пиджака, выполз Игорь Васильевич и сел на опустевшую лавку. Мурзик бесцеремонно забрался к нему на колени, подставив ушастую морду под широкую ладонь. На лице у художественного руководителя играла непривычная для него удовлетворённая ухмылка, а глаза хитро щурились. Но новый сторож Богдан, направлявшийся в усадьбу, увидел только беспечного Игорька, сюскавшегося с котом.