4. Рубашка как Доспехи

Когда дверь закрылась за Инхо, тишина в спальне стала гулкой, давящей. Она нехотя сползла с кровати, где еще хранилось тепло его тела и отголоски ночного перемирия. Взгляд упал на пакет из бутика, бесформенно темневший в глубине под столом, куда она его затолкала. Искушение на мгновение шевельнулось: Может, все-таки открыть? Посмотреть? Но мысль о тонкой ткани, облегающих линиях, о возвращении к роли «вещи» заставила ее буквально отшатнуться. Нет. Нет, нет, нет. Рубашка. Только его рубашка. Она потянула воротник, вдыхая запах сандала и чего-то неуловимо его. Это был щит. Доспехи. Единственная нить безопасности в этом золотой клетке. День тянулся, как всегда. Персонал в белых перчатках приносил еду безупречную, безвкусную. Они были тенями, не видящими ее. До полудня. Дверь открылась без стука. Заместитель. Его острый, как бритва, взгляд сразу нашел ее, сидящую в кресле, утонувшую в серой материи. Пренебрежение и раздражение исказили его лицо. — Я приказывал переодеться к возвращению Хван-нима, — его голос был тихим, но ледяным, как сталь. — Или ты думаешь, его правила для тебя не писаны? Она попыталась отодвинуться, вжаться в кресло. — Я… мне так комфортнее… — Комфортнее? — он фыркнул, шагнув вперед. — Твои чувства здесь ничего не значат. Ты здесь, чтобы выглядеть соответствующе. Вставай. Он не стал ждать. Его пальцы, сильные и безжалостные, впились ей в плечо, резко дернув на ноги. Она вскрикнула от неожиданности и боли. Второй рукой он схватил подол рубашки и дернул вверх, заставляя ее поднять руки, оголяя тело. Унижение и паника ударили по ней волной. Она пыталась сопротивляться, вырываться, но он был сильнее. Грубо стянул рубашку через голову, бросив ее на пол. Потом схватил пакет, вытряхнул на кровать вечернее платье — черное, струящееся, откровенное. — Одевайся. Сейчас же. — Он стоял над ней, наблюдая, как она дрожит, прикрывая наготу руками, как слезы позора заливают лицо. — И запомни: в следующий раз я не буду так любезен. Когда дверь наконец захлопнулась за ним, она рухнула на кровать рядом с ненавистным платьем. Рыдания вырвались наружу — глухие, надрывные, сотрясающие все тело. Она схватила скомканную на полу его рубашку, прижала к лицу, к груди, к сердцу, которое колотилось, как пойманная птица. Запах сандала смешивался с солеными слезами. Безопасность была сорвана, доспехи сломаны. Она снова была голой и беззащитной.

***

Когда Инхо вернулся вечером, первое, что он увидел — это ее. Она сидела на краю кровати, замершая статуя в черном платье, которое сидело на ней как костюм для пытки. Лицо было опухшим от слез, глаза огромными, пустыми, как после кошмара. Все ее тело мелко, неконтролируемо дрожало. Та самая дрожь, что была в первую ночь, но теперь — в тысячу раз сильнее. Он видел не просто плачущую девушку. Он видел жертву, только что пережившую насилие. Снова. Ярость. Холодная, абсолютная, убийственная ярость вспыхнула в нем, как белое пламя. Она не нуждалась в словах. Она была в его резко побледневшем лице, в напряжении каждой мышцы, в том, как его пальцы сжались в кулаки так, что костяшки побелели. Он не подошел к ней. Не сказал ни слова. Развернулся на каблуках и вышел из спальни. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что задрожали стены. Он нашел заместителя в кабинете. Мужчина только начал что-то говорить, увидев бледное лицо босса. Инхо не дал ему договорить. Молниеносный удар кулаком в челюсть — точный, сокрушительный, с хрустом кости. Заместитель рухнул на пол, захлебываясь кровью. — Подними глаза, — голос Инхо был тише шепота, но от этого в тысячу раз страшнее. Он стоял над ним, как воплощенная смерть. — Ты коснулся ее? Силой? Заместитель, держась за лицо, кивнул, не в силах вымолвить слово от боли и ужаса. — Если ты когда-нибудь, когда-нибудь, войдешь в ту комнату без моего прямого приказа…– Инхо наклонился, его глаза горели ледяным адом. — Если ты посмотришь на нее, дотронешься до нее, подумаешь о ней без моего разрешения… — Он сделал паузу, давая каждому слову врезаться в сознание. — Я прострелю тебе в череп. Не задумываясь. Не колеблясь. Понял? Не дожидаясь ответа, он развернулся и ушел, оставив заместителя истекать кровью на роскошном ковре. Вернувшись в спальню, Инхо подошел к кровати. Ярость еще клокотала в нем, но когда он увидел ее все еще дрожащую, съежившуюся, в этом ненавистном черном платье его лицо исказилось не гневом, а чем-то вроде боли. Он сел рядом. — Прости, — выдохнул он, и в этом слове была вся тяжесть его власти и осознание того, что он недоглядел. Его рука коснулся ее плеча нежно, осторожно. Она вздрогнула, но не отпрянула. Ее глаза, полные слез, поднялись на него. В них был немой вопрос и… доверие? Треснувшее, но живое. — Больше никто не тронет тебя. Никто, — пообещал он, и в его голосе была железная убежденность закона. — Никогда. Его пальцы нашли тонкую застежку платья на спине. Он расстегнул ее медленно, бережно, не касаясь кожи больше, чем необходимо. Платье сползло с ее плеч. Она сидела перед ним в одном белье, дрожа, но не пытаясь прикрыться. Он поднял с кровати скомканную серую рубашку — его рубашку. Помог ей надеть ее, просунув руки в рукава, поправил воротник. Ткань, пахнущая им, снова укрыла ее, как защитный кокон. Он не потянул ее к себе. Не искал ничего большего. Он просто сидел рядом, пока ее дрожь понемногу стихала, пока она не перестала всхлипывать. Без намека на секс. Только возвращение украденной безопасности. Щит был восстановлен. Доспехи застегнуты. В его жесте не было снисхождения. Было признание: Эту территорию я охраняю лично.