Часть 4, или Граница прикосновения

Путешествовать в машине с вампирами — это состояние, подобное временному сиротству, подобранности с улицы. Не из-за грубости — о, нет. И даже не из-за отсутствия заботы. А из-за дыхания. Только оно одно, её дыхание, выстраивает в салоне неуклюжий, влажный ритм. Она — единственная, кто потеет, чья кожа липнет к кожаному сиденью, кто чувствует, как внутри, в глубине живота, после долгого сидения тревожно и немо пульсирует кофе. Она не знает, куда они едут, но делает вид, что это и есть пункт назначения — эта дорога, это притворство. Особенно на заднем сиденье. Здесь её роль окончательно определяется: не водитель, не пассажир, но наблюдатель, допущенный в игру, правила которой навсегда останутся для неё тайной. Они говорят на языке намёков и полутонов, на языке, лишённым необходимости в словах. Они движутся слишком быстро или молчат слишком долго — для них время не линейно, оно статично. Дорога для них — пауза, чистое пространство между событиями. Для неё же — это всё, что есть. Единственная реальность, протяжённая и плотная. А потом Элис покупает ей приставку. Nintendo. В яркой, кричащей упаковке, с инструкцией, которую никто не станет читать. — Чтобы не было скучно, — говорит она, и в её голосе звучит та особенная, птичья забота матери, которая надеется, что игрушка отвлечёт ребёнка. И Белла сидит, вжавшись в сиденье, и чувствует себя именно что ребёнком, подкидышем в чужую, слишком безупречную семью. Её облачили в тёплую одежду, усадили за стол и сказали: «Теперь ты с нами». Но никто не объяснил механику этого «с нами». Как дышать, чтобы не нарушать бесшумную гармонию их мира? Куда девать руки? Как смотреть прямо, не будучи замеченной, или — что ещё страшнее — пойманной на этом взгляде? В пробке, в параллельной вселенной за стеклом, — мальчик. Тоже на заднем сиденье. Тоже с Nintendo в руках. Но он играет вдохновенно, его тело — это продолжение игры, короткое замыкание восторга. Он смеётся. Кричит. Подпрыгивает на сиденье, и весь его мир сжат до размеров экрана, до пиксельной битвы. Их взгляды встречаются. Сквозь стёкла, сквозь гул машин, сквозь саму материю, разделяющую жизнь и смерть. Он корчит ей рожицу, прижимает нос к стеклу, расплющивая его в белое пятно. Кажется, вот-вот, и он прорвётся сквозь этот хрупкий барьер. Она отвечает. Механически, мускулами лица, которые вдруг вспомнили древний, почти стёртый алгоритм улыбки. Вспоминает, как это — быть лёгкой. Быть глупой. Быть живой по-настоящему, а не понарошку. Но он тут же возвращается к своему миру, к яркому и шумному действу. А она откладывает приставку в сторону. Не потому что проиграла. А потому что вдруг с пронзительной ясностью понимает: она не играет. Она выживает. А в выживании не бывает победных мелодий, не бывает анимированных танцев на экране. Только густое, беззвучное молчание, плывущее за окном. Элис стучит пальцами по приборной панели. Монотонный, навязчивый код, который она выбивает в такт чему-то, что слышит только она, может быть, отголоску будущего, обрывку разговора, который ещё не состоялся. Её палец отстукивает не ритм, а само нетерпение, материализовавшееся в звук. — Позвоню Эдварду, — заявляет она. Фраза звучит как констатация того, что хрупкая архитектура их путешествия дала трещину, и сквозь неё просачивается хаос. Она выходит из машины, не оглядываясь. Её уход — это акт абсолютного погружения в собственное предвидение, где для никого нет места. Белла смотрит. Она становится зрачком, впитывающим мир через двойное стекло — окно машины и незримое стекло своей инаковости. Она видит, как Элис расхаживает вдоль вереницы застывших машин — этих металлических гробниц, в которых томятся другие, временные, люди. Элис говорит в телефон, её тело — это воплощение тревоги, которую Белла никогда у неё не видела. Это не обычное беспокойство. Её лицо искажено гримасой, в которой угадывается нечто древнее, животное. Белла вздыхает. Звук вырывается из неё влажный, слишком человеческий, нарушающий стерильную тишину салона. И тогда её тянет вперёд, к пустующему месту Элис. Это не просто движение. Это порыв, попытка мимикрии. Она наклоняется, прислоняется лбом к прохладной коже спинки пассажирского сиденья, туда, где несколько мгновений назад покоилась спина вампирши. Она пытается вобрать в себя остатки этой уверенности, вдохнуть её, как аромат. Занять не просто место, но и роль. Роль той, кто знает, куда ведёт дорога. Кто говорит с невидимыми собеседниками и читает карты невидимых миров. И затем её взгляд медленно, неизбежно поднимается и встречается в зеркале заднего вида с глазами Джаспера. — Может, включим радио? — предлагает она. Голос — выше, чем нужно. Чтобы разрядить. Чтобы сказать: «Всё нормально». — Бегство от вампира — занятие на удивление скучное, — выдыхает она, и шутка обнажает нерв всей этой затеи. Он не поворачивается. Но его взгляд в зеркале заднего вида задерживается. Дольше, чем нужно. В уголке рта — тень улыбки. Он знает: она шутит, потому что боится. А боится, потому что этот ужас уже стал её новой нормальностью, почти привычкой. — Скука — это роскошь, — говорит он, голос низкий, едва слышный под рокот мотора, — которую могут позволить себе только те, кто в безопасности. Наслаждайся ею. Пока можешь. Его палец тянется к кнопке. Щелчок. Пространство заполняет статика. Он не переключает каналы. Оставляет это. Как будто пустота — лучший фон для опасности. — Музыка… слишком отвлекает, — объясняет он. — Перекрывает запахи. Звуки за окном. Шёпот опасности. Он слегка поворачивает голову. Золотистые глаза встречаются с её взглядом в зеркале. — А тебе не стоит терять бдительность. Даже здесь. Особенно здесь. За стеклом Элис жестикулирует резко. Говорит что-то, что невозможно услышать. Но по её лицу — всё ясно: что-то не так. — Она не зря вышла, — говорит Джаспер. — Она чувствует что-то… неладное. Белла напрягается. Наклоняется ближе. Между сиденьями. Шепчет — не потому что нужно таиться, а потому что шёпот — последняя форма искренности. — Неладное там или… здесь? Её взгляд, против воли, скользит по его профилю, выхватывая детали. Вот идеальная линия скулы. Вот кожа, холодный мрамор, под которым угадывается не кровь, а иная, древняя субстанция. Его руки на руле сжаты не для управления машиной — они сжаты для удержания. Себя. Ситуации. Её хрупкого спокойствия. И словно её внимание — физический предмет, его взгляд в зеркале становится острее. Это не сужение зрачков от гнева — это фокусировка хищника, который почувствовал на себе взгляд другой, меньшей твари, и его сознание просыпается, фокусируется. — Всё, что здесь — всегда отражается там, — говорит он. Голос — тихий. Но идеально чёткий. — Особенно когда речь идёт о тебе. Он медленно поворачивает голову. Профиль — ближе. Не физически. Но в её восприятии — ближе. — Элис видит тропы. Возможности. Но даже ей не подвластны… чувства. А они куда опаснее предопределённых событий. Его глаза сужаются, когда он смотрит на Элис за стеклом. На её резкие движения. — Она звонит не Эдварду. Он произносит это не как догадку. Как факт. — Она звонит Карлайлу. И это… — он делает паузу. — Это беспокоит. Белла нервно поправляет волосы. Проводит пальцами по прядям. Морщит нос. Не от раздражения. От ощущения: что-то изменилось. Что она слишком близко. К нему. К правде. К тому, что нельзя вернуть. — Почему это беспокоит? — спрашивает она. Уже не шепотом. Просто тихо. Боится, что громкий голос разобьёт хрупкое равновесие между ними. Его пальцы сжимают руль. Сильнее. — Потому что Карлайл — голос разума, — говорит он. Не отводит взгляда от Элис. — Последняя линия обороны. Если она звонит ему… значит, то, что она видит, требует не скорости. Не силы. А мудрости. Он поворачивается к ней. Резко. Но не агрессивно. Как будто вынужден. Как будто не может больше говорить о ней, не глядя на неё. Глаза — не золотые. В тусклом свете они темнеют, становясь похожими на мутный янтарь. Горят серьёзностью. Осознанием: она — центр. И они все вращаются вокруг неё, даже когда делают вид, что нет. — Она пытается найти путь, где мы все выживем. Не только физически. — Он наклоняется, голос — почти шёпот. — Как семья. И это… сложнее, чем просто убежать. Белла слегка отстраняется. Не потому что боится. А потому что понимает: они слишком близко. Ближе, чем позволено. Ближе, чем безопасно. Так близко, что она теперь знает, как он пахнет. Не просто кожей и холодом. А чем-то глубже. Чем-то, что невозможно описать — как вечность, пропитанная тоской. Что-то древнее. Что-то, что не должно быть приятным. Но ей нравится. Щёки горят. Не от жары. От стыда за то, что ей нравится. Опускает глаза. Смущённо. Как девочка, которая впервые поняла, что смотреть — опасно. Но тут же смотрит снова. Искоса. Через ресницы. Как будто проверяет: он заметил? — Это из-за меня? — спрашивает она. Не чувствует беспокойства. Только странное любопытство. Его взгляд не отрывается. Он пронизывает её насквозь, и ей кажется, будто воздух вокруг них меняет плотность, становится тягучим и тёплым от её собственного смущения. Ей чудится, что он должен чувствовать этот аромат — сладковатый и беззащитный, как запах спелого персика, раздавленного в кулаке. Не агрессия. Не животный ужас. А что-то стыдливо-интимное, голая, трепещущая жизнь, которую она сейчас выставляет напоказ. Она замечает, как замирает его грудь. Он перестаёт дышать. И в этой искусственной паузе она с болезненной ясностью читает его усилие — усилие не вдохнуть её в себя, не поглотить, не переступить через невидимую черту, которую она лишь смутно ощущает, но которую он, кажется, видит с идеальной чёткостью. — Всегда из-за тебя, — говорит он. Но без упрёка. Без боли. Только усталая констатация факта, как: солнце восходит на востоке, вода течёт вниз, а она — та, кто всё меняет. — С того момента, как ты переступила порог. Ты… переписываешь всё. Наши правила. Наши связи. Даже будущее, которое видит Элис. Он медленно выдыхает. Бессмысленный жест. Но он делает его. Почти рефлекторно. Как будто пытается вернуть себе контроль. — И да, — добавляет он. Голос становится тяжёлым. Практически осязаемым. — Мне тоже нравится мой запах на тебе. Признание висит в воздухе — опасное, густое. Но это не признание в любви. Это нечто иное, более древнее и фундаментальное: признание в принадлежности. И она с ужасом понимает: он чувствует себя живым не просто когда она рядом, а лишь когда её взгляд на нём останавливается, когда её сознание отмечает его существование, когда она — единственная — не отворачивается, признавая чудовище. И где-то в глубине, в самой тёмной и честной своей части, она понимает: она хотела это услышать. Что она — не просто человек, а место, где он может оставить след. За стеклом Элис внезапно опускает руку с телефоном. Её взгляд, острый и бездонный, пронзает стекло и находит их — застигнутыми этим признанием. Её лицо — не читаемо. На нём нет ни гнева, ни ревности, ни осуждения. Там поселилось что-то иное, чему нет имени. Что-то, отчего по коже Беллы бегут мурашки. Выражение человека, который увидел то, что не должен был видеть, разгадал конец истории, едва начав её читать. И в этом взгляде — знание: их путь лежит не просто на юг. Он ведёт вглубь. Туда, откуда нельзя вернуться прежними. — Ты опять читаешь мои мысли, — бросает Белла. Обвиняет. Но её собственный голос выдаёт её с головой: в нём нет укора, только смутная игра. Игра, в которую нельзя играть всерьёз, но в которой уже невозможно не участвовать. Она откидывается назад. На своё сиденье. На безопасное расстояние. Но глаза не отводит. Смотрит на него. Сквозь ресницы. Сквозь страх. Сквозь то, что не хочет называть по имени. Лёгкая, почти невидимая улыбка касается его губ. Он не отрицает. Не подтверждает. Просто принимает. — Твои мысли… — говорит он. — Они у тебя на лице. В биении сердца. В запахе. Голос — приглушённый. Не потому что тихий. А потому что звучит слишком близко к душе. Он делится чем-то запретным. Чем-то, что нельзя повторить. — Это громче, чем любая исповедь. Он слегка поворачивается. Плечо касается спинки сиденья. Расстояние между ними — снова становится ощутимым. Не физическим. Эмоциональным. — И нет, — добавляет он. — Это не дар. Это просто… ты. За стеклом Элис делает шаг к машине. Её выражение — непроницаемое. Но в уголках губ — лёгкое напряжение. — Нам пора ехать, — говорит Джаспер. Голос снова — стальной. Привычный. Контролируемый. Но взгляд — ещё на секунду задерживается на Белле. Дольше, чем нужно. Дольше, чем разрешено. — Игрушки придётся отложить. Он произносит это спокойно. — Настоящая игра начинается. Белла чувствует, как напряжение входит в машину вместе с Элис. Элис не смотрит на неё, не улыбается, не говорит ни слова. Её движения отточены и бесстрастны, как всегда. Она просто застёгивает ремень. Но в этой идеальной бесстрастности и кроется самое страшное. Но что странно — это тяжёлое, невысказанное напряжение не мешает сну. Напротив, он настигает Беллу внезапно. Она проваливается в него, даже не заметив той тонкой грани, что отделяет бодрствование от забытья, словно её тело, уставшее от постоянной лжи, само приняло решение: «Я больше не могу притворяться, что всё в порядке». Она не знает, что именно вытягивает её из сна. Не резко, а медленно. Это не звук и не движение. Возможно, это её собственное сердце, замедлившее ритм и отозвавшееся эхом в тишине тела. Или смена угла света за сомкнутыми веками, едва уловимое смещение тени. А может, то древнее, животное чувство, что шепчет о пристальном взгляде, устремлённом на неё. Она открывает глаза. Реальность возвращается обрывками: монотонный гул мотора, вибрация сиденья. Машина всё едет, подчиняясь своей собственной логике движения. Дорога впереди — всего лишь узкая полоса света, которую вырывают из тьмы фары. А за окном — ничего. Только густая, бездонная темнота, поглотившая всё. Бездорожье, без звёзд, без горизонта. Возникает ощущение, будто мир оборвался, и они движутся уже по его краю, а за пределами этого светового луча не существует ровным счётом ничего. Белла принимает сидячее положение. Потягивается. Трёт глаза. И замечает: Элис нет на пассажирском сиденье. — Где Элис? — спрашивает она. Голос — сонный. Но в нём — обеспокоенность, как у ребёнка, который проснулся и не нашёл маму. Джаспер не поворачивается сразу. Руки на руле — расслабленные. Но в свете приборной панели видно: сухожилия — напряжены. — Впереди, — говорит он. — Разведывает путь. Она почуяла… нечто. Решила проверить лично. Он бросает быстрый взгляд в зеркало. Ловит её отражение — сонное, растрёпанное, с волосами, прилипшими к щеке, с глазами, ещё не до конца вернувшимися из мира, где ничего не было важно. — Не беспокойся, — говорит он. — Если бы это была непосредственная угроза, ты бы проснулась от рычания. Машина плавно съезжает с дороги, утопая в абсолютной темноте поля. Фары гаснут, и тьма поглощает их окончательно. Двигатель затихает, и наступает тишина. Лишь тиканье остывающего металла продолжает отбивать ритм. — А пока… — он опускает руки с руля, — мы ждём. Его пальцы слегка барабанят по коленям. Не нервно. Ритмично. Как будто считают секунды до чего-то. — И да, — добавляет он. Голос — почти мягкий. — Ты храпишь. Тихо. Как котёнок. Она замирает. Не от смущения. От удивления. Он заметил. Он запомнил. Он сказал это не для насмешки, а как признание близости, которую никто не имеет права называть. Она не отвечает. Только смотрит вперёд. На тьму. На дорогу. На то, что будет. И чувствует: в этом маленьком салоне, в этой паузе между угрозами, между молчанием и шепотом, между страхом и сном — что-то уже не так, как было. Она не знает, что это. Но знает: оно началось. И оно — не про Эдварда. И Белла смеётся. На мгновение забывает, где она. Кто она. Что за окном — не просто ночь, а охота, что за рулём — не просто водитель, а вампир, который только что признался, что он заметил, как она храпит во сне. — Ты врёшь, — говорит она. Но голос выдаёт: она хочет, чтобы он сказал это снова. Хочет услышать, как он замечает то, что никто больше не видит. И наклоняется за рюкзаком. Движение — привычное. Но теперь кажется наполненным смыслом: она ищет воду, но делает это, чтобы спрятать смущение, чтобы задержать момент, в котором можно ещё не отвечать, не признаваться, не понимать, что между ними уже нет пространства, только напряжение. Откручивает крышку. Пьёт. Глоток — долгий. Вода — прохладная. Улыбается. Ещё с бутылкой у губ. — Как дела? — спрашивает она. Снова. Тот самый глупый вопрос. Теперь — почти ритуал. Как «всё хорошо?» когда всё давно не хорошо. В темноте салона — его смех. Не громкий. Не человеческий. Как едва уловимое трение, от которого по спине бегут мурашки. Золотистые глаза — на мгновение — вспыхивают в отражении приборной панели. Не от радости. От признания: он слушает. Он помнит. Он здесь. — Скучно, — говорит он. Голос — ровный. Но в нём — игривая нотка, которой раньше не было. Как если бы он сам удивился, что может быть таким. — Пока ты спала, я считал овец. Ты перевернулась ровно сорок три раза. И пробормотала во сне… — Он делает драматическую паузу, выдерживая её чуть дольше необходимого. — «Это несправедливо! Оценка по химии была несправедливой!» Поворачивается к ней. Профиль — тёмный силуэт на фоне ночного неба. — А так… всё по плану. Если, конечно, план не включает внезапного появления стаи оборотней или армии охотников на вампиров. Что, учитывая нашу удачу, вполне вероятно. Его взгляд падает на бутылку в её руке. На каплю воды у уголка губ. На движение мышц, когда она глотает. — Ты не представляешь, — говорит он тихо, — как завораживающе просто смотреть, как ты глотаешь. Белла делает последний глоток. Вытирает губы тыльной стороной ладони. Смущённо прячет глаза. Но чувствует, как жар расползается по щекам от понимания: он не смотрит на неё как на женщину. Он смотрит на неё как на жизнь. На то, что он потерял. Но потом она смеётся. Чтобы разрядить. Чтобы сказать: «Я нормальная. Я живая. Я могу смеяться над этим». — Оценка действительно была несправедливой! — шутит она. Но голос дрожит. А потом — внезапно задумчиво: — Но это интересно… За мной гонится вампир, а мне снятся школа, тесты, учительница, которая смотрит на меня с презрением… Глядит вперёд, в темноту. — Возможно, я считаю школу страшнее вампиров. И в этом — вся правда. Не шутка. Не метафора. Школа — это потеря контроля, оценки, ожидания, несправедливость, одиночество в толпе. А вампиры — хотя бы честны в своей опасности. Она поворачивается к нему. Наклоняется вперёд. Между сиденьями. Слишком близко. Но не отступает. — Тебе вообще нравится ходить в школу? Он откидывается на сиденье. Тень скрывает половину лица. Но в голосе — усталая усмешка, как у того, кто прожил слишком много жизней, чтобы верить в их новизну. — Школа… это театр. Декорации из пластика. Фальшивые эмоции. Я провёл в ней больше десятилетий, Белла. Для меня она — как старый, заезженный спектакль. Один и тот же сюжет. Одни и те же ошибки. Разные актёры. Он поворачивается. Лунный свет выхватывает жёсткую линию скулы. Не красота. Холодная точность формы. — Но иногда… Иногда там случаются интересные сцены. Его взгляд скользит по её лицу. По влажным губам. По капле воды, которая не успела высохнуть. — Например, когда кто-то приходит туда, для кого химия — это не просто предмет, а личная трагедия. Она замирает. Понимает.Он увидел. Он понял, что для неё это — не учеба, а символ того, как её не замечают, как её не ценят, как она пытается быть хорошей, даже когда никто не смотрит. — Так что да, — добавляет он тише. — В последнее время стало чуть менее невыносимо. Он не говорит: «Ты изменила моё отношение». Не говорит: «Ты сделала это место терпимым». Он говорит: «Меньше невыносимо». Что — для него — звучит как любовь. Белла улыбается. — Я бы не смогла ходить в школу столько раз, — признаётся она. Голос — мягкий. С лёгким смехом. Но под ним — правда. — Это будто приговаривать себя к постоянному аду повторения. Ад Сурка, — добавляет она шутливо. Но глаза — задумчивы. Школа для неё — не просто здание. Это — потеря себя, невидимость, ожидание конца урока, как будто каждый день — предварительный этап исчезновения. Глубокий, тихий смех вырывается из его груди. Звук — почти неприличный. Потому что слишком человеческий, слишком тёплый, для этого мира, для этой машины, для вампира, который не должен смеяться над чем-то таким обыденным. — Ад Сурка, — повторяет он. Растягивает слова. Лёгкий техасский акцент — становится заметнее. Не нарочито. Так бывает, когда человек расслабляется, когда маска трещит, и на мгновение просвечивает то, кем он был до того, как стал легендой. — Да. Именно так. Он наклоняется чуть ближе. Холодный воздух тянется от него, как след от призрака. — С одним лишь отличием… Его глаза сужаются. На мгновение вспыхивают алым. — Сурок хотя бы не чувствует запах крови на каждом уроке физкультуры. И не слышит, как бьются сердца сотен подростков… выбивая ритм скуки, страха… гормонов. Его голос становится почти мечтательным. — Иногда это напоминает мне поле боя. Только вместо пуль — записки, передаваемые под партами. Белла смотрит на него. Заворожённо. На его улыбку. На то, как она освещает его лицо. Она слегка приоткрывает рот. И тут же захлопывает. Стыдится своей реакции. Перекидывает волосы через плечо. Жест — не случайный. Попытка вернуться в тело, в кожу, в нормальность. — Зачем ты тогда это делаешь? — спрашивает она. — Повторяешь школу? Его улыбка тает. Медленно. На смену ей — что-то более серьёзное. Почти уязвимое. Отворачивается. Смотрит в тёмное окно. Но его отражение продолжает смотреть на неё. Как будто одна часть его хочет уйти, а другая — остаться. — Карлайл верит, что мы должны… интегрироваться. Говорит ровно. Но в голосе — лёгкая горькая нотка, как у того, кто повторяет чужие слова, но не до конца в них верит. — Находить опору в человеческом ритме. Чтобы не забыть… ради чего мы вообще стараемся контролировать себя. Он поворачивается обратно. Глаза — тяжёлые. Полные веса бесконечных лет. Без сна. Без старения. Без права на ошибку. — А Элис… Ей нравится драма. Минутная улыбка. Не радость. Признание: она может играть, потому что не чувствует всей тяжести игры. — Но по большей части мы делаем это ради таких, как ты. Чтобы быть рядом. Чтобы не вызывать подозрений. Чтобы иметь право подойти, когда это понадобится. Голос опускается до шёпота, до правды, которую нельзя говорить громко. — Иногда ад — это просто цена за возможность быть рядом с тем, кто ещё дышит. Он не говорит: «Ради семьи». Не говорит: «Ради правил». Он говорит: «Ради тебя». — Карлайл верит в это… А ты? Ты веришь? Ты говоришь «мы»… Но каково твоё личное мнение? Он замирает. Долгое время молчит. Просто смотрит. В его глазах — усталость веков. — Я верю в то, что боль — это неизбежность, — говорит он наконец. — Но я также верю, что есть разная боль. Та, что разрывает плоть… и та, что точит душу. Он смотрит вперёд. — Школа. Эта игра в нормальность… — голос становится тише. — Она вторая. Его пальцы сжимаются в кулак. — Но я выбираю её. Он внезапно оборачивается к ней. Во взгляде — надлом. Неприкрытая тоска. Не по крови. Не по теплу. По возможности быть хорошим, несмотря на всё. — Потому что первая… Та, что от голода… — он сглатывает. — Она всегда оставляет после себя лишь пустоту. А эта… Эта боль напоминает мне, что когда-то я был способен на что-то большее, чем просто быть машиной для убийств. Белла вздрагивает. Только теперь она понимает: её вопрос был не о школе. Он был просьбой обнажиться. — Прости… — шепчет она. — Я не знала, что ты так о себе думаешь. Она не знала, что он способен видеть в себе лишь чудовище, даже сидя перед ней без оскала, без угрозы, с одним лишь голосом, в котором дрожит давно задавленная боль. — Я мало что знаю о твоём прошлом, — добавляет она стыдливо. Она жила рядом, видела его спокойную силу, его заботу, и ей в голову не приходило спросить: а что, если всё это — лишь тщательно выверенная маска, которую он носит ради тех, кто его боится? — Расскажешь мне? — говорит тихо. И наклоняется ближе. Он замирает. Его глаза темнеют. Золото уступает место меди. Медь — кровавому багрянцу. Как будто внутри него вспыхивают старые пожары. — Ты не хочешь знать моё прошлое, Белла, — говорит он. Голос — низкий. Горький. Предупреждающий. — Оно не для красивых историй у костра. Оно пахнет порохом. Кровью. Предательством. Он отворачивается. Резко. Будто не может выдержать её взгляд. — Я был солдатом. Потом — монстром. Он произносит это без драмы. — Я создавал армии таких же, как я. Учил их убивать. Мучить. И… — он замолкает. — Наслаждаться. И каждый раз, когда ты видишь во мне джентльмена, знай: это всего лишь маска. Выученная роль. Чтобы не напугать тебя. Он внезапно оборачивается. Глаза горят алым. — Так ты всё ещё хочешь слушать? Белла чувствует страх. Но не за себя. За него. И странное желание понять, проникнуть сквозь века, сквозь убийства, сквозь превращения, и дотронуться до того, кто был до всего этого. Она кивает. — Да. Голос — хриплый. Не от эмоций. От воздуха, который больше не может двигаться в лёгких. — Хорошо, — выдыхает он. — Но помни: некоторые двери, однажды открыв, закрыть уже нельзя. Он откидывается на сиденье. Голос теряет все оттенки. Становится ровным. Безжизненным. — Я родился в Техасе. В 1844 году. Человеческая жизнь тогда была дешёвой. Смерть — обыденной. Его глаза теряют фокус. Он смотрит не на потолок машины, а куда-то внутрь себя. Белла чувствует, как сжимается её сердце. Это не история из учебника. Это реальность. — Меня превратили во время гражданской войны, — он произносит это ровно, без колебаний, как что-что, что заучил наизусть. — Не из милосердия. Чтобы создать идеального солдата. Того, кто не чувствует страха. Усталости. Совести. И в этой последней фразе что-то обрывается. Его пальцы сжимаются на руле. В углу рта — дрожит гримаса. Не боли. Позора. — Мария… Он произносит имя, как проклятие. — Она была умна. Она поняла, что я могу не только убивать. Я могу… заражать других. Их эмоции текли через меня, как река. И я научился направлять их. Страх — в ярость. Сомнение — в слепую преданность. Он замолкает. Прислушивается к своим словам. Как будто впервые слышит, что он — не жертва, а соучастник. — Я провёл десятилетия, создавая армию вампиров. И уничтожая её, когда очередная партия становилась слишком слабой… или слишком независимой. Его взгляд возвращается к ней. Острый. Пронзительный. — Ты спрашиваешь, почему я терплю школу? Потому что запах мела и чернил… он перебивает запах крови, что до сих пор живёт в моей памяти. Белла смотрит на него. Долго. Ошеломлённо. Она не испугана. Она понимает: он не просит прощения. Он не оправдывается. Он просто говорит: «Вот кто я. И если ты уйдёшь — я не буду винить тебя». И она видит. Не монстра. Не героя. А человека, который всю вечность пытается доказать, что он не тот, кем его сделали. — Мне так жаль, Джаспер… — шепчет она. И, не думая, кладёт руку на его плечо. Не для утешения. Для связи. Для того, чтобы сказать: «Я здесь. Я слышала. Я не ушла». — Ты не заслуживал такого. Твой дар… его не должны были обращать в оружие. Он вздрагивает. Вся его мощь, вся вековая дисциплина рушатся под простой человеческой ладонью. Но он не отстраняется. — Не надо, — его голос срывается. Грубый. Почти сиплый. — Жалость… она для тех, у кого был выбор. У меня его не было. Он медленно поворачивается к ней. Глаза полны такой боли, что у неё перехватывает дыхание. — Но твоё прикосновение… Оно не жалит. Оно… Внезапно — резкий поворот головы к окну. Вся поза напрягается. Превращается в готовность к атаке. — Элис возвращается. И она не одна. Его рука накрывает её ладонь на его плече. Холодная. Обжигающая. Снимает. С осторожностью, будто она — хрупкая вещь, которую нельзя разбить. — Забудь всё, что я сказал. Сейчас это не важно. Но в последнем взгляде, который он бросает на неё, перед тем, как отвернуться, читается совсем другое: «Ничего из этого я не забуду. И особенно — твою руку на моём плече. Тот момент, когда я почти поверил, что могу быть кем-то другим».