Часть 1, или Граница ненависти

Она кричит, и звук вырывается, как вой, который она не знала, что в ней есть. — Пусти меня, Чарли! Дверь хлопает, закрывая за ней прошлое. — Ничего не вышло, ясно? Ненавижу твой Форкс! Слова ложатся на пол, как обломки чего-то, что раньше называлось домом. Они — не про город. Они про всё: про запах сосны, про свет в окне кухни, про Чарли, стоящего там, с растерянным лицом, как будто его ударили. Она знает, что ранит его. Знает, что это нечестно. Но она уже не может быть доброй. Доброта — для тех, кто может позволить себе быть слабым. А она сейчас — не она. Она — только движение, только бег, только пульс в висках. Она выбегает в темноту, в сырой воздух, пропитанный запахом хвои и дождя, который ещё не начался, но уже висит в небе. Ночь в Форксе всегда такая: не тьма, а серый туман, в котором теряются очертания деревьев, будто мир растворяется по краям. Двор пуст. Только пикап стоит у края, как старый пёс, дожидающийся, чтобы его пнули или погладили — не важно, лишь бы тронули. Она швыряет сумку в кузов. Пластиковый ремень бьёт по металлу. Ключ уже в замке. Всё продумано заранее. Чарли стоит на пороге. Его силуэт — тень на фоне тёплого света из кухни. Он смотрит на неё, и в этом взгляде — всё: тревога, боль, отцовская беспомощность. Она хочет крикнуть: «Я не убегаю от тебя, я убегаю для тебя, чтобы ты остался жив». Но слова застревают где-то глубоко, в той части горла, где раньше сидела детская вера в то, что правда может всё спасти. — Завтра позвоню! — кричит она, но знает: завтра не будет. Или будет, но уже не то. Мир только что сломался, как и все обещания. Пикап ревёт, как раненое животное, и катится вниз по дорожке. В зеркале заднего вида — дом, свет в окне, силуэт, который медленно поворачивается и исчезает. Она сжимает руль, и в этот момент — в самый острый, самый хрупкий — вспыхивает злоба. Иррациональная, чёрная. Не на Джеймса. Не на себя. На него. На Эдварда. Она ненавидит его — на миг, короткий, как вспышка тока в старой проводке. Ненавидит за его красоту, за его силу, за то, что он ангел, а она — просто человек, который роняет всё, что любит, потому что любит его. Но это длится один вдох. Потом — исчезает. Остаётся только стыд. И усталость. И тяжесть в груди. Эдвард касается её руки. Легко. Холодно. — Остановись. Она не хочет останавливаться. Не хочет, чтобы он видел её слёзы. — Сама поведу! — вырывается у неё, и она стирает влагу с лица, стирает следы слабости. Но он не слушает. Он никогда не слушает, когда дело касается её безопасности. Он поднимает её легко, как поднимают ребёнка с земли, и на миг пикап плывёт сам по себе — машина, лишённая руля. — Ты не найдёшь наш дом, — говорит он. Спокойно. Без упрёка. Как будто это просто факт, как-то, что дождь падает вниз, а ночь приходит после заката. Она смотрит на него. На профиль, вырезанный в свете приборной панели. На губы, которые целовали её. И в этот момент она снова чувствует — не злобу, нет, а тяжесть любви, такой тяжёлой, что она давит на грудь. Любовь, которая требует жертв. Любовь, которая делает её жестокой к тем, кого она любит. — Пристегнись, — говорит он. Она повинуется. Пристёгивается. Закрывает глаза. И в темноте за веками видит Чарли. Его руки, держащие кофейную кружку. Его улыбку, сдержанную, как всё в нём. Его молчание, которое всегда было теплее слов. И она знает: этот вечер — не конец. Это начало потери. Потери не только Чарли, но и себя прежней — той, которая могла бы остаться с ним, с его тихими ужинами, с запахом жареной рыбы и телевизором, включённым на всю громкость, чтобы не слышать тишины. Теперь тишина — внутри. Пикап мчится сквозь сонный город, рассекая туман. Дома мелькают за окном: тусклые огни в окнах, занавески, слегка приподнятые ветром, силуэты деревьев, тянущихся к небу. Всё здесь живёт своей жизнью — тихой, обыденной, человеческой. А она уже не принадлежит этому миру. Она — между. Ни здесь, ни там. Ни живая, ни мёртвая. Ни дочь, ни возлюбленная. Ни своя, ни чужая. Машина движется, но Белла остаётся на месте — внутри того момента, когда она кричала на Чарли, когда дверь хлопнула, когда его лицо сжалось. — Я и не представлял, что тебе так надоело в Форксе… — говорит Эдвард, и в его голосе скользит что-то вроде обиды, игривое самолюбование, как у ребёнка, который считал себя волшебником. — Ты вроде привыкла… А я-то думал, что делаю твою жизнь интересней… «Ты сделал мою жизнь интересней? А что, если интерес — это просто синоним боли? Если каждый «интересный» момент — это Чарли, стоящий на пороге с разбитым сердцем? Джеймс, идущий по следу? Ты не сделал мою жизнь интересней. Ты сделал её невозможной. А потом дал мне выбор: быть с тобой — и потерять всё, что я знала, или остаться и умереть от тоски». Но она не говорит этого. Только смотрит в окно. И видит отражение Эдварда — идеального, спокойного, прекрасного. И ненавидит его. Ещё немного. Ещё чуть-чуть дольше, чем в прошлый раз. За то, что он может улыбаться, когда её мир рушится. За то, что он любит её и всё равно делает её руками то, что он сам не хочет трогать. — Чарли не заслужил такого отношения, — говорит она вслух. Повторяет слова матери, той, что уехала, оставив его в пустом доме и с пустым холодильником. Странно, что больше ничего не приходит в голову. Ни оправданий, ни боли, ни любви — только эта фраза, как заезженная пластинка. Бедный Чарли. И тогда — снова. Злоба. Она приходит медленнее, чем в первый раз. Когда Эдвард улыбается, когда говорит: — Не беспокойся, он тебя простит… Ты же в подростковом возрасте… отсюда немотивированная агрессия и внезапные смены настроения… И в этот миг Белла снова ненавидит его. Он говорит «простит», как будто это шутка, а она — просто капризная девчонка, которая хлопнула дверью и умчалась на свидание. Как будто Чарли — не человек, а мебель, которую можно передвинуть и потом вернуть на место. Он говорит о Чарли, как о фоне. Как о детали сюжета. Как о персонаже, который простит, потому что так положено. Он не понимает — не может понять — что этот человек, этот молчаливый, грубоватый, неловкий отец, был её последним якорем в мире, где люди плачут, болеют, стареют, умирают. Где любовь измеряется не в спасениях и битвах, а в том, чтобы каждый вечер ставить на стол тарелку с едой и не задавать лишних вопросов. «Ты не имеешь права говорить о нём так, — думает она. — Ты не знаешь, как он сидит по вечерам с кофе, как смотрит в окно, как старается не задавать лишних вопросов, потому что боится услышать, что я уеду. Ты не знаешь, как он любит. Ты вообще можешь любить или только забирать?» Она сжимает кулаки. Костяшки белеют. Хочется кричать. Хочется ударить. По его вечной уверенности, по его бессмертию, по его невозмутимости, как будто всё, что происходит с ней, — всего лишь всплеск приливной волны, который он наблюдает с берега. Она смотрит на него — на профиль, высеченный из льда и света, на руки, которые могут разорвать вампира на части, но не могут приготовить яичницу на завтрак. Она молчит. Потому что знает: он услышит. Услышит не слова, а всё, что за ними: боль, вину, тоску. Он прочтёт это в её пульсе, в дрожи пальцев, в ритме дыхания. И тогда станет ещё хуже. Потому что он пожалеет её. А она не хочет его жалости. Она хочет, чтобы он понял. Но он не может. Он — не человек. И постепенно злоба отступает. Не исчезает полностью, остаётся где-то под кожей, как ожог, который чешется, но не болит. Она закрывает глаза. В голове — образ Чарли, стоящего у двери. Его рука на косяке. Его взгляд. — Прости, — шепчет она беззвучно. Эдвард касается её колена. — Белла, всё будет в порядке. Она не отвечает. Потому что всё уже не будет в порядке. Но она привыкнет. Как привыкают к дождю, который идёт третий месяц. Как привыкают к боли в спине от старого матраса. Как привыкают к тому, что любимый человек живёт в другом мире, и каждый раз, когда касается её, даёт понять: он не её. Потому что он — вечность, а она — мгновение. Он — лёд, отражающий свет, а она — огонь, который рано или поздно погаснет. И всё же — она остаётся. Потому что без него тишина станет окончательной. Вот он — дом. Стоит среди чёрного леса — островок. Обещает порядок. Тепло. Семью. Но она знает: это не её уют. Это — их уют. Выстроенный из вечности, холода и безупречных линий. Где всё на своих местах. Где ничего не пылится. Где никто не оставляет недопитую чашку, не забывает ключи на столе, не смеётся слишком громко, не плачет от усталости. А она — гостья. Впустили. Но не до конца. Дверь приоткрыта, но рука всё ещё держит, чтобы, если что, успеть закрыть. Пикап ещё не остановился, а дверь уже распахнута. Эмметт вытаскивает её, как вещь, как груз. Она не сопротивляется. Её тело — чужое, подчиняется инерции. Холл. Все на месте. Карлайл, Эсми, Розали, Джаспер. И Лоран. — Неужели она того стоит? — шепчет он. Эдвард рычит. Дом дрожит. Голоса плывут мимо. Джеймс. Охота. План. Розали отказывается. — От неё одни проблемы, — говорит она. Белла напрягает пальцы. Она ждёт, как Эдвард ответит. Как скажет: «Ты не имеешь права». Как защитит. Как докажет, что она — его, а он — её. Но Эдвард молчит. Не отводит взгляда от Карлайла. Не поворачивается к сестре. Не произносит ни слова. Просто притворяется, что не слышал. И в этом молчании — всё. Она чувствует: это хуже крика. Хуже удара. Хуже лжи. Потому что молчание — это выбор. Выбор не встать на её сторону. Выбор оставить её стоять одной в этом блестящем, стерильном доме. И тогда — внутри неё что-то ломается. Она ненавидит его. Не за то, что он вампир, не за то, что он хладнокровен, не за то, что он ушёл, не оглянувшись. Она ненавидит его. За то, что она разбила сердце своего отца ради него, а он даже не защитил её от своей семьи. Она орала на Чарли. Она солгала. Она уехала, оставив его стоять у двери, одинокого, недоумевающего, с руками, опущенными, как у человека, который больше не знает, как обнять. И всё это — ради Эдварда. Ради этого дома. Ради этой семьи. Ради иллюзии, что она здесь своя. А теперь — она стоит посреди холла, и он молчит, когда его сестра называет её «проблемой». Злоба приходит — не как крик, не как слёзы, а как удар тока — холодный, чёткий, пронзающий грудь. «Это из-за тебя, — шепчет внутри неё голос, который она не узнаёт. — Из-за тебя Чарли остался у двери один. Из-за тебя я кричала на него. Из-за тебя я здесь — в этом доме, где всё блестит, где стены идеальны, где воздух не пахнет жизнью, а только вечностью. Где никто не стареет. Где никто не болеет. Где никто не любит так, как любят люди, — с риском, с болью, с возможностью потерять всё». «Ты хотел, чтобы я выбрала тебя. Я выбрала. А теперь ты не выбираешь меня». Она разбила сердце отца ради него. Ради этого молчания. И он даже не заметил. Он просто молчит. И в этом молчании — предательство, которое она не может назвать. Потому что любовь к нему — всё ещё сильнее, чем злоба. Но злоба есть. Она — тихая. Глубокая. Как трещина в фундаменте. И она знает: однажды эта трещина поглотит всё. Пока что — она просто сжимает пальцы. И смотрит в пол. Чтобы никто — даже он — не увидел, как в ней что-то умерло. И как что-то другое — впервые — проснулось. Она не шевелится. Не смотрит на Эдварда. Но чувствует — кто-то заметил. Джаспер. Его глаза — тёмные. Он чуть приподнимает бровь. «Ты ненавидишь его». Она отвечает глазами: «Да. И что?» Он не улыбается. Просто кивает. Эсми внезапно дергает её наверх. Комната. Тьма. Рубашка срывается, цепляется за локти. Холод воздуха на коже — резкий, живой. Фланель. Слаксы. Слишком длинные. Эсми закатывает штанины быстро, ловко, с привычной точностью. Руки у неё уверенные, заботливые. Руки матери. Белла чувствует, как внутри неё что-то сжимается от странного, мутного чувства, похожего на благодарность и одновременно на протест. Она — здесь. Она позволяет. Но остаётся чужой. В собственной коже. Часть её хочет отстраниться, оттолкнуть, сказать, что ей не нужна эта ласка. Другая часть — та, что годами жаждала материнской руки, — замирает, впитывает тепло, которое не может стать настоящим. Лестница скрипит под ногами почти неслышно, но Белла слышит каждый звук. Внизу — сборы. Телефоны. Рюкзаки. Решения. Эдвард. На мгновение — тишина. Дом затаился. Все смотрят на Эдварда. Он не смотрит на них. Он смотрит на нее. И в этот момент — что-то ломается в воздухе. Она видит: его глаза замирают. Она знает этот взгляд. Он словно проваливается внутрь чужой головы. Она не знает, что он слышит. Но чувствует. И тогда он делает шаг. Притягивает её. Поцелуй — холодный, глубокий, почти болезненный. Он целует её так, будто хочет вбить что-то в её плоть. На мгновение — она теряется. Тело отзывается. Сердце бьётся быстрее. Дыхание сбивается. Пальцы сами тянутся к его руке. Но потом — понимание. Этот поцелуй — не для неё. Не для него. Он — для кого-то другого. Она чувствует это: в его руке, слишком крепко сжимающей её талию. В его взгляде, который не задерживается на ней, а скользит куда-то в сторону. Как будто он доказывает. Но кому? Она чувствует: это не про любовь. Это про границу. Про принадлежность. Он целует её так, будто кто-то сомневается, что она — его. И он должен показать, что это не так. Как если бы её тело стало полем боя, а не местом встречи. Поцелуй длится три сердцебиения. Может, четыре. Она чувствует вкус его кожи — мрамор и зима. Язык касается её губ — как прикосновение лезвия. Не больно. Но остро. И она все ещё теряется. И тут же — стыд. Не за него. За себя. Потому что, несмотря на всё — ей понравилось. Это хуже всего. Что даже когда её используют, её тело предаёт её. Что оно помнит его, тянется к нему. Он отстраняется. Дыхание ровное. Лицо спокойное. Смотрит на неё. Но не видит. И уходит. В ночь. Без оглядки. Дверь закрывается. А она остаётся. Со стыдом в груди. С холодом на губах. Хочется спрятаться. Забиться в угол. Превратиться в тень. В пыль под ковром. В шум дождя за окном. Элис и Джаспер стоят рядом. Не прикасаясь. Не разговаривая. Как статуи, ожидающие сигнала. Элис подносит телефон к уху — до звонка. Она кивает, ещё не слыша слов, и уходит. Остаются только они — она и Джаспер. Он не шевелится. Стоит, как будто вырезанный из ночи. Из теней. Из того, что нельзя касаться. Тишина между ними — живая. И Белла знает: он слышит её сердце. Чувствует её страх. Её стыд. Её мгновение, когда тело предало разум. — Ты не одна такая, — говорит он. Голос — тихий, почти шёпот. — Мы все иногда хотим того, что нас разрушает. Потому что это — единственный способ почувствовать, что мы ещё здесь. Он не отводит взгляда. Не моргает. А она не знает — о ком он говорит. О ней? О себе? Она смотрит на него. Долго. Слишком долго. Пытается понять. Почему он говорит это? Почему именно сейчас? Когда всё рушится? Когда мир стал охотой? Когда любовь — это ловушка? В его глазах — что-то другое. Тёплое. Опасное. Элис возвращается. Лёгкие шаги. Звонкий голос. — Пора. Они идут к машине. Белла между ними. Но не посередине. Она — позади. Смотрит на спину Джаспера. На его руки. На то, как он сжимает и разжимает пальцы. Дверь машины распахивается, будто сама собой. Элис входит. Говорит о плане. О Джеймсе. О смерти. И Белла отвлекается. Потому что это — настоящее. Потому что кто-то хочет её убить. Потому что её отец в опасности. Потому что всё серьёзно. Она не успела осознать, что ненавидела Эдварда. А мир уже требует: «Двигайся. Молчи. Повинуйся». Она садится на заднее сиденье. Элис — рядом с Джаспером на переднем. Стекло — тонированное. Тепло — искусственное. Мир — закрытый. Двигатель ревёт. Машина трогается. Шины шуршат по мокрому асфальту. Город исчезает. Лес смыкается. И в зеркале заднего вида — его глаза. Он не смотрит на дорогу. Он смотрит на неё. Не моргает. Не улыбается. В его взгляде — что-то, что она не хочет понимать. Потому что если поймёт — не сможет больше притворяться, что это — просто поездка. Что это — просто спасение. Что это — просто ночь. Потому что она уже знает: это — начало. Не трагедии. А осознания. Что она — не только любимая. Она — желанная. И желание не всегда принадлежит тому, кто любит. Оно принадлежит телу. Тишине. Взгляду, который задерживается дольше, чем нужно. Дыханию, которое сбивается, когда рядом кто-то, кто не должен вызывать дрожь. Она не выбирала этого. Не хотела. Но оно есть — как пульс под кожей, как тепло в груди, как память о том, как он смотрел на неё. И в этом — не предательство. А пробуждение. Медленное. Беззвучное. Она не перестаёт любить Эдварда. Но впервые чувствует: любовь — не единственное, что может её зажечь. А значит — она больше не принадлежит только ему. Она начинает принадлежать себе. Даже если это — начало боли. А машина мчится вперёд. Сквозь тьму. Сквозь дождь. Сквозь то, что ещё не названо.