Кто веру имеет, что волк овцу пасёт?

      Вечерняя свежесть приятно осела на землю, охладив дневной пыл. Солнечный диск почти опустился за горизонт, но шум на территории даже не собирался стихать. Дети напоминали больше диких зверят, чем разумных особей. Они рассыпали по площадкам и корпусам в бессмысленном порядке, издавая нечеловеческие возгласы, не то радости, не то разочарования. Довольные своей находчивостью и изобретательностью вожатые оккупировали лавки и снисходительно наблюдали за развернувшимся противостоянием. Игорь Васильевич, возвращавшийся в кабинет, благосклонно кивнул им, по достоинству оценив задумку. Хаос проще организовать, чем сделать из него порядок. Кому, как не будущим педагогам, понимать эту простую истину.       — Игорь Васильевич, а вас удача ждёт, — заметила вдруг Оля.       — С чего вы взяли? — удивился он.       — Примета такая, — улыбнулась она и, сняв с его пиджака репей, протянула ему.       — Но вам нужно проявить осторожность и осмотрительность, — добавила вожатая «Ленивцев», сорвав ещё один репей. — Репей на одежде всегда к переменам.       — Да какие приметы? — возмутилась вожатая «Крокодилов», всплеснув руками.— Игорь Васильевич, где вы ходили? Вы же весь в сорняках.       Вожатые, хихикая, любезно помогли ему очистить пиджак, даже не обратив внимания на его откровенную растерянность. Простая вежливость и неравнодушие, но Игорь Васильевич в этот момент почувствовал внезапный душевный подъем. Сомнения, терзавшие его стаей бешеных собак, разом отпали. Он знал, что инициатива наказуема, и использовал это в качестве оправдания страха ответственности. Но там, где разум натыкается на непреодолимую стену, самые важные решения принимает сердце, которое не боится толкать на безрассудные поступки. Художественный руководитель был нужен «Светлячку». Не всегда как руководитель мероприятий, но как человек, любивший своё дело и заражавший этим других. Игорь Васильевич нужен вожатым, нужен детям, нужен персоналу, потому что они были нужны ему. Никто кроме него не позаботится о них. Директор даже не пытался делать вид, что заинтересован в жизни лагеря, свалив на художественного руководителя всю организационную работу. А сам только получал благодарности.       Больше никаких колебаний. Он сделает всё этой же ночью.       — Игорь Васильевич, вы в порядке?       Художественный руководитель поднял глаза на Олю. Она не отпрянула, увидев его взгляд, но вдоль позвоночника словно пробежала сколопендра, заставив поёжиться. Всего мгновение, но она поняла, что Игорь Васильевич не тот, кем кажется. Оля не то увидела это в его взгляде: неожиданно серьёзном и расчётливом, не то почувствовала тонкой женской душой, содрогнувшейся от такого порыва решительности, нехарактерной этому человеку.       Игорь Васильевич спохватился, выбросил репей, который непозволительно долго сверлил взглядом, и взял эмоции под контроль. Беспечно улыбнулся вожатым и, отшутившись, поспешил скрыться. Ему показалось, что Оля странно смотрела на него, но даже задумываться над этим не стал. Ему нужно было спешить. У него уже имелись весьма конкретные планы на грядущую ночь, и теперь требовалось всё хорошенько обдумать, чтобы везде успеть. Проказа мальчишек, которую он собирался пресечь, могла пойти ему на пользу, и он не собирался упускать шанс.       Игорь Васильевич с трудом сохранял лицо. Беззаботная улыбка так и пыталась принять свой истинный плотоядный облик: стать шире и обнажить верхние зубы. Но он удерживал и её, и уголки глаз в привычном положении, отыгрывая любимую роль дурачка. Только так ему удавалось дурачить всех вокруг.

***

      Люба неспеша шла вдоль площадки со спортивным инвентарём и оборачивалась так резко, что грозилась свернуть шею. Маша носилась, как электровеник, и крики её слышались то в одной части лагеря, то в совершенно противоположной, и она просто не успевала за ней следить. Люба думала, что в будущем будет гиперопекающей мамой, из тех, которые не дают ребенку лишний раз вздохнуть и контролируют каждый шаг. Сердце её падало в пятки всякий раз, как Маша вскрикивала: не важно, радостно или разочарованно. Люба в этот момент искренне пугалась и готовилась бежать подруге на выручку, несмотря на то, что бег не был её сильной стороной.       — Нашла! — вновь завопила Маша и, размахивая жёлтым флажком, бросилась к ним.       Люба слишком рано выдохнула. На пути к ним Машка запнулась о бордюр и чуть не упала, отчего Любаня почти лишилась сознания. Но подруга не зря с детства занималась спортом: проблем с рефлексами у неё не было. Она легко удержала равновесие, как точно не смогла бы Аня, и добралась до цели.       — Не стойте столбами! — прикрикнула на них Маша, тряхнув Любу за плечи так, что её голова непроизвольно мотнулась назад-вперёд, как у собачки на приборной панели. — Ищите флажки! Или вы хотите, чтобы «Ленивцы» победили? Я к вожатым, а вы, раз бегать не умеете, включайте свои мозги.       Грубо сдёрнув непривычно задумчивую Аньку с пенька, на котором та организовала себе наблюдательный пост за усадьбой, Маша вновь убежала, издав боевой клич, оповещавший их соратников-аборигенов «Непосед» об очередной удачной охоте. Люба даже не успела ничего сказать, обратив беспомощный взгляд на недовольную Аньку.       — Ань, ты ведь знаешь, где спрятаны флажки?       — Конечно, — фыркнула она, поправив косички и щёлкнув издалека на фотоаппарат радостную Машку.                   — Я их ещё до начала игры обнаружила.       — Не хочешь помочь? — лукаво улыбнулась Люба, на что Аня только закатила глаза.       — Зачем портить игру? Смотри, как всё продумано: и дети заняты, и вожатые отдыхают.       Люба была вынуждена согласиться. Вожатые довольно неплохо продумали досуг. Суть вечерней игры была проста, как кусок хозяйственного мыла. Каждому из отрядов требовалось до начала второго ужина отыскать на территории лагеря по десять флажков соответствующего цвета. Отряд, справившийся с задачей быстрее всех, становился победителем и получал приз. Какой именно, никто не уточнил, но это было и не нужно. Дух соперничества уже был порождён и в дополнительной мотивации не нуждался.       Жульничество тоже никто не отменял, пусть Люба с Машей это и не поддерживали. Аня, заинтересованная усадьбой больше, чем игрой, тем не менее успела перепрятать достаточное количество неприятельских флажков, чтобы расчистить Маше дорогу к победе. И её не беспокоило знание о том, что победители в принципе не планировались. Из заявленных десяти флажков было спрятано только девять, а оставшиеся вожатые хранили у себя, чтобы к началу второго ужина объявить ничью во избежание лишних распрей и после спокойно спать ночью, потому что уморённые дети точно не принесут неприятностей.       — Пусть Маша развлекается, — улыбнулась Аня. — Это не спортивный лагерь, ей не хватает движения. Так хоть какая-то активность. А мне бы сейчас в усадьбу пробраться, пока никто не видит.       Анька вновь запрыгнула на пенёк и обвела зиявшее пустыми окнами-глазницами здание задумчивым взглядом. В одном из них ей почудилось движение, и она даже навела туда объектив камеры, сделав снимок. Но тот ничего не показал, поэтому Аня только недовольно цыкнула на своё не самое отличное зрение. Глухой забор скалился своими металлическими зубьями, сразу предупреждая о том, что лезть через него бессмысленно и опасно.       — Как же они туда забираются? — не унималась она. — Любань, прикрой меня. Я пойду поближе гляну.       И снова Люба не успела отреагировать. Не став дожидаться ответа, Анька скрылась среди кустов, оставив её одну. Она нервно поправила очки и мысленно топнула ногой от негодования. Люба продолжала корить себя за трусливость и мягкотелость, но в душе понимала, что спорить с подругами бесполезно. Каким бы настойчивым ты ни был, они всё равно сделают так, как считают нужным. Только Маша ещё и скрываться не будет, прямо демонстрируя свою позицию.       Люба подавила тяжёлый вздох и осмотрелась. Вокруг было безлюдно, а все голоса доносились преимущественно со стороны корпусов, находившихся в противоположной части. Посетовав на то, что не захватила с собой книгу, Люба присела на пенёк и вслушалась в крики горлицы. Проводя каждое лето в деревне, она наизусть запомнила их своеобразные песни. Чужие голоса отошли на второй план, а к горлице присоединилось бойкое чириканье воробьев и чьи-то звонкие напевы. Она прикрыла от удовольствия глаза и вдруг представила, что пришла на симфонический оркестр, искренне наслаждаясь моментом спокойствия и умиротворения. Люба часто ощущала себя частью природы. Она словно сливалась с ней в одно единое, целое и масштабное. Становилась элементом большого и чистого мира, в котором не было насмешек, сплетен и чужих взглядов, обжигавших душу.       Вдруг слух её выцепил из многоголосой трели нескладный, неуклюжий писк. Люба открыла глаза и осмотрелась. Обстановка не изменилась, но писк продолжал ненавязчиво раздражать барабанные перепонки. Прислушавшись, она осторожно направилась к кустам сирени, которые давно отцвели и теперь стояли плотной зелёной стеной вдоль забора, удачно скрывая непрезентабельную территорию усадьбы. По мере её приближения писк становился громче, подтверждая, что Люба движется в верном направлении. Замерев напротив кустов, она приняла безуспешную попытку рассмотреть что-то в листве, но в итоге просто опустилась на колени и пробралась под ветками. Обзор там оказался намного лучше, и Любе не составило труда обнаружить птичье гнездо. Сама она, к счастью, птицей осталась незамечена.       Четверо птенцов. Четверо чёрных комочков, казавшихся одной пушистой массой, если бы не жёлтые клювики, отчаянно пищали и вытягивали шейки. Несуразные и угловатые, они выглядели хрупкими и беззащитными. Любаня затаила дыхание, когда птичка с оранжевым хвостиком спикировала на край гнезда и бесцеремонно сунула в один из открывшихся клювиков червячка. Птенцы запищали ещё громче, требуя еды, и почему-то напомнили Любе их отряд в столовой.       Она потеряла счёт времени. Просто сидела и наблюдала за птицами, но привычного внутреннего умиротворения не ощущала. И в голове, и на душе у неё ворочались червяки сомнения. Длинные и противные, они извивались на поверхности, по своей червячьей сущности пытаясь зарыться глубже. Нарыть ходов, испещрить норами, взрыхлить почву, которой это не только не требовалось, но и несло особый вред. Любу не отпускала тема, поднятая за ужином. Она не могла отрицать зачатки социофобии и то, что они мешали ей жить. Выступления на публику, новые знакомства, элементарное общение с малознакомым человеком — одни только мысли об этих ситуациях вызвали у неё внутреннюю дрожь. И Маша с Аней не всегда будут рядом, чтобы выручить её, а снова стать изгоем, которым Люба была до знакомства с ними, она не хотела.       Но что ей делать? Сама Люба проблему осознала и даже вроде попыталась принять. А как её решить? Возможно ли справиться самостоятельно или ей необходим специалист? Эта мысль Любе особенно не понравилась. Она сразу почувствовала себя не такой, как все. Бракованной. В любом случае, как сказать об этом родным? Кто воспримет её всерьёз? Мама могла, но бабушка обязательно узнает и начнёт возмущаться: утверждать, что Люба всё придумала, а психотерапевты — шарлатаны, которые наживаются на глупцах. И её послушают. А Люба окажется дурочкой с переулочка, которую бабушка ещё долго будет высмеивать.       Нет. Говорить об этом дома нельзя. Нужно справляться собственными силами. Ведь есть же книги, которые смогут предложить ей советы или техники, чтобы перестать так остро реагировать на внимание толпы. Превратят ли книги мышонка в хищника? Звучало неправдоподобно. Хищниками вроде Ани рождаются или хотя бы воспитываются с рождения. Ей никогда не стать похожей на неё. А так хотелось иметь острые зубы, чтобы пугать, а не пугаться. «А Анька ещё и поддерживает твою социофобию», — некстати вспомнились слова Машки за ужином, и она неожиданно разозлилась на Аньку, которая всего лишь спасала её от толпы. За этими мыслями Любаня не почувствовала острого укола зависти, не услышала подобравшейся к ней Машки.       — Бу!       Люба крупно вздрогнула, всколыхнув кусты. Ветки опасно закачались, и гнездо вместе с ними, заставив её испуганно замереть самой и вцепиться в плечо Машке, чтобы та тоже не двигалась. Птенцы запищали, но остались невредимы.       — Миленькие, — довольно констатировала Маша, взглянув на них.       — А я гадаю, чего ты сюда полезла. Вдруг, пока меня не было, Аньку грохнула и прикопала?       — Маша, мне больше нравится, когда из твоего рта не льются помои, — недовольно проворчала Люба, но охотно ухватилась за протянутую руку помощи.       Длинная коса, словно в насмешку, зацепилась за одну из веток и при попытке покинуть кусты настойчиво дёрнула Любаню обратно. Машка же с привычной ей настойчивостью дорожного катка тянула подругу в свою сторону, не обращая внимания на препятствие. Ветка не устояла перед такой мощью и сдалась первой, сложившись пополам, и они обе повалились в траву. Резинка для волос осталась где-то в кустах, а длинные локоны почти сразу покинули некрепкую вязь косы, рассыпавшись по плечам.       — Какая ты грубая! — фыркнула Маша на последнее заявление подруги, ничуть не обидевшись, и помогла Любане подняться. — Я запрещу тебе общаться с Аней. Она на тебя плохо влияет. Кстати, куда её опять понесло? Ещё шею свернёт, пока нас нет.       — Скорее уж мы без неё, — легко улыбнулась Люба, тщетно пытаясь найти взглядом утерянную резинку.       — Наконец-то вы это поняли, — сбоку раздался довольный голос Аньки, и она вскоре поравнялась с ними, запнувшись по дороге всего два раза. — Во-первых, я нашла лаз прямо в заборе. Во-вторых, держи. Десятый! — Она протянула Машке жёлтый флажок. — Принеси нашему отряду победу.       Маша чуть не задохнулась от счастья. Неверяще вытаращилась на подругу. Потянула руки и резко их отдёрнула. Вытерла ладони о штаны и осторожно, словно что-то хрупкое или взрывоопасное, переняла у Аньки флажок. Любе показалось, что Маша готова расплакаться.       Она с радостным воплем налетела на Аню, заключив в объятия и приподняв над землёй. Подскочила было к Любе, но обняла значительно деликатнее. Широкая улыбка не сходила с её лица.       — Анька!       — Знаю, — хмыкнула она. — Я лучшая и невероятная. Беги уже! Машу дважды просить не надо. Они только моргнули, а её уже и след простыл. Лишь радостные вопли неандертальцев долетели до их ушей.       Люба обратила на Аню вопросительный взгляд. — Я всего лишь помогаю Маше достичь поставленной цели, — пожала она в ответ плечами, невзначай принявшись просматривать сделанные фото, чтобы не встречаться с Любаней взглядом.       — Но это нечестно.       — Что именно?       — Мы же знаем, что вожатые спрятали только девять флажков. Чтобы победила дружба. Откуда ты взяла десятый.— Возмутилась Люба, нервно поправив очки.       Аня в ответ впилась в неё пронизывающим взглядом, который был своеобразной защитной реакцией. Обычно после такого большинство противников тушевалось и не спешило развивать конфликт, потому что Аня умела демонстрировать уверенность. Она буквально давила чувством собственного превосходства. И не будь Люба лично с ней знакома, никогда бы не посмела ей перечить. Но с Аней они дружили давно. Все её повадки были изучены вдоль и поперёк, поэтому Любаня знала: она чувствовала себя уязвимо. С её стороны было несправедливо нападать на подругу со спины (она была последней, от кого Аня ждала протеста), но Люба решила, что пришло время для первого шага на пути борьбы со страхом.       — Я молчала, когда ты жульничала: перепрятывала флажки других отрядов, — собрав смелость буквально по крупицам, продолжила она, старательно не отводя взгляда. — Но украсть флажок у вожатых? Ты думаешь, что это мелочь, но именно из них складывается наша жизнь!       Аня в первые мгновения искренне растерялась. Выражение её лица стало рассеянным и таким по-детски беспомощным, что Люба тут же почувствовала укол совести. Она намеренно выбила Аню из колеи. Она хотела этого и сделала. Но удовлетворения почему-то не почувствовала. Продолжи Анька удивлённо таращиться на неё, Люба дала бы заднюю и навсегда забросила даже мысль о том, чтобы вести себя столь вызывающе. Но Аня, заметив изменения в поведении подруги, не позволила ей спрятаться обратно в безопасную нору и дала шанс, чтобы проявить себя. А для того, чтобы грызун показал свои хоть и маленькие, но острые зубки, надо было активно нападать. Провоцировать на драку.       — Во-первых, вся игра — сплошное жульничество, поэтому я всего лишь играю по правилам самих вожатых, — отчеканила Аня, распрямив плечи и вздёрнув подбородок, чтобы казаться выше. — Во-вторых, я ничего не крала. Просто взяла ещё один флажок из общей коробки в инвентарной, когда узнала о том, что придумали вожатые.       Люба под её напором заметно сжалась и даже невольно отступила назад. Аня никогда не позволяла себе разговаривать с ней и Машей в такой манере. С ними она всегда была честна, признавала собственные промахи и не искала отговорок бесчестным планам, не раз использованным ей. Маша с Любой знали, что Аня ничего не делает просто так или для веселья, поэтому её позицию принимали. Пусть никто из них не считал, что пробираться после уроков в учительскую и исправлять диктанты — поступок честного человека, они не противились. Потому что Аня делала это не для себя. Никогда и ничего.       — Но ради чего, Ань? — несмотря ни на что, продолжила Люба. — Сдалась тебе эта игра.       — А тебе, Люб? Я всего лишь хотела, чтобы Маше не было здесь скучно. Стимулировать её, дать мотивацию.       — Почему ты думаешь, что знаешь, как будет лучше для других? — неожиданно вспылила Люба, удивив и себя, и Аню.             — Мы сами решим, что нам нужно, а что нет.       — Я так не думаю! — Вспыхнула Анька.       — Я просто хочу порадовать Машу, потому что могу. И если для этого придётся идти по головам, то я готова. Я пойду на всё ради вас.       — Маше будет неприятно, если она узнает, что победила нечестным путём, — уже не так смело заметила Люба.       — Так не говори ей. О задумке вожатых знаем только мы с тобой, потому что я оказалась в нужном месте в нужное время и подслушала их разговор.       — Что у тебя за часы и навигатор? — неожиданно съязвила Люба, вновь выбив у Аньки почву из-под ног.                   — Не слишком ли часто ты оказываешься в нужное время в нужном месте?       — Люб, ты чего? — снова опешила Аня, в этот раз уже не сумев быстро взять себя в руки.       Люба превзошла все её ожидания, поэтому она всерьёз почувствовала душевный укол. Это звучало по-настоящему обидно. Особенно из уст обычно миролюбивой и пугливой Любани, которая несколько лет подряд ела с ними пиццу с грибами, боясь сказать, что не любит их. Когда Аня решила помочь ей побороть робость, то не ожидала, что получит нож в спину.       — Ничего, — выплюнула Люба, сняв и протерев и так чистые очки. — Просто много на себя берёшь. Сама два шага пройти не можешь, чтобы не споткнуться, и думаешь, мы беспомощные? Без твоей поддержки и подачек ничего не можем? Хватит строить из себя невесть кого и опекать нас!       Люба испуганно захлопнула рот, поняв, что сказала то, о чём никогда не думала. Злость, совершенно ей не свойственная, вдруг расцвела, распустила ярко-алые лепестки. Глаза у Аньки округлились до размера двух блюдец. Она впервые не находила слов, рыбой таращась на подругу. Будь на месте Любы кто-нибудь другой, Анька пропустила бы сказанное мимо ушей или уколола в ответ побольнее. Но всерьёз нагрубить Любе у нее не поворачивался язык. Они так и стояли, молча смотря друг на друга, а Любаня почувствовала, как кирпич между ней и Аней стал плотной стеной.       В повисшей тишине отчётливо слышались радостные крики со стороны корпусов, птичье пение и жужжание осы. Насекомое, как в замедленной съёмке, обогнуло их по кругу, и обе они настороженно проследили за ней взглядом. Казалось, что стоит осе скрыться, и напряжённая атмосфера между ними лопнет, словно воздушный шарик. Аня морально подготовилась к новым ударам Любани, которые точно подтвердят, что она «тварь, каких ещё поискать». Она давно знала это, поэтому глупо было обижаться на правду.       Но насекомое не спешило улетать, кружа над ними, как орёл над добычей. Первой накала не выдержала Люба, испуганно отшатнувшись в сторону и запнувшись о какую-то кочку.       «Не подходи близко, твоя неуклюжесть заразна», — ругалась Соня, отряхивая шорты, которые запылились после того, как Аня толкнула её, заприметив летевшего на них шершня. Алина, помогавшая Соне, бросала на Аньку злобные взгляды, и она, сгорая от стыда, отступила на несколько шагов назад.       Люба неосторожно села в траву, и в это же мгновение прямо из-под земли в воздух взмыл чуть ли не весь осиный рой. Аня замешкалась, ослепленная воспоминанием. К счастью, натренированные Машкой рефлексы её не подвели. Считанные секунды, которые она потратила на то, чтобы безрассудно и бесстрашно ринуться к Любе сквозь осиное облако и одним рывком поднять её на ноги, спасли их от укусов.       Аня успела оттащить подругу на достаточное расстояние от улья, который земляные осы устроили в мышиной норе, видимо, где-то рядом с кустами сирени.       Но Аня рано выдохнула. Любаня внезапно истерично взвизгнула прямо ей на ухо, заставив испуганно вздрогнуть, и сорвалась с места так прытко, что Анька засомневалась в собственном здравомыслии. Люба даже быстро ходить не могла, а дистанция в шестьдесят метров была её гранью, после которой она начинала элементарно задыхаться.             Неужели осы смогли так сильно её напугать? К счастью, соображала Анька быстро, поэтому почти сразу бросилась следом, молясь о том, чтобы хотя бы раз в жизни не споткнуться.       — Волосы! Она у меня в волосах! — вопила Люба, даже не думая останавливаться.       Видимо, страх полностью затмил её рассудок, и о себе дала знать реакция «бей или беги». Будучи пугливым грызуном, Люба никогда не дралась, а сразу обращалась в бегство.       — Люба! Стой! Замри! — отчаянно кричала Анька, краем сознания поражаясь неожиданным спортивным навыкам Любани.       — Что случилось? — рядом словно из воздуха материализовалась Машка, быстро подстроившись под её темп, и даже дыхание у нее не сбилось.       — У Любы оса в волосах. Надо остановить её, — тяжело дыша, выдавила Аня, но Маше было достаточно и этого.       Бросив короткое «угу», она убежала вперёд и сразу же догнала Любу, схватив её за руку. Они замерли на небольшом склоне, спускавшемся к ограде футбольного поля. Любаня, уронившая очки, чуть не плакала, слыша, как жужжит прямо у неё над ухом оса, способная укусить в любую секунду. Рядом, до боли впившись ей в плечо, остолбенела Маша, не зная, что делать: звать вожатых или пытаться выпутать насекомое самостоятельно.       — Спокойно! — скомандовала добравшаяся до них Анька, и у Маши мгновенно отлегло от сердца.       Ане она доверяла не просто как себе, а даже больше, чем себе. В их трио Аня казалась ей самой взрослой, несмотря на то, что объем знаний у Любы был обширней. Анька не терялась, когда всё шло не по плану, которых та никогда не строила. Большую часть времени она была морально готова ко всему, поэтому действовала быстрее и решительнее, чем они с Любаней.       — Анька, не копайся! Укусит же! — рявкнула от нервов Маша, чувствуя собственную дрожь. — Аня… — на грани истерики пискнула Любаня, жалобно всмотревшись ей в глаза.       Но Аня их словно не замечала. Всё ещё тяжело дыша, она полностью сосредоточилась на проблеме. Взгляд её посерьёзнел и помрачнел от волнения. Игнорируя бивший по барабанным перепонкам пульс и подрагивающие не то от страха, не то от напряжения руки, она решительно отвела в стороны густые пряди, открыв обзор на насекомое.       — Даже не дышите, — негромко протянула Аня и, сглотнув, принялась выпутывать осу из западни.       Время будто остановилось. Люба зажмурилась, Машка затаила дыхание, уверенная, что кого-нибудь обязательно укусят. Анька постаралась отбросить все мысли и страхи. Сама она до дрожи боялась всего, что летало, ползало, прыгало и жужжало. Соня любила бросать ей за шиворот майских жуков, а потом смеяться, наблюдая за тем, как лучшая подруга от души верещит и бешено скачет по дороге, как умалишённая, собирая удивлённые взгляды прохожих. Аня, почувствовав болезненный укол воспоминания, сцепила зубы и заставила себя сосредоточиться на задаче. Она не могла позволить, чтобы Любу ужалили.       К счастью, гадалкой Машка была плохой, и жало осталось при осе. Спустя долгие мгновения нервного ожидания насекомое вырвалось на свободу и, сделав круг почёта, улетело, позволив всем облегчённо выдохнуть.       — Ты в тайне от нас бегом занимаешься? — нервно хихикнула Маша, хлопнув осевшую на землю Любу по плечу, и нахлобучила ей на нос упавшие очки.       — Это называется выброс адреналина. Как у тебя на контрольной по математике, — тяжело дыша, отбила колкость Люба и, поправив окуляры, подняла глаза на Аню, чтобы поблагодарить и извиниться за грубость, как прямо у неё на глазах, словно в замедленной съёмке, подруга начала заваливаться назад.       Один неловкий шаг. Камень. Склон. Люба, инстинктивно подавшаяся вперёд, видела, что Маше, которая среагировала быстрее неё, не хватило каких-то жалких сантиметров, чтобы удержать Аню за руку. Та даже не успела вскрикнуть, скатившись вниз к ограде. Секунды показались им вечностью. Они остолбенели на долгое мгновение, оцепенев от ужаса. Сердца пропустили несколько ударов, и замерли два дыхания.       Люба закричала первая, и если бы Маша не удержала её на месте, она бы скатилась следом.       — Анька, жива?       Болезненный скулёж и последующий громкий всхлип были красноречивее любых слов. Любу словно окатили ледяной водой.       — Позови вожатых, — подавив слезы, приказала она Маше, которая уже собралась спуститься к Ане, и когда та заколебалась, неожиданно твёрдо добавила:       — Быстро.       Сработало. Маша утвердительно кивнула и убежала за помощью, а Люба осталась на месте, прекрасно понимая, что ничем помочь не может и будет только мешать. Аня внизу, к счастью, несмело села и, баюкая руку, принялась осматривать фотоаппарат, чудом не пострадавший при падении. Издалека она казалась совсем крошечной и хрупкой, беззащитной. У Любы защемило сердце, и чувство вины вгрызлось в душу бешеной собакой.       Она совсем забыла, что настоящая Аня, скрытая за маской беззаботности и уверенности, была маленькой девочкой с заниженной самооценкой, которая очень боялась вновь быть переданной и остаться в одиночестве.       И Люба, кажется, воплотила этот страх в жизнь.