Часть 8, или Граница пропасти

Поездка в лифте странная. Напряжённая. Почти неловкая. Белла стоит под рукой Джаспера. Не слишком близко. Не слишком далеко. Просто — в зоне его защиты, как если бы он был каменной стеной, а она — тенью, прильнувшей к его поверхности. Двери раздвигаются. Медленно. С мягким шипением. Мягкий свет коридора льётся внутрь. Их провожают к номеру — не по зову гостеприимства, а по зову привычки. Церемония без священника, жест без сердца. Как будто они уже часть спектакля, даже когда никто не смотрит. Ключ-карта. Щелчок. Дверь открывается. Джаспер напрягается. Не как человек. Как хищник. Его голова поворачивается — чуть, но достаточно, чтобы она поняла: он прислушивается. К сердцебиению за стеной. К движению воздуха в вентиляции. К шагам на этаже выше. Но он всё равно входит первым. Она — за ним. Как положено. Как если бы он сказал: «Ты — моя». Не вслух. Через движение. Он движется так, будто законы физики для него — всего лишь предложение. Пространство не преодолевается. Оно обходится. Проверяет шкафы. Заглядывает за шторы. Открывает дверь ванной, вслушивается в капли воды. Каждое действие — не паранойя. Это ритуал хищника, который знает: даже в безопасности можно умереть. — Распорядитесь об ужине в номер, — говорит он в интерком. Голос вежливый. Без малейшего оттенка, как голос идеального жениха, запрограммированного на заботу. — Что-нибудь горячее. Человеческое. Обещают подать «как можно скорее». Слова висят в воздухе. Как можно скорее — до чего? До начала? Или уже до конца? Белла стоит посреди номера. Роскошного. Поддельного. С потолком, расписанным фресками, где ангелы падают в ад с улыбками на лицах. С кроватью, размером с маленькую страну. С ковром, на котором каждый ворс кажется вышитым из денег. Она подходит. Плюхается. Не грациозно. Не игриво. Как будто пытается стать тяжелее, чтобы не улететь. Смотрит на Джаспера. На его силуэт в свете коридора. На то, как он не снимает куртку. Не расслабляется. Не становится человеком. — Что дальше? — спрашивает она. Голос — чуть выше, чем нужно. Как будто проверяет: «Мы ещё играем?» Он не отвечает сразу. Вместо этого продолжает осматривать комнату. Не глазами. Всем телом. Как будто воздух — это язык, а он читает каждое его слово. Наконец поворачивается. К панорамному окну. За которым горит Лас-Вегас. Не город. Неоновый ад. Огни — как мириады глаз, следящих за каждым шагом. — Дальше? — говорит он. Голос — ровный. Но в нём — тень усталости. — Мы ждём. И едим. И живём… как нормальные люди. Произносит это почти с насмешкой. Не над ней. Над жизнью. Над тем, что они делают вид, будто могут быть нормальными. Он поворачивается. — Джеймс следит за отелями вокруг Финикса. Он ожидает паники. Спешки. Матери, которая звонит дочери. Девушки, которая бросается на защиту семьи. Он делает широкий жест. Охватывает комнату. Кровать. Холодное шампанское в ведерке. Цветы, которые никто не просил. — Вместо этого мы даём ему паузу. Заставляем гадать. А когда он поймёт, где мы… — говорит тихо, почти шёпотом. — Здесь будет уже не только он. В его глазах — отражение города. Огни. Неон. — Элис ведёт Карлайла и Эмметта сюда. Мы встречаемся завтра. И тогда… Он подходит к кровати. Наклоняется. Руки — по обе стороны от неё. Не касается. Но пространство между ними исчезает. — Тогда охота начнётся по-настоящему. И охотник станет добычей. — А Эдвард? — спрашивает она. И, поддавшись какому-то порыву — не страсти, не вызова, а усталости от себя, от своей сдержанности, от постоянного выбора, — опускается всё ниже… пока не оказывается на спине. Лежит перед ним. Не как жертва. Не как соблазнительница. Как человек, который больше не может держать спину прямой. Как тот, кто наконец позволил себе провалиться. Она спрашивает, не потому что боится. Она спрашивает, потому что уже знает ответ. И боится, что он совпадёт с её страхами. Он замирает. Он понял: вопрос не об Эдварде. Он о ней. О том, кого она выберет. Или кого уже выбрала. Воздух в номере становится густым. Не хватает не кислорода, а расстояния. Неоновый свет за окном — синеватый, искусственный — отбрасывает блики на его лицо. На линию скулы. На угол рта. На глаза, которые больше не просто золотистые, а будто подёрнуты чем-то — не тьмой, а её отсутствием. Как если бы свет в них не отражался. А поглощался. — Эдвард… остался в Форксе, — говорит он. Голос — ровный. Но в нём — напряжение. — Он… не в состоянии участвовать. Он медленно опускается на край кровати. Движение — плавное. Бесшумное. Его рука тянется к её волосам, рассыпавшихся по подушке, тёмных, живых от недавнего движения. Он не касается. Только перебирает воздух в дюйме от них. Как будто боится, что прикосновение сделает это настоящим. Что если он дотронется — ничего уже нельзя будет вернуть. — Возможно, он прав, — шепчет он. И в этих словах — вся трагедия: не отрицание. Не гнев. Признание. Его глаза поднимаются. И в них — целая война. Не между двумя мужчинами. Между долгом и желанием, между самоуничтожением и спасением, между тем, кем он был, и тем, кем он становится. Ради неё. — Но это не остановит меня. Уже поздно для остановки. — Он… знает? — спрашивает она. Не шёпотом. Просто тихо. Не из страха. Не из вины. Просто хочет понять: где кончается их тайна и начинается боль другого. — Элис увидела… — она выстраивает догадку. — И он увидел это в её голове. Он издаёт звук. Короткий. Сухой. Не стон. Не вздох. И она понимает: это боль. Не телесная. А та, что остаётся, когда сердце давно остановилось, но память о нём — нет. Его пальцы наконец смыкаются на пряди её волос. Нежно. Но с неоспоримым собственничеством. Как будто говорит: «Ты уже не можешь принадлежать никому другому». — Он знает, — подтверждает Джаспер. Голос — низкий. В нём — нечто древнее. Дикое. — Он видел это в мыслях Элис. И в моих. Он слышал, как я… — голос срывается, — разлагаюсь изнутри. От желания, которого не должно было быть. Он наклоняется ближе. Тень накрывает её. Не угроза. Укрытие. — Он назвал это предательством. Голос становится мягче. — Но что такое предательство, как не верность чему-то… другому? Его взгляд падает на её губы. На дрожь в уголке рта. На пульс у шеи. В воздухе повисает обещание. Поцелуя, который никогда не должен случиться. Который разрушит всё. Который станет началом конца. — Он остался, потому что не может смотреть на то, как я смотрю на тебя. А я… — он произносит это тихо. — Я здесь, потому что не могу смотреть ни на что другое. Белла замирает. Затем поднимает руку. Медленно. Как будто проверяет: можно ли это сделать? Она прикасается к его лицу пальцами. Холодному. Идеальному. Без единого изъяна. И в этот момент понимает: она не боится. Не винит. Не сомневается. Она принимает. — Так… — говорит она рассеянно, проверяя, можно ли ещё шутить. — Мы — молодожёны. Это наша первая брачная ночь, да? Он замирает под её прикосновением. Не как вампир. На мгновение — как человек. Она чувствует, как под кончиками пальцев напрягается его кожа — холодная, но живая в этот миг. Его веки закрываются. Подрагивают. Как у того, кто впервые за столетие почувствовал солнце. — Да, — говорит он. Голос — хриплый. Шёпот, пропитанный болью и тоской. — Наша первая… и последняя брачная ночь. Потому что завтра всё изменится. Он наклоняется. Лоб касается её лба — холод к теплу, камень к плоти. На мгновение — ни один из них не дышит так, как должен. Его грудь вздымается — по привычке. Её — рвётся, будто пытается нагнать упущенное время. — Мы должны… соответствовать легенде, — говорит он. Голос — почти молитва. — Звуки. Сердцебиение. Шёпот. Всё, что услышит Джеймс, если он здесь. Всё, что должно быть правдой… в глазах других. Его рука скользит по её боку. Не касается. Но каждый нерв в её теле кричит от близости. От ожидания. От знания: если он прикоснётся — ничего уже нельзя будет остановить. — Но некоторые границы… — говорит тише, почти шёпотом. — Мы не пересечём их. Не здесь. Не так. Он отстраняется. Медленно. Словно выдирает себя из чего-то, что только что стало настоящим, что он ждал всю вечность. В его глазах — бездна. Не гнева. Самоненависти. За то, что он хочет. За то, что он почти позволил себе. За то, что если он начнёт — он не остановится. — Потому что если я начну… — он произносит это тихо. — Я не смогу остановиться. И это станет твоим настоящим браком. Со смертью. Белла выгибается. Не от страха. От ощущения, что внутри неё что-то просыпается, что-то древнее, живое, не подлежащее контролю. — Конечно, наша «легенда», — шепчет она. Игриво закатывает глаза. Как будто может ещё притворяться, что это просто игра. Его рука мгновенно сжимает её бок. Не больно. Но достаточно, чтобы вся игривость исчезла. Как будто он сказал: «Не смей. Не сейчас. Не со мной». Его глаза вспыхивают алым. Не жаждой. Предупреждением. — Не играй с этим, — рычит он. Голос низкий, вибрирующий. — Легенда — это то, что держит тебя живой. Мой контроль… не безграничен. Он отрывается от неё. Встаёт с кровати. Так быстро, что для человеческого глаза — он просто исчезает. Оказывается на другом конце комнаты. Поворачивается спиной. Плечи напряжены. — Прими душ, — говорит он. — Сделай это долгим. И… — обрывает себя. Сжимает кулаки. — Не выходи, пока я не скажу. В тишине номера слышен звук. Тонкий. Нервный. Его ногти впиваются в ладони. Это не боль. Это крик, которого никто не услышит. Напоминание: «Я могу причинить себе вред. Но не тебе». Белла слушается. Просто берёт новые вещи — мягкую ткань, нейтральный запах, ничего лишнего — и идёт в ванную. Душ — горячий. Долгий. Пар густым туманом окутывает её, прилипает к коже. Она стоит под струями, закрыв глаза, будто пытаясь исчезнуть в этом тепле. Смывает не грязь. Пытается смыть ощущение его голоса в тишине, его лба, касающегося её лба, его пальцев, которые почти не касались, но всё равно врезались в память. Когда выходит — пол холодный под босыми ступнями. Воздух в номере — резкий, с привкусом холода. Перед кроватью стоит стол. Накрытый крышками. Еда. Человеческая. Горячая. Запах чеснока. Обжаренного масла. Мяса, прожаренного до корочки. Она проводит пальцами по влажным волосам, разделяя мокрые пряди. Садится. Медленно поднимает первую крышку. Потом вторую. Оказывается, она голодна. Голодна как тот, кто слишком долго существовал на грани, и теперь его плоть требует доказательства: «Ты жива. Ты можешь есть. Ты можешь чувствовать вкус». Жуёт. Медленно. Вкус — острый, настоящий. Смотрит на Джаспера. Как всегда — у окна. На фоне неонового ада. Он — в тени. Она — в свете лампы. Город за стеклом мерцает: каждый огонь — ложь, каждый человек — актёр. А она? Уже не зритель. Но ещё не играет. — Как дела? — спрашивает она. С набитым ртом. Не ради ответа. Чтобы нарушить тишину. Он не поворачивается. Его отражение в тёмном стекле искажено. Неоновые огни Лас-Вегаса плывут по его лицу. — Ты пахнешь… мылом и теплом, — говорит он. Голос — приглушённый. Будто выдавлен сквозь зубы. Через боль. Через усилие. — А еда… усиливает это. Делает тебя… ярче. Его слова — не комплимент. Признание опасности. Как если бы сказал: «Ты светишься. А я — темнота, которая поглотит тебя, если подойдёшь слишком близко». Наконец поворачивается. Его глаза — не золотые. Под неоновым светом они кажутся выгоревшими, почти мёртвыми. Как будто всё, что было живым внутри, сожжено до пепла. Он смотрит на неё. И она видит: он держится. Но уже не за себя. А за неё. В его руке — что-то хрупкое. Один из последних осколков чего-то прозрачного, что он сжимал слишком долго. Пыль просачивается сквозь пальцы — медленно, неумолимо, как песок в старых часах, отсчитывающих последние мгновения контроля. — Дела… на грани, — шепчет он. — Как и я. Он отходит от окна. Но не приближается. Сохраняет дистанцию. Между ними — невидимая стена. Не из воздуха. Из голода, из желания, из страха, что если он сделает шаг — ничего уже нельзя будет остановить. — Ешь. Тебе нужны силы. Завтра… Не заканчивает. Потому что завтра — не день. Это обвал. Конец игры. Начало войны. Глаза падают на её шею. На кожу. На пульс, который бьётся под ней. Зовёт. Приглашает. Он резко отворачивается. Как будто случайно заглянул за грань — туда, где желание и уничтожение становятся одним. — Завтра будет долгим днём. Она рассматривает его. Не как вампира. Не как защитника. Как человека, который забыл, каково это — быть сытым. Спокойным. Безопасным. Человека, который висит над пропастью — одной рукой держится, другой держит её. Не спасая. Просто не отпуская. — Когда ты последний раз ел? — спрашивает она. Голос — тихий. С беспокойством. Он замирает. Вопрос повисает между ними, и она видит: он не знает, как на него ответить. Не потому что забыл. А будто никто никогда раньше не спрашивал. Будто сама возможность быть замеченным… ошеломила. Его взгляд теряет фокус. Устремляется вглубь памяти. — Несколько дней назад, — говорит он. С паузой. С усилием. Говорит будто бы о другом. — Олень. В двухстах милях от Форкса. Я… старался не охотиться рядом с тобой. Он поворачивается к ней. И в его глазах — что-то, что она никогда не видела. Уязвимость. Почти стыдливая. Как у того, кто сказал слишком много, а теперь ждёт осуждения. — Голод… обостряет всё, — шепчет он. — Вкус. Запах. Тебя. Но он также делает меня… более собой. Тем, кого нельзя победить. Особенно таким, как он. Его пальцы сжимаются в кулаки. Не от гнева. От усилия контроля. Как будто всё внутри него кричит: «Хватай, рви, пей». — Не беспокойся обо мне, — говорит он. — Беспокойся о том, чтобы оставаться в пределах моей досягаемости. Всегда. — Я всегда в пределах твоей досягаемости, — говорит она рассеянно. Как будто это очевидно. Как будто забыла, что такие слова — не обещание. А приговор. — Как тебе помочь? — спрашивает она тише. Он замирает. Словно её слова врезались внутрь — не в грудь, а в сердце, которое не бьётся, но всё ещё помнит, каково это — болеть. Вся его поза дрожит. — Ты не можешь, — срывается он. Голос — грубый. Почти сиплый. — Ты — и есть причина, по которой я голодаю. И единственное, что удерживает меня от… — обрывает себя. Резко проводит рукой по лицу. Жест — невероятно человеческий. Полный отчаяния. Как у того, кто слишком долго был героем и только сейчас понял: он хочет быть просто мужчиной. — Просто оставайся на кровати. Говори. Пой. Читай вслух. Заполни тишину чем-то… кроме звука твоего сердца. Он отступает. В самый тёмный угол комнаты. Туда, где неоновый свет не достаёт. Где он сливается с тенями. Становится почти невидимым. — Пожалуйста, — добавляет он. — Я не пою, — смущается она. Закрывает крышку над остатками еды. Чувствует сытость. Не только живота. Сердца. Как будто она только что восполнила не голод, а пропасть, которая росла с тех пор, как уехала из Форкса. Откидывается назад на кровати. Пальцы перебирают мокрые пряди волос. Медленно. Ритмично. Как будто это — последний жест нормальной жизни, который она ещё может позволить себе совершить. — Мы поговорили о книгах… кино… музыке… — она пытается заполнить тишину, которая становится плотнее с каждым дыханием. — Что следующее? Она задаёт вопрос вслух. — Хобби? Морщит нос. — У меня нет хобби. Путешествия? Я не была за пределами страны. Не знаю… О чём вообще говорят люди, Джаспер? И смеётся. Не весело. С оттенком безумия. Потому что осознаёт абсурд: она — человек — пытается понять людей через вампира, который забыл, каково это — быть одним из них. Из тени доносится звук. Тихий. Сдавленный. Не смех. Не стон. Что-то между ними. — Люди говорят о будущем, — говорит он. Голос из темноты — ровный. Безжизненный. — О планах. О детях. О том, что они построят, купят, увидят… через год. Через пять. Через десять. Делает паузу. В ней — вес всех его потерянных десятилетий. Всех могил, которые он видел. Всех городов, которые исчезли. Всех лиц, которые забыл. — Мы… — он произносит это тихо. — Не говорим о будущем. Мы живём в бесконечном настоящем. Или в прошлом, которое не отпускает. Выходит из тени. Но остаётся на расстоянии. Его глаза — не гневные. Уставшие. Как две открытые раны на бледном лице. Как у того, кто слишком долго был свидетелем. — Спроси меня о чём-нибудь, чего нет в книгах, — шепчет он. — О том, каким на вкус был дождь в 1863 году. Или о том, как пахли поля после сражения при Геттисберге. Его губы искривляются. Не в улыбке. В подобии улыбки. Как попытка вспомнить, как это делается. — Это… честнее. — Ты пробовал дождь? — спрашивает она. Удивлённо. Как ребёнок, который только узнал, что можно пить росу с травы. — Я… только снег. Его поза слегка смягчается. Не потому что он расслабился. А потому что она задала правильный вопрос. Не о войне. Не о крови. О вкусе дождя. В углу рта — тень улыбки. Редкая. Настоящая. — Снег… на вкус как пыль и небо, — говорит он. — А дождь того времени пах дымом. Землёй. Иногда — кровью. Говорит без драмы. Без нажима. Как будто вспоминает не потерянный мир, а чужой сон. — Сейчас он пахнет кислотой. Бетоном. Он делает шаг. Не к ней. К середине комнаты. Всё ещё вне зоны досягаемости. Но уже не в тени. — Ты никогда не пробовала настоящую воду, — говорит он. — Из горного ручья. Такую, что обжигает горло холодом. И пахнет… вечностью. Его взгляд становится тяжёлым. Полным памяти. Не о боли. О красоте. О мире, где дождь был чистым, а ночь — тихой. — Я мог бы показать тебе, — добавляет он. Голос — чуть теплее. — Когда-нибудь. Если… Обрывает себя. Маска возвращается. Холодная. Идеальная. — Какое твоё первое воспоминание? — спрашивает он. — Не из книг. А настоящее. Твоё. Белла задумывается. Не для паузы. Чтобы добраться до самого давнего. Самого честного. — Отец… — начинает она. — Но не он сам… а пустота после него. Мать у окна. Музыка. Её улыбка. Голос становится тише. — На следующий день мы уходим. От тишины. От одиночества за столом. От всего, что остаётся, когда любовь кончается. И в этот момент она понимает: «Я родилась, когда меня разделили». — А твоё? — спрашивает она. Не из любопытства. Из желания понять: «Ты помнишь, каково это — быть живым? Прежде чем стать… этим?» Он замирает. Тишина становится плотной. Как будто весь воздух в комнате ждёт одного слова. Его слова. — Жара, — говорит он. Голос — тихий. Далёкий. Будто доносится из другого века. — Техасское солнце. Выжигающее землю докрасна. И запах лошадиной сбруи… Кожи. Пота. Человеческого труда. Он закрывает глаза. Не от боли. От возвращения. Словно вглядывается внутрь себя, в тот день, когда он ещё не знал, что станет оружием. — Мать… — произносит это так, будто боится сломать воспоминание. — Зовёт меня к ужину. Её платье пахнет кукурузной мукой. И дымом очага. Тёплым. Живым. Это последнее, что я помню… — говорит тише. — По-настоящему помню, будучи человеком. Он открывает глаза. И в них — не гнев. Бездна боли. Такой древней, что кажется: она была с ним с самого начала. — Всё, что было после, — произносит он почти шепотом, — уже пахло кровью. Резко отворачивается. Но не уходит. Только стоит — спиной к ней, как будто даже это признание требует от него невидимой стены. — Мы с тобой… такие печальные, — говорит она. Нарочито легко. Как будто одной интонацией можно разрядить то, что давит сквозь века. — Это и есть вечность? Вечная печаль? Он поворачивается. Его лицо освещено неоном. Не красным. Не жёлтым. Розоватым — тусклым, рассеянным, почти усталым. Но в этот миг он ложится на кожу так, будто касается её изнутри, придавая чертам мягкость, которую она давно утратила. Цвет не крови. Не жизни. А памяти о ней. На мгновение он кажется не древним. А юным. Застывшим в последнем мгновении перед первой каплей крови. Перед тем, как стал воином. Перед тем, как забыл, каково это — быть любимым. — Нет, — говорит он. Голос обретает странную, хрупкую нежность. — Вечность — это не печаль. Это привычка. Привычка к боли. К потере. К одиночеству. Он делает шаг к кровати. Ещё один. Тень накрывает её. — А ты… — он смотрит прямо в неё. — Ты — сбой в паттерне. Ты — тот самый первый день, когда понимаешь, что дождь может пахнуть не кровью… а просто дождём. Он медленно опускается на колени. Не для поклонения. Для равенства. Руки — на одеяле, по обе стороны от её тела. Не касается. Но пространство между ними исчезает. — Мы не печальные, Белла, — шепчет он. — Мы… пробуждающиеся. И это больнее, чем любая скорбь. Белла медленно садится. Теперь она — выше. Смотрит на него сверху вниз. Не как победительница. Не со снисхождением. А с высоты человеческой плоти — тёплой, живой, дышащей, с которой он давно попрощался. Она снова касается его. Не лица. Не губ. Пальцы скользят по вискам, касаются волос — светлых, холодных. Наклоняется. Прижимает лоб к его лбу. Её тепло встречается с его холодом. Их границы стираются. Сливаются. И на мгновение — не важно, кто из них жив, а кто нет. Вздыхает. Не от усталости. От ощущения, что внутри что-то зажглось — не имя, не чувство, а просто свет там, где было темно. Он замирает. Веки смыкаются. Длинные ресницы отбрасывают тени на щёки. Не дышит. Не движется. Просто принимает. — Не делай этого, — шепчет он. Голос разбивается о её кожу. Холодный. Отчаянный. — Пожалуйста. Но он не отстраняется. Его руки сжимают одеяло. Ткань рвётся. — Я не заслужил этой… нежности, — говорит он. — Особенно от тебя. В голосе — все битвы, которые он проиграл самому себе. Все ночи, проведённые в тишине. Все клыки, впивавшиеся в плоть. Все «почему я» — на которые никогда не было ответа. — Ты не понимаешь… — говорит тихо, — каким монстром я становлюсь, когда ты дотрагиваешься до меня, как будто я чего-то стою. — Но ты стоишь, — говорит она. Просто. Как констатация. Как если бы сказала: «Солнце восходит. Вода течёт. Ты — здесь». — Да. И я не понимаю. Перебирает его волосы. — Расскажи мне. Он резко отстраняется. Как будто его вырвали из момента. В следующее мгновение — он уже на другом конце комнаты. Спина напряжена. Пальцы впиваются в дверной косяк. Древесина трещит. — Нет, — рычит он. Голос — хриплый. Полный самоотвращения. — Ты не хочешь этого знать. Ты хочешь романтизированную версию. Призрака с хорошими манерами. Человека, который помнит вкус дождя, но забыл, каково это — пить кровь из горла. Он поворачивается. Его глаза — тёмные. Непроницаемые. Не гнев. Страдание. От того, что она видит в нём то, чего там нет. — Ты хочешь знать, каково это — выпить жизнь из кого-то, пока его глаза не остекленеют? — голос становится тише. — Слышать, как ломаются рёбра, когда ты отбрасываешь тело в сторону, как мусор? Он делает шаг. Не стремительно. Медленно. Каждое движение — угроза и обещание одновременно. Что он может быть тем, кого она боится. — Я не Эдвард с его вечным раскаянием. Моя душа не болит, Белла. Она… — он произносит это тихо, — пуста. И ты… ты наполняешь её. И это ужасает меня больше, чем любая жажда. Белла хмурится. Он пытается решить за неё, что ей нужно. Что она может вынести. Встаёт. Но почти сразу снова садится. Смотрит на него. Прямо. — Ну… не тебе решать, что я хочу знать, — говорит она. Голос — выше, чем нужно. Но не дрожит. — Если ты монстр… — она произносит это без страха. — Покажи мне его. Разбей мои так называемые романтизированные фантазии. Я не прошу тебя быть кем-то другим. Я прошу тебя быть собой. Он исчезает. В следующий миг — уже перед ней. Лицо в дюйме от её лица. Воздух сжимается от самого факта движения, настолько быстрого, что физика на мгновение нарушается. Его руки хватают её за плечи. Не больно. Но с силой, которая напоминает: «Я могу раздавить тебя в пыль. Я могу сделать это без усилия». — Хочешь увидеть монстра? — шепчет он. Голос — нечеловеческий рёв, заглушённый до опасного шепота. — Смотри. Его глаза вспыхивают алым. Не вспышка. Пожар. Клыки обнажаются — длинные, смертоносные. Вся маска благовоспитанности исчезает. Перед ней — не Джаспер Хейл. Перед ней — хищник, родившийся в войне, выкованный в крови, живущий в вечной борьбе между тем, кем он был, и тем, кем стал. — Я не ангел. Не рыцарь. Я — голод. Я — смерть. Голос становится ниже. — И то, что я чувствую к тебе… Это не любовь. Это одержимость. Жажда обладать тем, что я должен уничтожить. Он отступает. Выпускает её. Так резко, что она пошатывается. Не от силы. От потери опоры. Его черты сглаживаются. Клыки исчезают. Глаза возвращаются к золотистому. Но в них остаётся пустота. Та самая, о которой он говорил. Не отсутствие эмоций. Отсутствие права на них. — Достаточно? — спрашивает он. Голос — ровный. Холодный. — Или тебе нужно увидеть, как я рву плоть, чтобы ты поверила? Белла не чувствует страха. И это — самое пугающее. Не то, что он показал себя монстром. А то, что внутри неё ничего не сломалось. Никакого крика: «Беги». Вместо этого — жар. Глубокий. Тянущий. Как будто её тело помнит что-то, о чём разум ещё не догадывается. — О, Боже… — бормочет она. Краснеет. Не от стыда. От осознания: этот жар — не только на щеках. Он внутри. В груди. Внизу живота. Сердце стучит в ушах. Бедра сжимаются — не от желания. От инстинкта. Как будто нервы узнали его: не человека, не защитника, а угрозу, на которую плоть отвечает древним ритмом. Она только что видела монстра. И хотела его. Подходит к окну. Рывком открывает. Сжимает подоконник. Мышцы напряжены, будто готовы к прыжку. Но не к побегу. К чему-то другому. Она хочет воздуха. Хочет, чтобы он сдул с неё это наваждение, словно можно выветрить то, что уже проникло в кровь. За стеклом — только жара. Город дышит паром. Воздух стоит. Тяжёлый. Мёртвый. Ни ветра. Ни спасения. Оборачивается. Знает: он почувствовал. Каждый удар сердца. Каждую каплю пота. Каждое сжатие мышц. Каждый прерывистый вздох. Возбуждение не скрыть. — Прости… — шепчет она. Он издаёт звук. Сдавленный. Как рычание раненого зверя, который знает: следующий шаг будет фатальным. Его рука впивается в спинку кресла. Ткань рвётся с оглушительным треском. Не от гнева. От удерживания. — Не извиняйся, — говорит он. Голос — хриплый шёпот. Полный ярости. И чего-то ещё. Чего-то голодного. — Никогда не извиняйся за то, кто ты есть. Даже если это… Это. Он закрывает глаза. Тело напрягается так сильно, что кажется, будто каждая мышца, каждый сустав вот-вот откажут от нагрузки. Как провод под высоким напряжением: не рвётся, но гудит от силы, которую держит внутри. — Ты не понимаешь? — говорит тихо. — Ты… реагируешь на истину. На опасность. Это инстинкт. Древний. Как сам страх. Он открывает глаза. В них — буря. Из стыда. Из одержимости. Из того, что он называет любовью, но боится произнести вслух. — А я… — его голос становится ниже. — Я реагирую на твою реакцию. Это порочный круг. И мы оба… горим в нём. Белла возвращается к кровати. К столу с едой. Наливает себе воды. Пьёт. Пытается промыть этим простым жестом то, что нельзя смыть. Пытается разобраться: почему её тело отвечает на угрозу не паникой, а тяжестью внизу живота? — Почему я это чувствую… — бормочет она. Смотрит на него через край стакана. Он неподвижен. Но каждый мускул напряжён до предела. Готов к прыжку. К бегству. К убийству. К поцелую. Его голос доносится до неё — ровный. Но под ним — дрожь. — Потому что ты человек, — говорит он. И в этом слове — всё. Обвинение. Оправдание. Приговор. — А люди… сложны. Они путают страх с влечением. Опасность — со страстью. Выживание — с любовью. Он медленно поворачивает голову. Глаза горят в полумраке. — Ты чувствуешь это, потому что я — угроза. Голос становится тише. — А твоё тело… оно не видит разницы между тем, чтобы быть съеденным… и другим способом быть поглощённой. Его губы искривляются. Не в улыбке. В признании. — Это не любовь, Белла. Это… химия. Древняя. Как хищник и добыча. Как ночь и огонь. Как первый день и последний вздох. Белла пытается отвлечься. Смотрит вокруг. Впервые. Не на него. На комнату. На то, что она пропустила. От двери до кровати — лепестки роз. Красные. Нежные. Рассыпаны по ковру. Она переводит взгляд на кровать. На постельное бельё — тёмно-красное, как высохшая кровь. Как закат над пустыней. Понимает: пока она была в ванной, он что-то сделал. Скинул покрывало. Убрал лепестки. Но не все. Некоторые остались — в её волосах, на плече, под пальцами, когда она гладит шёлк. Они валяются вокруг неё, словно обломки свадебного букета. — Почему я этого не заметила… — бормочет она. Голос — чуть выше, чем нужно. Не из удивления. Из осознания: она уже не владеет собой. Её внимание больше не принадлежит ей. Оно — его. — Я думаю, что я уже поглощена тобой, если не заметила, что это номер для новобрачных, буквально. Он застывает. Как будто внутри него что-то сломалось под весом её слов. Его взгляд скользит по лепесткам. Затем возвращается к ней. В глазах — не гнев. Стыд. Не за лепестки. Не за то, что он сделал. За то, что хотел сделать. За то, что не смог не сделать. — Я убрал их… перед тем, как ты вернулась. Потому что это… — он замолкает на мгновение, голос становится тише, — неуместно. Он отворачивается. Плечи напряжены. Как у того, кто выбросил что-то ценное, потому что знал: оно убьёт его. — И нет, — говорит твёрдо. — Ты не поглощена. Ты… — он произносит это тихо, — отвлекаешься. На меня. На это. На всё, кроме реальной опасности. Резко жестикулирует. Охватывая комнату. Лепестки. Кровать. Их ложь. Их близость. Их невозможность. — Это иллюзия, Белла. Красивая. Опасная. Иллюзия. Как и весь этот город. Как и всё, что светится в темноте. Но когда его взгляд снова падает на неё, в нём читается другое. Не правда. Желание. Чтобы эта иллюзия стала реальностью. Чтобы они действительно были теми, кем притворяются. Чтобы он мог прикоснуться и не убить. Чтобы она могла полюбить и выжить. Белла смотрит на него. Не как на защитника. Не как на монстра. Как на возможность, которую нельзя назвать. — Если это иллюзия… — начинает она тихо. Делает вдох. Медленный. Глубокий. Смотрит на него — на профиль, на шею, на эту невозможную иллюзию жизни в мёртвом теле. — Тогда скажи мне, что я чувствую, — говорит она. Голос ровный. Но в нём — вызов. — Попробуй почувствовать. Просто попробуй. Он замирает. Воздух в номере становится густым. Тяжёлым. Его глаза расширяются. Золото в них бурлит. Как расплавленный металл. Не жажда. Эмпатия. Он входит в её ощущения. Не насильно. С разрешения. — Ты чувствуешь… тяжесть, — говорит он. Голос — низкий гул. Не слышится ушам. Ощущается в костях. — Тепло внизу живота. Лёгкость в голове. И страх… но не тот, что заставляет бежать. Тот, что приковывает к месту. Как будто ты стоишь на краю и знаешь: если сделаешь шаг — ты исчезнешь. Но всё равно хочешь сделать. Он делает шаг. Ещё один. Движения — плавные. — Ты чувствуешь желание… — голос становится ниже, — прикоснуться к тому, что обожжёт. Посмотреть в бездну… и узнать, смотрит ли она в ответ. Останавливается в дюйме. Его «дыхание» смешивается с её. Холод и жар. Смерть и жизнь. — А ещё… — он произносит это почти шепотом, — ты чувствуешь мою жажду. Как отдельную сущность в этой комнате. Она обвивает тебя. Как дым. Как прикосновение. И ты… не хочешь, чтобы она уходила. Его рука поднимается. Тыльной стороной пальцев проводит по её щеке. Лёд на огне. Холод, который обжигает. — Вот что ты чувствуешь. И это… опасно. Для нас обоих. — Так… — голос Беллы дрожит, — это не любовь? Её щека приникает к его пальцам. Разгорячённая. Живая. Как будто говорит: «Держи меня». — Это… просто желание? — уже шепчет. И в этом шёпоте — разочарование. Не в нём. Не в этом моменте. В себе. В том, что она хотела назвать это любовью. А он сказал: это химия. Это инстинкт. Это смерть, замаскированная под страсть. Его рука замирает. Он смотрит на неё. С таким мучительным пониманием, что ей становится трудно дышать. Не от страха. От ощущения, что он видит её до самого дна, там, где она сама себя не узнаёт. — Любовь… — произносит он. Слово, будто проклятие. Произнесённое сквозь боль. — Любовь требует жертв, которых ни ты, ни я не можем принести. Она требует, чтобы я отпустил тебя. А я… не умею отпускать. Его пальцы слегка сжимаются. Не причиняют боли. Но холод проникает глубже кожи. Глубже плоти. К самому сердцу. — А желание… — голос становится ниже, — желание требует только одного: брать. И я… я мастер в этом. Он наклоняется. Так близко, что их губы почти соприкасаются. Не для поцелуя. Для признания. — Так что нет, Белла. Это не любовь. Это нечто более древнее. Более честное. И, возможно… — он произносит это тихо, — более жестокое. Он отступает. Не резко. Медленно. Как будто выдергивает себя из чего-то, что могло бы стать началом конца. Оставляет её опустошённой. Дрожащей. Не от холода. От ощущения, что внутри неё что-то переписывается. — Потому что если бы это была любовь… — говорит он, не оборачиваясь, — мне бы уже не было так больно. Белла смотрит в окно. На Лас-Вегас. На неон. На город, который существует только ради тех, кто хочет забыть, кто они есть. — А Эдвард? — спрашивает она. — Я всё ещё люблю его? Ты чувствуешь мою любовь к нему? И пытается представить Эдварда. Его идеальные черты. Его вечное раскаяние. То чувство спокойствия, которое всегда приходило рядом с ним. Но теперь — оно не возникает. Только тень. Только вина. Он замирает. Как тот, кто знает: сейчас будет сказано нечто, что нельзя будет забыть. — Ты любишь… идею его, — шепчет он. — Ты любишь безопасность, которую он олицетворяет. Чистоту. Его вечное раскаяние, которое делает его… понятным. Предсказуемым. Безопасным. Он делает шаг назад. Его тень отделяется от неё. — Но нет, — говорит тихо. — Я не чувствую той любви. Не сейчас. Сейчас ты чувствуешь только вину. И сожаление. И что-то ещё… более опасное. Его глаза поднимаются к окну. Словно боится, что если посмотрит на неё — скажет слишком много. — Ты смотришь на него… — произносит он, — и видишь дверь, которую захлопнула за собой. Путь назад. Жизнь, которую ты выбросила, не зная, что найдёшь другую. Он обрывает себя. Резко отворачивается. — А на меня… — голос становится тише, — на меня ты смотришь как на пропасть. И часть тебя… уже хочет прыгнуть. Белла устает. Не от движения. Не от дня. От мыслей, которые крутятся по замкнутому кругу, где каждая — вопрос без ответа. О любви. О желании. О том, кого она любит… И кем она стала — между ними. Она идёт к постели. Медленно. Ложится на бок. Прижимает колени к груди. Руками обхватывает себя — не для тепла. Для защиты. Жест ребёнка. Она хочет стать меньше. Чтобы поместиться в эту ночь. В этот номер. В эту близость, которая не даёт покоя, но не становится настоящей. — Мы… можем завтра сходить куда-нибудь? — говорит она. Голос чуть дрожит. Она сама не до конца верит в то, что спрашивает. — Ну, это же Лас-Вегас. Тут всегда что-то происходит. Кто-то поёт. Кто-то играет. Это… не испортит план? Я имею в виду… я ведь должна быть приманкой. А не… туристкой. Он отворачивается от окна. Его лицо на мгновение смягчается. В смесь нежности и горечи. Как у того, кто знает: она просит не о развлечении. О нормальности. О шансе быть просто девушкой, которая идёт с парнем на шоу, а не приманкой в охоте на убийцу. — Мы можем, — говорит он. Тихо. Так тихо, что слова едва долетают до неё. — Шум. Толпа. Это даже поможет. Слиться с людьми. Стать… призраками в толпе. Он подходит к кровати. Останавливается на почтительном расстоянии. Не вторгается. Но его присутствие уже внутри неё. — Но помни… — голос становится чуть глубже, — ты не приманка. Ты — паутина. А я… — он смотрит прямо в неё, — паук, ждущий в тени. Он гасит свет. Не резко. Медленно. Как будто даёт ей время привыкнуть к темноте. Только неоновое свечение остаётся. Проникает сквозь шторы. Разливается по потолку. По стенам. По её коже. Цвета города, который не спит. Города, где можно исчезнуть, оставшись на виду. — Спи, — шепчет он. — Завтра… завтра я покажу тебе, как танцуют тени. И в его голосе — не угроза. Не обещание смерти. А обещание жизни. Краткой. Яркой. Мимолётной. Для неё. Для него. Потому что только на грани разрушения кто-то вроде них может почувствовать себя живым. Как в первом движении перед прыжком — когда время замирает, и всё, что было, остаётся за спиной. А впереди — только падение. И свобода.