#41

9 марта 2017

      С новой недели всё начало течь: по подоконнику и жестяной водопроводной трубе застучала капель, в окно каждый день просились солнечные блики от первых показавшихся льдин, а у Леденцова открылся нескончаемый поток слёз, соплей и мокроты. Он физически чувствовал, как его выворачивало наизнанку, когда он кашлял — словно он отхаркивал часть себя, мерзкую, сотканную из противного зеленоватого желе, но вместо неё ничего не вставало, кроме пустоты. Он всегда знал, что март только забирает всё, что есть, и даже больше, потому мало чего желал, разве что только выбраться домой живым. Пресная еда лезла в него совсем еле-еле, и единственным спасением, которое удалось найти Леденцову, оказался хлеб с мёдом и чаем. Эта комбинация здорово прогревала и как будто заботливо смазывала его изнутри, залечивая ранки от оторвавшейся мокроты, и он даже стал сам спускаться в столовую за хлебом, стараясь умыкнуть себе как можно больше нарезанных кусочков и растянуть их на целые сутки.       Мацукин следующие пару дней его не трогал: сказал, что Леденцову нужно немного отойти от покаянного плача. А Леденцов не совсем мог сказать, что ощутил именно покаяние. Он заучил, как формулу, что нужно быть добрее к другим и безжалостнее к себе, но пока что ни одна, ни другая часть этого наставления не выполнялась, и он ума не мог приложить почему. Ему как будто попросту не хотелось делать другим ничего доброго. Собратья по инфекционному несчастью стали постепенно выздоравливать, режим больницы становился всё менее казарменным, и Леденцов снова увидел, как легко все общались между собой, помогали передвигаться старушкам, давали друг другу поиграть в комп, брали для кого-нибудь вкусности из столовой, звонили родителям — а кругозор Леденцова опять как будто ограничивался только им самим, и у него не возникало никакого желания лезть в чужую жизнь, пусть и с благими намерениями. Однако подобное бездействие, по словам Мацукина, было настоящим предательством Бога, ибо Тот заповедовал людям жить вместе и отвергать себя во имя другого. А если Леденцову того не хотелось — значит, не хотелось и спасения.       — Ну а что я могу сделать? — спросил он у него с пренебрежением, когда Мацукин снова возобновил ежедневные походы к ним в палату.       — Хотя бы молиться за других, — ответил тот. — Обычно самые болезненные люди становятся самыми усердными молитвенниками. Ты подумай, почему Бог послал тебе столько физических немощей? Он очень хотел, чтобы ты обратился к Нему. А ты вместо молитвы пока что только спишь по двенадцать часов.       — Неправда, меньше, — обиженно пробубнил Леденцов и оглядел палату, бывшую более оживлённой, чем обычно, в честь выписки одного из парней. А Леденцова, наверное, так провожать не будут — максимум вздохнут облегчённо, что этот псих наконец ушёл.       — Мне просто тут пока неудобно, — шепнул он Мацукину. — Ну, среди людей.       — Я же говорил, ты в любой момент можешь пойти в часовню, — с укором произнёс тот и встал, загремев ключами в кармане халата. — Пойдём.       Сейчас ключи, правда, и не пригодились бы, так как было ещё утро, а значит, часовня была открыта для всех желающих. Леденцов, однако, об этом как будто забыл и ворвался за дверь в полной уверенности, что внутри пусто, — а за лавкой сидела какая-то взрослая тётка в тусклом платке, и у них обоих глаза на лоб полезли при виде друг друга.       — Господи, Мацукин, — окликнула она вошедшего следом гастроэнтеролога. — Ты кого сюда привёл?       Леденцов попятился испуганно к выходу, но Мацукин встал сзади, подтолкнув его чуть вперёд.       — Софья Валерьевна, любому человеку надо дать шанс приблизиться к Богу. Даже если с виду он выглядит совершенно безнадёжным.       — Ох… Ну, это хорошо, что сейчас разошлись уж все, — тётка смерила Леденцова осуждающим взглядом. — Ну? Чего тебе? Свечки покупать будешь?       Тот помотал головой.       — А зачем пришёл тогда?       Леденцов испуганно обернулся к Мацукину, ища у того поддержки.       — Проходи, — мягко сказал он. — Софья Валерьевна, нельзя же так резко. Пусть он пообвыкнется.       — Да делайте что хотите, ради Бога, — фыркнула тётка и скрылась за прилавком. Они же прошли ближе к концу комнаты, туда, где угол был уже затемнён, и Леденцов упал на скамейку.       — Не бойся её, что ты, — Мацукин присел рядом. — Это ведь работа её — сидеть тут и продавать всё.       — Меня просто гонят постоянно, — прошептал Леденцов, опустив голову и сомкнув колени вместе. — Всю жизнь. Как будто дьявола во мне видят.       — Ну, он правда в тебе сидит, — пожал плечами Мацукин. — Но ошибка тут в другом. Храмы ведь — это не собрание кружка по интересам, где одни только праведники. Он нужен прежде всего таким же заблудшим душам, как ты.       — Спасибо, что меня защитили, — Леденцов нервно зашкрябал пальцами по коленкам. — Мне ещё никто так не… А сам я не могу. Поэтому и в храмы не хожу.       — Как, совсем?       — Ну, я пытаюсь, но редко даже за порог захожу, мне страшно очень, что меня выгонят.       — Это характерный знак. Бесы в твоей душе делают всё, чтобы ты не пришёл к Богу, вот и насылают на тебя страх. Поэтому надо противиться им и всё равно идти. А то, что люди тебя выгоняют… Ни один человек не встречается в храме просто так. Это испытание на человеколюбие: сможешь ли ты не озлобиться на осуждающего тебя человека.       — Мне пока это всё очень сложно, — Леденцов приподнял глаза на святые лики, горевшие масляно-жёлтым от лампы и кое-каких зажжённых свечей. — Мне просто зайти — уже испытание.       — Ну, в таком случае я могу тебе помочь, — Мацукин сегодня был, похоже, в хорошем настроении и не так сильно ругался. — Я живу в Крёкшино, и у нас есть заброшенная церковь. Её большевики разрушили, одна стена только осталась.       — Как в усадьбе Яндов? — оживился Леденцов.       — Да, примерно так, только там место проклятое, а у нас намоленное.       — Это потому что там призрак моего друга? — Леденцов перевёл взгляд на Мацукина, и тот замолк, непонимающе вытаращив глаза. — Ну… Вы не знаете?       — Ты что, какие призраки? Хотя… в той усадьбе это неудивительно.       — Понимаете, — затараторил Леденцов, будто боясь, что его перебьют, — у меня был друг, Серафим. И он… вообще-то очень хороший и умный был человек, но очень погрузился в чёрную магию, потом наркотики стал принимать и… ну, в общем, он убил себя. И я на могилу его ходил, а мне там бабка сказала, что к нему приходила какая-то ведьма, и потом я и ещё девочка одна видели его в усадьбе, в церкви прямо, в виде ангела…       — Ты чего, разве самоубийцы могут стать ангелами? — опешил Мацукин.       — А… почему нет?       — Самоубийство — это самый тяжкий грех, это попрание Божьего творения! Потому что, пока человек жив, у него есть шанс исправиться и войти в рай. А самоубийцы сами лишают себя возможности покаяться и избавиться от грехов.       — Ну а кто это был тогда? — еле-еле произнёс Леденцов.       — Нечистая сила, и ты очень нехорошо делаешь, что с ней общаешься. Ты ведь знаешь… Я почему сказал, что усадьба проклята. Когда вообще земли нашей области стали осваивать, их поделили между несколькими графами, и территория усадьбы принадлежала графу Голубину, он же её там и построил, а Крёкшино, тогда ещё Нижняя Важка, отошла, собственно, графу Крёкшину. Семья Голубиных жила, скажем так, на широкую ногу, празднества у себя богатые закатывала, а ещё они интересовались мистицизмом, и Богу одному известно, что в этой усадьбе творилось, когда они его практиковали. Все ещё при их жизни стали говорить, что у них по усадьбе призраки ходят, а храм служит чертям — его и не посещал никто особо, кроме них. А что касается графа Крёкшина — он после проповедника Феофана главный праведник нашей земли. В тех местах тогда обитали янды и справляли свои языческие обряды, так он их всех разогнал, работой занял, стал к православной вере приобщать. Тебе это немного знакомо хоть?       — Я историю плохо знаю, — признался Леденцов.       — Плохо, что плохо знаешь. Проповедник Феофан — это первый миссионер, который сюда направился, как эти земли присоединили к Российскому государству. Он поселился, конечно, в тех местах, которые первыми стали развивать, это где сейчас Голубоград, Зармь и Прянск, а янды от его проповедей побежали южнее, к Нижней Важке как раз. А кое-какие правильно предположили, что и в Нижней Важке их достанут, и решили перейти через реку. Тогда одна девушка туда кинулась, чтобы определить, где самое мелкое место. В итоге янды перешли, а из девушки этой, утопленницы, сделали культ, с которым граф Крёкшин очень активно боролся.       — А там и сейчас эту утопленницу видят, — вспомнил Леденцов.       — Конечно, потому что культ её таким сильным был, что эту паршивку так просто не вытравить!       — А я думал, она… ну… хранительница этого места. Крёкшино.       — Хранитель у всех мест один-единственный, и это Господь Бог. А это всё — чёрные языческие практики, с которыми надо бороться. Ты ведь слышал, что в Крёкшино осенью происходило?       — Ну, так… немного.       — Там подорвали стройку. И сделали это именно эти сектанты, язычники, кто они там… Как же, тридцатого октября, в самое то время, когда нечисть больше всего пробуждается. Но возможно это стало именно из-за того, что там сначала люди взбесились. Я их отговаривал, чтобы они стройку не шли громить, а они…       — А, я, кажется, немного вспомнил, — Леденцов забарабанил пальцами по коленной чашечке. — Но там ведь собирались дом отдыха для олигархов строить. Разве это не роскошь?       — Может, и роскошь, но ошибка тут в другом. Люди не должны бороться против друг друга, потому что мы все одинаково грешны. Нужно ненавидеть не человека, а беса, овладевшего им, и бороться именно с бесами, менять мышление людей, понимаешь?       — Угу, — закивал Леденцов. — А можно я, как выпишусь, к вам в Крёкшино приеду?       — Серёж, так я и… — Мацукин по-доброму усмехнулся. — Я затем этот разговор и начал! Наша церковь там была символом борьбы с язычеством, поэтому она и после разрушения не растеряла своей силы. И, главное, оттуда никто тебя не выгонит. Так что можешь смело приезжать, приходить и молиться.       — Спасибо, — на лице Леденцова проступила улыбка, и он, как обычно, загадочно отвёл взгляд, словно боялся тех моментов, когда улыбался. — Вы мне… так хорошо всё объясняете. Мне теперь очень много понятно.

***

      10А собирался на последнюю пару физ-ры, на которую они, естественно, уходили в спортзал, что делало все карантинные ограничения ещё более бессмысленными: хождения по школе и при них не прекращались, просто их стало немного поменьше. Марат с Геннадием пошли в раздевалку со шкафчиками, чтобы взять форму, однако Геннадий почему-то стал доставать громоздкую зимнюю куртку. Марат удивился — ещё и тому, что Геннадий пришёл в ней, а не в том тёплом двубортном пальто, что носил обычно.       — Ты что, сачкануть решил? — беззаботно спросил он.       — Ага. Есть дела поважнее, — в узких глазах Геннадия сверкнул нездоровый огонёк, и вот тут Марат уже по-настоящему насторожился.       — Это что… что-то связанное с твоим… махачем?       — Угадал. Пойдём снова в лес с батей.       — А-а… — протянул Марат и стал экстренно кумекать, как бы ему отговорить Геннадия. — Слушай… ну, а физ-ра тебе не нужна разве? Физическая форма ведь хорошая нужна, чтоб кафешантанцев грохнуть.       — Это да, но, боюсь, навыки бега с захлёстнутой голенью по спортзалу мне мало там помогут, — съязвил Геннадий, начав уже надевать куртку.       — Э, Ген… — Марат встал так, чтобы занимать как можно больше места в проходе между шкафчиками. — Я поговорить хотел, короче… Я долго выяснял, и сегодня вот точно пришёл к выводу, что в кафешантане знают, что ты задумал.       — Да? — лицо Геннадия на секунду изобразило удивление, но тотчас вернулась к своей привычной саркастической ухмылочке. — Ну, ладно. Пусть готовятся тогда.       — Блин, ну, может, пока не поздно, отменить всё, а? — медленно, запинаясь на каждом слове, предложил Марат.       — С фига ли?       — Ну, я просто сходил туда… понимаешь… Ну, твои тёрки — это только твои тёрки, и происходят они только с каким-то мужиком, который то ли Михал-Иваныч, то ли не Михал-Иваныч. Но ведь, кроме этого, вокруг тоже жизнь есть. Туда ходят семьи, друзья, коллеги, парочки… и ты, разгромив его, просто лишишь их места, где можно вместе собираться.       — Вот как, — покачал головой Геннадий. — А я говорил тебе ведь, что всегда вмешиваюсь, когда вижу что-то, противоречащее моим убеждениям? Так вот, такой досуг также им противоречит. Если люди потеряют кафешантан, они смогут наконец найти себе какое-нибудь другое занятие. И бухать поменьше.       — Ген, у нас тут всё по-другому устроено, — поморщился Марат. — Если люди потеряют кафешантан — они будут бухать дома, в своих засранных квартирках. У нас тут, понимаешь, варианты досуга сильно всё-таки ограничены.       — Ага. Я не удивлён.       — Блин, я тебе поражаюсь иногда просто, — Марат закатил глаза и опёрся спиной на чей-то шкафчик. — Люди же разные есть. Не все такие высокоинтеллектуальные, как ты, но это же не значит, что они плохие.       — Разумеется, не значит. Зато это значит, что они меня совершенно не интересуют.       — Да блять… — громко вздохнул Марат. — Знаешь, я вот сначала даже думал тебе помочь, но что-то всё больше убеждаюсь, что нахуй надо.       — Дело твоё, — Геннадий резко застегнул куртку и подвернул воротник капюшона. — Ты уже, в принципе, сделал всё, что нужно было, так что спасибо.       — Пожалуйста, блин, — бросил Марат пренебрежительно. — А ты типа совсем не думаешь, что можешь проиграть и пожалеть, что полез?       — Нет, потому что я уверен в своих убеждениях и всегда выхожу победителем, — отчеканил Геннадий в ответ. — Ещё вопросы есть?       — Да иди ты, — Марат отвернулся и, прихватив форму, пошёл прочь из раздевалки. Геннадий лишь усмехнулся ему вслед. Потом вышел из школы: автомобиль отца уже ждал его на линии парковки.       …Он возил его за эстакаду, мимо ТЦ и железной дороги, в самую, по его словам, спокойную часть Урманского леса, где в молодости проводил время с товарищами, пока Яндск разрывала на куски вражда группировок. В лес уже потихоньку просилась весна: снег стал рыхлым и легко проваливался проталинами, меж деревьев петляли тонкие, как нитки, ручейки, и от подступавшей слякоти Геннадий чуть не пришёл к мысли, что время для осады кафешантана правда не очень удачное. Хотя саму территорию кафешантана должны были, наверное, всё-таки подчистить от снега и льда.       — …Сонька шумная такая стала, кошмар, — рассказывал Павел Григорич, когда они пробирались к своей традиционной опушке. Соня — так назвали сестрёнку Геннадия, которая и вправду последние дни не давала ему спокойно жить своими криками. — И капризная… Маринка говорила, вот под одну песню она засыпает, а под другие — категорически нет… А я говорю: избалуешь ты её, Марь. Ведь женщина какой прежде всего должна быть? Смирной, покладистой. А она растит из неё принцессу, ей-богу…       — Ну, а что же ты не вмешаешься в процесс воспитания? — растерянно спросил Геннадий, который с трудом мог думать сейчас о чём-то, кроме махача.       — Так вот если бы пацан родился — я бы занялся им основательно, а женщину должны женщины воспитывать, им же виднее, как у них там всё… — Павел Григорич с грустью вздохнул. — Не, это хорошо, что ты всё-таки снова вызвался со мной в лес ходить. Он, понимаешь, человека воспитывает. А Соньке это разве объяснишь? Что она будет тут делать? Поделки из шишек мастерить, но это несерьёзно.       — Слушай, пап, — сказал Геннадий, когда они достигли опушки, и тут же ощутил неприятную дрожь в ногах. — Тут как бы… дело одно намечается. Помощь твоя нужна, короче.       — Ну-ка? — тот заинтересованно прищурил глаза.       — Ну, это всё про кафешантан. Понимаешь, на них нормальные методы совсем не работают. Они мэра споили — и сидят довольные, что больше их никто не тронет.       — Да и бог с ними. Мне все тут говорят, что это уже не тот кафешантан, что раньше был, что там цивильное вполне место.       — Для всех остальных оно, может, и цивильное. Но ты ведь помнишь, что рассказывал мне? Что ты и дед регулярно огребали от Шайтанов?       — Ген, ну это когда было-то? У этого кафешантана, поди, триста раз уже и владельцы сменились, и всё…       — Нет, — помотал головой Геннадий. — Я уверен, что, если это не Михал-Иваныч как-то подстроил свою смерть, то хотя бы кто-то из его соратников там точно есть. У них там целый культ этого Михал-Иваныча… но не суть. Просто… ты не замечал, что нас как будто вытравить пытаются из этого места?       — Поподробнее, — недоверчиво нахмурился Павел Григорич.       — Пап, тебя чуть не подорвали тогда в Крёкшино.       — Так это были крёкшинцы.       — Точно не Михал-Иваныч руками крёкшинцев?       Павел Григорич недоумённо поводил глазами по сторонам, достал пачку сигарет, извлёк одну и закурил.       — Пап, — продолжал Геннадий, — ну ты сам как думаешь? Даже если не Михал-Иваныч, просто условный Шайтан — разве он будет спокоен, узнав, что в город вернулся сын того, кто разогнал всех Шайтанов и позволил другим их всех зарезать?       — Я, честно говоря, пока не вижу особо никакой угрозы. По крайней мере, того, что она исходит от Шайтанов.       — А я вижу.       — И что ты предлагаешь?       — Пап, нужно заявиться к ним и разобраться раз и навсегда. Без предупреждения; а то они чувствуют, когда ими начинают заниматься, и строят из себя на время белых и пушистых, чтобы к ним не прикопались. Ну, объяви ты какую-нибудь срочную проверку этого кафешантана. Что вызов кто-то сделал.       — Ген, не дури, — Павел Григорич нервно выпустил дым изо рта и прикусил пропитанную табаком губу.       — А если они с Соней что-нибудь сделают?       — Ген… Хорошо, я пойду с тобой, когда ты скажешь. Но только ради того, чтобы ты понял, что никто в этом кафешантане нам не угрожает. Эти истории все давно закончились.       Геннадий промолчал, почти впервые, наверное, позволив разговору закончиться на дискредитирующей его ноте. Однако на самом деле он просто отложил ответ до восемнадцатого числа — тогда всё произойдёт наоборот, и это он переубедит отца, выбравшего оставаться в наивном заблуждении.

***

11 марта 2017

      В раздевалке перед началом уроков было слишком людно и шумно, и Потёмкин, переодевшись, пошёл сразу в кабинет и встал там у последнего окна. Оттуда открывался неприятный вид на размокше-обледеневшее пространство между школой и котельной и саму котельную, полуразбитые стеклоблоковые окна которой сковали длиннющие сосульки. Ковыряя облупившуюся белую краску на подоконнике, Потёмкин бесконечно сокрушался, что это не тот самый подоконник, за которым они стояли часто вместе с Леденцовым и где сейчас околачивался кто-нибудь другой, не понимающий всей святости этого места. Хотя бы что-то, что соприкоснуло бы его с Леденцовым, должно было случиться в это утро — Потёмкин чувствовал так, потому что не увидел сегодня на его страничке традиционную подпись «был в сети в 4:30». Или 4:40. Или 4:19. Всегда между четырьмя и пятью часами Леденцов заходил и по возможности писал Потёмкину хоть что-то, хотя бы одну скобочку, а сегодня этого не произошло. Именно в его день рождения — день, обведённый в календаре Потёмкина голубым карандашом. Воображение рисовало самые страшные картины: вдруг тело Леденцова всё же не выдержало, болезнь спрогрессировала и его положили в реанимацию, как Комарову из 9А, чью судьбу мониторила вся подслушка? Вчера вроде написали, что она выздоровела и скоро вернётся в школу. Написал бы хоть кто-нибудь так же про Леденцова! Его ведь не было уже целых три недели — неужели один только Потёмкин переживал за него?       Нет, точно не один. Немцы тоже ждали его с нетерпением, а вчера Потёмкин даже задержался допоздна у фрау Фогель, и они приготовили медовик. Сегодня после уроков Анка должна была принести его, и они собирались пойти с ним в больницу, чтобы уговорить медсестёр передать Леденцову хотя бы кусочек. После медовика он бы тут же пошёл на поправку — ведь Потёмкин, кажется, всего себя вложил в этот тортик. Выбрал самое нежное сливочное масло, самые чистые и свежие яйца, жирненькую сметанку, как нравится Леденцову. И, конечно, самый сладкий и целебный мёд, с настоящей пасеки, который ДВ снова достал у своего товарища из Башкирии. И вот с самого утра их посещение больницы ставилось под вопрос! Потёмкин глухо ударил ладонями по подоконнику. Самая страшная мысль всё-таки посетила его, и он ужаснулся её правдоподобности. Грипп — это ведь вполне смертоносная болезнь. И, если Леденцов всё-таки скрыл от него свою игру в «Синего кита», она вполне могла бы подойти к завершению… Потёмкин в отчаянии ударил ещё раз.       — Вадь, чё шумишь, — фыркнула на него Ульяна, но он её совсем не услышал. Он достал телефон и принялся искать номер яндской больницы. Нужно было прямо сейчас покончить со всей этой неопределённостью, а то он чувствовал уже, что расплачется, если не узнает, что с Леденцовым. Потянулись длинные, противные гудки — будто никто и не собирался отвечать Потёмкину. И действительно, они прервались не грубым голосом тётки-регистраторши, а механическим объявлением «Извините, вызываемый абонент недоступен…»       Потёмкин набрал побольше воздуха в лёгкие и, с силой вцепившись руками в подоконник, уставился на окно котельной, где в части стеклоблоков начали уже отражаться блики восходящего солнца. Ничего не успокаивало, и он невольно прибегнул к хитрости, которой его учил ещё папа: когда на душе волнительно, очень подробно рассматривать здания. Он стал отмечать цвета: голубой, синий, кирпично-красный, тёмно-коричневый. Стеклоблоки были не простые, а как будто рифлёные, с несколькими выгравированными параллельными линиями, и строители установили их кое-как, так что на каких-то эти линии были вертикальными, на каких-то — горизонтальными. Меж кирпичей отчётливо просматривалась скрепляющая смесь, застывшая чуть излитой наружу — так же, когда кладёшь коржи торта друг на друга, крем чуть-чуть подтекает наружу… Не получилось. Мысли снова привели Потёмкина к медовику и сразу же обратно к Леденцову…       Он вдохнул ещё раз, так глубоко, как только мог — и почувствовал вдруг прикосновения в районе поясницы. Маленькие пальчики чуть сжимали жировые валики — кто ещё мог осмелиться потрогать его в этом месте?       — Сежка? — Потёмкин схватил ручки за запястья, чтобы убедиться в их реальности, и оглянулся. Точно! На него смотрела в ответ дорогая мордашка в чёрных очках со звёздочками, тихо хихикая.       — Проказник! — наигранно строго «смутился» Потёмкин. Леденцов отпустил его и позволил обернуться полностью. — С возвращением! — Потёмкин потянулся, чтобы обнять его, но Леденцов отстранился.       — Давай не при всех, — шепнул он, на пару секунд приблизившись к его уху. — Но я тоже очень-очень рад, правда.       — Почему ты не написал, что придёшь?       — Я… — Леденцов слегка опустил голову. — Спал. Вчера, представляешь, как из больницы пришёл — так до утра и проспал.       — Вот умничка! — Потёмкин весело взял его за руку и повёл к их парте. — А мы тебя, кстати, ждали! И в конце дня… тебя ждёт сюрприз!       …Весь день Леденцов еле сдерживал нетерпеливую улыбку и смущённо ловил на себе взгляды Потёмкина. В столовую их с одиннадцатыми повели к концу четвёртого урока, которой была физ-ра и на которой Леденцов остался сидеть в их кабинете; думал отсидеться, но Потёмкин его вызволил и уговорил идти со всеми. Тот повредничал для приличия, но всё же пошёл — правда, поел один только овощной супчик с хлебом. И, когда с завершением последнего урока Потёмкин снова потащил его в столовую, он немного недовольно протянул:       — Что, опять туда?       — Да, опять! — Потёмкин легонько щёлкнул его по носу. — Я ведь обещал тебе сюрприз? Идём!       Леденцов зашёл; всё пространство заливало ослепительным мартовским солнцем, и только самый краешек длинных столов укромно прятался в тени, недосягаемый для послеполуденных лучей. Сладко и мягко пахло выпечкой, которая ещё оставалась на прилавке после набегов голодных школьников. Не успел Леденцов сориентироваться, как из тени к нему выскочила Анка.       — Тоте! — она бесцеремонно обняла его, и он, сжавшись, нерешительно положил ладошки ей на плечи. — Тоте ист цурюк… — скартавила она что-то непонятное, но явно радостное. Леденцов присмотрелся: у краешка стола стояли также Шваб с Лихтштайнером.       — Готт зай данк, — привычно усмехнулся Шваб, — мы уж думали, что без тебя отмечать придётся!       — Ты садись, — жестом пригласил его за стол Лихтштайнер.       — Это и есть наш сюрприз! — Потёмкин выхватил Леденцова у Анки и — наконец-то — тоже крепко обнял его и подвёл к столу. — С днём рождения!       Маленький весёлый огонёк поднимался над свечкой в виде числа 17, воткнутой в аккуратненький многослойный медовик. Леденцов, будто неживой, присел на скамейку, с восхищением смотря на эту инсталляцию и поражаясь, как здорово сочетаются в ней два его любимых запаха — огня и мёда.       — Нужно загадать желание и задуть свечку, — пояснил Потёмкин, пристроившись рядом с ним.       Лицо Леденцова задёргалось, расплываясь в неловкой улыбке. Ничего на ум ему не шло — и он задул просто так, чем, тем не менее, вызвал восторг у немцев и Потёмкина. Они разрезали тортик на пять частей и попросили Леденцова попробовать первым, и он, честно, не удержался. Рассыпчатый бисквит перемежался густым, нежным кремом — настоящее наслаждение…       — Спасибо, — тихонечко кивнул он, всё ещё смущённо сжимая колени и примагничивая локти к рёбрам, а медовая сладость всё как будто хотела его расправить, утяжелить и успокоить.

***

      У Пионтковского был выходной, однако Регина всё равно зачем-то позвала его в кафешантан, и после уроков он отправился туда. Несмотря на солнечное сияние, отражавшееся во всех лужах и оконных стёклах и осветлявшее стволы и хвою дремучих елей Урманского леса, на душе было неспокойно. Пионтковский уже испытывал подобную «тревогу середины дня», когда всё вокруг подозрительно светлое и тихое, и явственнее всего это ощущалось в Капово. Он отмахнулся от неприятных воспоминаний, однако они слишком плотно вросли в него, чтобы так просто исчезнуть, — тем более, на крыльце кафешантана вдруг невесть откуда взялся Воланд, его чёрный кот. Лежал буханкой возле двери и позволял уходившим и заходившим посетителям себя гладить.       — Ты чего сбежал, — Пионтковский остановился около него и поднял на руки; шерсть была совсем холодная, но жёлтые глазки сверкали хитро, немного даже хищнически. Ладно, вроде бы в кафешантане не было прямого запрета на появление с животными; Пионтковский просто никогда не видел, чтобы кто-то с ними приходил.       — Саш! — позвала его выглянувшая на крыльцо Регина, кутаясь в складки громоздкого пиджака. — Пришёл уже? Давай заходи!       — А, это, да… — тот замешкался. — У меня тут просто кот… сбежал…       — Да ничего, его тоже бери! Пойдём! — Регина махнула рукой и скрылась внутри кафешантана; Пионтковский проследовал за ней. Не то чтобы она выглядела взволнованной — напротив, говорила задорно, улыбалась. Она повела его мимо раздевалки и подсобки, и Пионтковский понял уже, что сейчас они спустятся в подвальную комнату, где заседает Михал-Иваныч. На всякий случай он прижал Воланда сильнее — мало ли что этот демонюга решит сотворить с ним…       В комнате, однако, никого не оказалось. Лампа светила ярче, кожаные диваны и кресла пустовали, а на низком журнальном столике чёрного цвета стоял практичный металлический чайник и две небольших чашки, как с кафешантанской кухни.       — Хотела сначала вино, но потом подумала, что так ты хуже соображать будешь, — подмигнула Регина. — Ты присаживайся, — она стала разливать чай, и в воздух просочился ненавязчивый аромат цитрусов. Пионтковский, стараясь выглядеть непринуждённо и решительно, унял дрожь в ногах и широкими шагами прошёл к креслу.       — Ты Воланда-то выпусти, — неожиданно попросила Регина. — Мы ему сейчас остатки телятины скормим.       — А я когда-то рассказывал, что его зовут Воланд? — Пионтковский насторожился и теперь тем более не хотел пить чай и кормить чем-то Воланда; однако всё же отпустил его, и тот стал любопытно бродить по комнате.       — Он сам мне рассказал, — усмехнулась Регина и отхлебнула чай.       — Вы умеете разговаривать с котами? — с иронией спросил Пионтковский.       — Почти. Ну, с чертями — точно могу, — Регина переплела пальцы и опёрлась на них подбородком. — Чего ты так испуганно смотришь? Да, я что его, что тебя знаю ещё с Капово.       Пионтковский и не заметил момента, когда страх проступил через его глаза, а при упоминании Капово вовсе вздрогнул, сметая последние обрывочные лоскутки самоуверенного образа.       — Мне Дима много рассказывал. Третьяков, ты ведь помнишь его? — продолжала Регина, как будто наслаждаясь, что смогла напугать Пионтковского. Конечно! Как же такого чудика забыть…       — Мы с ним друзья, коллеги — почти как с тобой. Он тоже к чёртикам чувствителен, такой понятливый лапочка… — Регина блаженно прикрыла глаза. — И вот звонит мне это чудо и говорит: мы тут с бабулей семью одну приютили, а мальчик там по Капово ходит и жертвенники наши портит. Разве я могла не приехать и не вмешаться?       — Послушайте, — произнёс Пионтковский как можно более твёрдо, хотя даже связками ощущал, будто говорил не он, — эта история с Капово давно уже в прошлом. Я там сто лет уже не был и ни к каким жертвенникам не прикасаюсь…       — М, а ты помнишь, что Третьяков говорил тебе? «Мистический опыт просто так не отпускает»… Это любимая его фраза.       — Может, вы тогда знаете, как сделать так, чтобы отпустил? — Пионтковский нахмурился, и Регина сама на минуту, кажется, опешила от его вопроса, но быстро подсобралась и продолжила тем же беззаботным тоном:       — А разве тебе с ним так плохо живётся? Нет, я понимаю, тебе может быть страшно… Но мы лично считаем, что тьму из себя насильно выковыривать не надо — надо её использовать.       — Думаю, с меня достаточно того использования, что я работаю у вас уже незнамо сколько времени, — хмыкнул Пионтковский, решивший хотя бы внешне не поддаваться страху. — Интересно только, зачем вы меня взяли сюда, раз я так насолил вашему другу-коллеге Третьякову.       — Ну как тебе сказать… Ты нам… понравился? — Регина подняла на него изумлённо распахнутые глаза, и Пионтковский чуть не отодвинул кресло назад. — Не пугайся, не в этом смысле. Просто это не наши методы… Сначала мы приставили к тебе кота — ты ведь помнишь, что он ходил за тобой буквально по пятам? Подумали, что ты исправишься, но ты не исправился — тогда мы прогнали тебя ритуалом из того… пионерлагеря. И, когда ты покинул Капово, мы, в принципе, успокоились, но кота на всякий случай за тобой оставили. И он сам тебе понравился, правда?       Пионтковский глянул будто через Регину на Воланда, который царапал снизу диван. Вот это новости. Это не он следил за своим домашним животным, а оно за ним…       — Вижу, что понравился, — хихикнула Регина. — Иначе ты бы его себе не оставил… Так вот. Когда ты пришёл сюда, в кафешантан, мы насторожились сначала. У нас тут тоже, скажем так, сакральное место, где лучше пусть работают просто незнающие, чем люди с плохим мистическим опытом. И мы стали присматриваться… Помнишь, часы работы урезали тебе? Тогда ночью в лесу высокая активность чертей была, тебе с ними встречаться не особо надо было… Но ты же всё равно полез! В воинскую часть, помнишь?       — У вас везде тут, что ли, свои информаторы? — вздохнул Пионтковский.       — Просто мистические сущности очень любят сплетничать! — улыбнулась Регина и тут же посерьёзнела. — Особенно про тех, кто им может угрожать. Но нас, если честно, впечатлило. Как ты рисовал тут, как здания чуть ли не отвоёвывал… если б полиция тогда не нагрянула — кто знает… Понимаешь, мистические сущности очень не любят, когда в их места приходят посторонние. Они тогда так разозлились, что я предложила кафешантан перестроить. Снова; такое уже часто случалось, они громили его и десять, и двадцать, и тридцать лет назад… Но нам же надо как-то нормально существовать! Вот, соорудили баню для них. Вернее, ночью она для них.       Пионтковский машинально повернул голову примерно в то место, где над землёй стояла баня. В очередной раз подтвердив себе, что Регина завела его в какую-то преисподнюю…       — И всё-таки вы меня не выгнали, — по возможности без эмоций проговорил он. — Даже взяли строить эту чёртову баню.       — А почему нет? Ты мальчик способный и исполнительный.       — И вы не боялись, что я и в этот «жертвенник» нагажу?       — Саш, не надо казаться хуже, чем ты есть на самом деле, — Регина расправила руки и похрустела запястьями. — Михал-Иваныч просил тебя оставить. Помнишь, ты с ним говорил тогда? Перед Новым годом? Про Серафима говорил, то, сё… Он заключил из этого, что ты хороший малый.       — Разве я говорил, что его зовут Серафим?       — Ну, узнать и сопоставить это было проще простого. А ты знаешь, что он теперь в усадьбе живёт?       По спине Пионтковского пробежал холодок.       — Я… слышал только, что его видели… как бы в виде галлюцинации.       — Люди обычно так и определяют мистический опыт, но нет. Дело в том, что у него над могилой столько чертей скопилось… Он мог бы навредить другим обитателям и посетителям кладбища, поэтому мы решили найти ему место побезлюднее. Он сам усадьбу выбрал. Она ему нравится.       — Постойте, — помотал головой Пионтковский. — Вы хотите сказать, что вы выкопали его тело, оживили, спросили, где он хочет жить, и перевезли его туда?       — Я таких тонкостей не знаю, я же только коммуникатор. Но факт такой — теперь он там. Можешь навестить, если осмелишься, — Регина невинно улыбнулась, и Пионтковский уже почти даже разозлился на такое сумасбродство.       — Вы можете, блин, нормально объяснить? — сказал он резко, едва не ударив руками по столику. — Какие-то мистические сущности, жертвенники, коммуникаторы — я ничего не понимаю!       — Честно говоря, мы сами ограничены только тем, что знаем, — наигранно вздохнула Регина. — Но суть одна: есть места, которые охраняются чертями и мистическими сущностями, и там лучше не буянить и вести себя хорошо.       — И вы за этим меня позвали?! — чуть не вскрикнул Пионтковский, однако его прервало протяжное мяуканье Воланда.       — А, малыш учуял телятинку! — Регина бодро вскочила с кресла и засеменила на каблуках наверх, оставив Пионтковского наедине с вываленной на него информацией. Впрочем, ненадолго: вскоре она вернулась, положила мясо перед котом и снова села напротив, отпив едва горячий чай.       — Просто сейчас, Саш, намечается то же самое. Я слышала ваш разговор. Что к нам собираются прийти с типа внеплановым рейдом и разгромить тут всё. Надо не допустить этого, сечёшь? Раз наши противники перестали использовать цивилизованные методы, то, думаю, и мы можем расчехлить свои мистические.       — И причём тут я? — прикрыл глаза Пионтковский. — Мне нужно строго не приходить на смену восемнадцатого числа, чтобы ничего лишнего не натворить?       — Как раз наоборот, — Регина хитро прищурилась. — Ты нам очень можешь помочь, Саш. Мы ещё в Капово заметили… Слова «Верните пионера!» — это же ты написал? Он ведь правда вернулся. Я имею в виду, статуя, с которой ты разговаривал. Ожил и вернулся.       — Так это был он…       — Прогонял тебя он, да.       — Стойте, а потом? — Пионтковский подался вперёд: пока предоставлялась такая возможность прояснить всё случившееся, надо было её использовать. — Когда я приезжал… тоже говорил… но там мне скорее померещился мой одноклассник…       — Данечка-то? Это всё черти. У них, знаешь, забава такая — доставать образ из головы человека и примерять на себя. Жуткие театралы. Ещё и бьют прямо по самому больному, ужас, — Регина поёжилась. — Но иногда с ними можно договориться, и мы как раз думаем собрать их тут восемнадцатого. И… нам бы, знаешь, ещё одного гостя. И за его появление ответственен ты, — Пионтковский округлил глаза. — Да не пугайся! Это твой всадник, нарисованный в воинской части. Думаю, если мы вместе над ним поработаем, то он может ожить и здорово напугать наших противников.       — А… обязательно?       — Желательно бы.       — Слушайте, — Пионтковский нервно прикусил большой палец, — а вы сказали, что черти… могут вызывать галлюцинации. А можно сделать так, чтобы один человек этого всадника не видел?       — Думаю, можно. Мы с тобой ещё попробуем, — Регина откинулась на кресло, довольная сделкой. — А что за человек-то хоть?       — Да придёт там одна. Настя.       — Она тебе нравится? Так это будет даже лучше, если она увидит, как ты укрощаешь всадника!       — Ага, сочтёт меня либо наркоманом, либо сектантом.       — Ну, ладно, ладно, — засмеялась Регина. — В общем, мы на тебя рассчитываем, Саш! А за девочку свою не волнуйся, она не очень испугается.       …Пионтковскому надо было бы сразу после кафешантана идти домой, но на этот раз ему захотелось сделать круг через в/ч. Он не бывал тут, наверное, вечность — а она меж тем стояла всё та же, смотрела разинутыми пустыми окнами и пахла сыростью. На стенах всё так же скелетики в косынках собирали урожай, а механический всадник отсекал череп костлявому врагу в свете оранжевой луны. Что-то заставило Пионтковского задержаться возле них. В прошлой жизни никто особо не воспринимал всерьёз его рисунки — говорили, что пацан должен заниматься другими вещами. Спортом, борьбой, доказыванием своей крутости в барах и в отношениях с девчонками. Айназар часто выкидывал и жёг страницы его тетрадок, где ручкой на полях вырисовывались абстрактные узоры. Он запрятал это глубоко внутри себя — и получилось так, что именно Капово вернуло его к себе, пусть и слегка необычным способом. И теперь его рисунки даже могли стать кому-то полезны.       От этой мысли всё внутри приятно содрогнулось, и Пионтковский сам не понял, как назвать эту эмоцию. Вспомнил, что вроде как решил жить теперь без них, — но даже и без них выходило так, что он обязан был помочь кафешантану. Его участие в махаче было закономерным продолжением его самоотверженной работы здесь.       Он пробыл в воинской части ещё долго, потом бродил бесцельно по уже потемневшему лесу и домой вернулся поздно.       — Явился! — закричал с порога Айназар. — Ты где ходишь? Мать пришла уже давно, а у тебя же вроде сегодня выходной, разве нет?       — Пришлось заменить кое-кого, — сухо ответил Пионтковского, выпустив из рук Воланда, который тут же помчался на кухню.       — Мог бы предупредить, — устало отозвалась оттуда Светлана. — Вот, аж кот убежал тебя искать.       — Ну, можно считать, что мы нашли друг друга, — Пионтковский тоже прошёл на кухню и задержался у стены. — Эм… Тут, в общем, дело такое. Сейчас кафешантан будет пробовать по выходным работать и в ночь, так что в субботу-воскресенье задержусь.       Это была легенда, придуманная Региной: в субботу — махач, в воскресенье — празднование его удачного завершения.       — Какой задержишься? — возмутился Айназар. — Ты и так уже дома еле появляешься!       — Саш, а… — замешкалась Светлана. — Учёба как?       — А я в воскресенье не учусь, — ответил Пионтковский, и серые глаза его словно блеснули металлом.       — А там, небось, выпивку таскать будешь всем, да? — съязвил Айназар.       — Ага. Тебе не принесу, даже не проси.       — Да ты! — Айназар замахнулся на Пионтковского, но Светлана быстро вскочила и стала между ними.       — Не надо! Не надо бить ребёнка.       — Да ладно, — хмыкнул Пионтковский. — Ему всё равно делать больше нечего; он же не работает, в отличие от других.       — Да ты!.. Ты сам знаешь, какая у нас ситуация! Вот я в субботу приду в твой кафешантан, даже не сомневайся! И проверю! Как ты там работаешь! Будешь ещё отцу дерзить!       — Аюшка, не надо… — взмолилась Светлана.       — Да пусть приходит, если хочет. Если так же бесоёбить будет — мы его вышвырнем, и всё. Я спать, короче, — выпалил Пионтковский и направился в свою комнату. Воланд, сверкнув жёлтыми глазками, увязался следом за ним.

***

      Потёмкин был на седьмом небе от счастья: заветный подоконник в раздевалке пустовал, во рту ещё оставался вкус медовика, который вышел совершенно замечательным, немцы пригласили их на собрание кружка в конце четверти, а главное — Леденцов вернулся! Ну, вернее, прямо сейчас рядом его не было: он ещё должен был вернуться из туалета, и вот тогда уже они встанут у своего подоконника, наобнимаются вдоволь и пойдут домой вместе. Потёмкин каждый день ходил через дом Леденцова, заглядывал в его окошко и видел там только задёрнутую шторку — а сегодня он, как проводит Леденцова, увидит наконец, как это шторка откроется и он помашет ручкой на прощание! Или пригласит посидеть вместе дома: Янина ведь уже не будет возражать! Потёмкин, представив всё это, нетерпеливо зашкрябал ногтями по подоконнику. Что-то долго Леденцов возится — надо проверить!       Вопрос, будет ли Леденцов против, смутится ли, попросит ли выйти, перед Потёмкиным даже не стоял — он просто со всей своей навязчивостью и бесцеремонностью пошёл в туалет. Зона с писсуарами пустовала, и только одна кабинка была прикрыта (замков в лицейских туалетах не было, потому полностью закрыть дверь было невозможно).       — Сежка? — позвал он шёпотом: шёл по времени седьмой урок, и в школе стояла тишина. В ответ различил только перекатывающееся кряхтение. — Сежк, всё хорошо? Тебя не тошнит?       Он подошёл ближе к кабинке и, тоже совсем не прислушиваясь к совести, заглянул в щель. Леденцов, склонившийся над унитазом, резко обернулся.       — Сежка!       — Ты… с ума сошёл, что ли!.. — Леденцов попытался встать и замахнулся для удара, однако от слабости только упал на твёрдый кафельный пол.       — Сежка! — Потёмкин кинулся поднимать его. — Ты что, холодно ведь! Тебе плохо?       Очки Леденцова спали на кончик носа, волосы отчего-то растрепались, а в уголках губ скопилась слюна. Он только тяжело и прерывисто дышал и, нахмурившись, смотрел пристально на Потёмкина.       — Тебя в медпункт, может быть? — предложил тот и попытался взять его за руку. Тот одёрнул, но Потёмкин успел почувствовать на ней влажность и остатки слюны. Он ахнул: когда он искал, какое пищевое расстройство могло быть у Леденцова, он находил среди симптомов самоочищение. И успокоился тогда, дурак, потому что почти ни к какому расстройству Леденцов не подходил…       — Ты что, Сежка? — прикрикнул он строго, и Леденцов, отвернувшись, отполз к перегородке между кабинками. — Ты сам вызвал у себя рвоту? — тот молчал. — Зачем? Что, разве ты не заслуживаешь кусочка тортика на день рождения?       — Нет! — выпалил Леденцов так, будто отрыгнул это слово.       — Но я же так старался для тебя! Ингредиенты подбирал все самые хорошие, и, когда готовил, знаешь, как я думал и радовался, что ты попробуешь его и тоже обрадуешься! — голос Потёмкина зазвучал по-детски обиженно и жалостливо. — А ты… Мне вообще-то очень неприятно, когда так поступают с тем, над чем я старался!       Крик отскочил эхом от пустых стен и погрузил туалетную комнату в дискомфортную тишину. У Потёмкина аж онемела нижняя часть лица, и он усиленно хлопал ресницами, чтобы не заплакать. А вот Леденцов, сидевший неподвижно, закрыв лицо, через пару минут стал тихонечко ныть и всхлипывать. Это мгновенно разбередило сердце Потёмкина, и он подполз ближе и взял Леденцова за плечи.       — Сежка! Ну, что ты… Ну прости! Я не хотел… То есть… Я волнуюсь прежде всего за тебя! Чёрт с ним, с этим тортиком! Главное — что ты опять себя калечишь, и я не понимаю, почему и как я могу тебе помочь!       — Я не знаю… — проныл Леденцов. — Я запутался…       — В чём, звёздочкин? — Потёмкин вгляделся в его закрытое руками лицо, и тот, видимо, ощутив это, разомкнул немного пальцы, приоткрыв зелёный глаз. — Не плачь, не надо. Ты всё-всё-всё можешь рассказать мне, и мы что-нибудь придумаем.       — Просто… — Леденцов медленно опустил руки, и Потёмкин сразу взял его за ладошки. — Там ведь, в тортике… яйца, наверное, да? Масло? Сливочное, я имею в виду…       — Да. И яйца, и маслице. А что в этом плохого?       — Сейчас пост… Мне нельзя сейчас такое.       — М? — Потёмкин недоумённо заморгал. — Это… тот пост, что перед Пасхой?       — Угу. Самый строгий и важный, а я его нарушил. Ещё и тебя разозлил. А ссориться тоже нельзя…       — Сежка, — Потёмкин помассировал ему внутреннюю сторону ладоней большим пальцем. — А тебе точно поститься можно? Ты ведь ещё не восстановился, вес не набрал, я же вижу. Тебе и молочное, и мясное нужно обязательно.       — Нет, — Леденцов мотнул головой. — Я просто, понимаешь… понял. Мне там в больнице врач встретился, как раз гастроэнтеролог. Константин Станиславович. И он оказался самым настоящим праведником, и я, знаешь, понял прямо… ну, там, как жить мне, что делать.       — И это гастроэнтеролог посоветовал тебе отказаться почти от всего, видя, что ты истощён? — Потёмкин недоверчиво прищурился.       — Ну… Мне не только тело лечить нужно. А душу тоже. Это взаимосвязано всё, блин… Ну, я так хорошо, как он, не объясню. В общем, я понял. Я сразу взялся за очень тяжёлую пищу, поэтому и были вздутия, а надо есть понемногу, не допускать чревоугодия, и пост для меня как раз способ научиться этому.       — Да ты и так совсем мало кушаешь! — Потёмкин снова повысил голос, и Леденцов поморщился, сжав пальцы в кулачки.       — Не надо кричать… — жалобно проныл он. — Мне просто, понимаешь… мне и с тобой ссориться не хочется, но и от Бога отдаляться тоже. Поэтому я хочу, чтобы ты просто понял. Пасха шестнадцатого апреля. До этого дня я буду поститься.       — Сежка… — Потёмкин расстроенно вскинул бровки. — Ладно, прости. Я не разбираюсь в этом и не знаю, насколько это для тебя важно.       — Очень важно. Я, знаешь… правда чувствую, что у меня душа очищается. Это очень хорошее чувство. И… я как бы просто… в храмы не хожу ведь, а так я могу почувствовать, что я тоже среди верующих, что я тоже, как и они, пощусь. Мне это очень важно, правда.       — Ну, хорошо! — Потёмкин пересилил себя и смог слегка улыбнуться. — В конце концов, можно и постными продуктами питаться очень сытно и вкусно! Я тогда рецепты для тебя поищу какие-нибудь, хорошо? И буду тебе готовить!       — Угу, — Леденцов тоже немножко приподнял уголки губ, но этого хватило, чтобы что-то в его лице поменялось и засияло. — Спасибо. Я очень просто боялся, что ты не поймёшь и будешь меня отговаривать и ругаться.       — Ни в коем случае не буду! — заверил Потёмкин, сильнее сжав его ручки. Ему показалось, что в Леденцове проступило что-то новое — или то, что он уже видел в нём в Рождество? Какая-то тихая, скромная радость, таящаяся глубоко внутри него слабеньким огонёчком. Ему нужно было очень стараться, чтобы сохранить этот огонёчек, и Потёмкин, разумеется, не мог теперь не помочь ему в этом.

***

15 марта 2017

      С новой недели карантин сняли, а это значило, что снова возобновилась бесконечная беготня учеников по коридорам и заодно посиделки в учительской, тем более что поводов для обсуждения за глаза хватало. Лилия еле довела обществознание у 10А и помчала к коллегам: как раз ТФ на выходных ездила в ГГ и обещала принести купленные там фрукты в шоколаде — говорила, с чаем обалденно заходят.       — Ну что, как там ваш Кавелин? — с порога спросила у Лилии АС. Они с ИВ всегда появлялись в учительской первыми: им пройти-то до неё надо было пару шагов.       — Что поразительно, в основном молчал, — Лилия скорее поставила чайник.       — Как думаете это толковать? Как затишье перед бурей?       — Ой, не знаю, Ангелина Сергеевна… Темнят все что-то. Слухи вроде ходят, что он там чуть ли не штурмом собрался брать кафешантан… Но это, как мне кажется, что-то из области фантастики уже.       — А Даня ваш что? — спросила ИВ. — Он же там работает, неужели ничего не слышал?       — Он вроде вообще уходить оттуда собирался… — Лилия призадумалась, и тут в учительскую наконец влетела ТФ со своими сладостями.       — Узнала! — победно заявила она, пристраиваясь на диванчике и поправляя крупные бусы. — Услышала сейчас, как Николаич с татарином говорил… Ух! Похоже, нас ждёт ещё большее внимание полиции и министерства.       — А что там?! — АС резко подалась вперёд; ИВ, больше всех из присутствующих обеспокоенная школьной репутацией, тоже вся напряглась.       — Кавелин целый поход на кафешантан собирает! И татарин хочет его поддержать в этом.       — Нет, ну это вообще уже ни в какие ворота… — пробормотала ИВ.       — Вот! Говорят, что мочить он там, конечно, никого не будет, но так, силой припугнёт.       — Где он, интересно, возьмёт такую силу, — сказала Лилия. — Этот кафешантан нас с вами ещё переживёт; и даже мэр за него горой.       — Да сдался им этот кафешантан, господи, — ИВ закатила глаза. — Стоит себе и стоит, взяли тоже… Мы с ним вот Столярова с наркотиками прошляпили. Вот что бывает… когда на ерунду всякую отвлекаешься…       — Так там мама Шишиморовой бухтела вроде, что Ульяна с Игорем встречаются.       — Да, но она же не сказала проверить Игоря! Она сказала проверить именно кафешантан!       — Правда, Ир, чего ты разошлась-то, — недоумённо посмеялась АС.       — А то! Что мне как бы не всё равно, где я работаю. А на меня подружки из других школ уже косятся, что я продолжаю в этом лицее торчать. А куда я пойду? В первый — так там своих учителей навалом и конкуренция бешеная.       — Не, я тебя никуда не пущу, Ир. Но ты же помнишь, зачем нам это надо? Чтоб татарин ушёл…       — Да что вы, не понимаете? — ИВ поднялась с кресла. — С нас тоже теперь будут спрашивать, если он что натворит! Скажут: что это никто ничего не сделал… Так что вы как хотите, а моя совесть должна быть чиста!       Она тяжело, отпечатывая каблуки на линолеуме, покинула учительскую.       — Она что, к нему пошла, что ли? — АС обвела вопросительным взглядом коллег.       — Ой, такие страсти, — махнула рукой ТФ. — Давайте лучше о чём-нибудь более приятном поговорим…       ИВ меж тем спустилась и прошла вглубь первого этажа. Обычно она редко тут оказывалась: с блаженной Верочкой она никогда не дружила, с технологичкой тоже, да и в столовую почти не ходила, так как на пару с АС следила за фигурой. Дверь кабинета 10А была приоткрыта; ТН, похоже, корпел над какими-то бесконечными учительскими отчётами.       — Тафгиль Назарович! — позвала его ИВ, и он развернулся к ней, вылупив глаза.       — Ирина… Владимировна?       — Разрешите, — она зашла в кабинет и присела за центральную парту, у которой как раз один стул был немного сдвинут.       — Вам что от меня надо?       — Тафгиль Назарович, вы поступаете неверно. Вам надо бы унять Кавелина, а не поддерживать его безрассудство.       — А, вот оно что… — ТН несколько высокомерно покачал головой. — Что же, вы там уже меня по десятому кругу обсудили, вам наскучило и вы решили обсудить лично со мной?       — Зря иронизируете! Вы в очередной раз ставите лицей под удар, вам зачем это надо?       — С лицеем мы ничего делать не собираемся. Хотя у меня к нему претензий куда больше, чем к кафешантану.       — Тафгиль Назарович, я очень вас прошу, уймитесь! Сейчас не то время, неподходящее.       — Вам не угодишь! — вскинул руки ТН. — То я недостаточно внимателен к ученикам и не интересуюсь их жизнью, то, наоборот, слишком сильно лезу. Вы когда довольны-то будете?       — Слушайте, ты опытный педагог, вы хорошо знаете, что в этой ситуации надо переубедить Кавелина. Не бросать его, но и не идти с ним на откровенное преступление!       — Кавелин — упрямый человек; он, пока не попробует сам, не переубедится. Так что говорить с ним — только воздух сотрясать. А так с ним хотя бы пойдёт взрослый, который сможет его как раз уберечь от глупостей.       — Да делайте как знаете, Тафгиль Назарович, — ИВ резко встала из-за парты. — Но учтите, что вас и попереть из школы могут за такое, и никакие связи вам не помогут. Вы в курсе хоть, что мы теперь под колпаком у министерства? Сейчас вообще сидеть надо и не высовываться.       — Сидите, если считаете нужным, — пожал плечами ТН. — Я в своём случае считаю риск абсолютно оправданным и своё мнение менять не собираюсь.       — Вы с Кавелиным совершенно одинаковые, — бросила напоследок ИВ, громко хлопнув дверью.

***

18 марта 2017

      Небо давно уже догорело кроваво-красным закатом и покрылось мелкими звёздами. Кафешантан покинули последние посетители — компания буйных студентов, которых еле усадили на такси, и персонал тоже по большей части разошёлся. На первом этаже остались только четверо. Пионтковский, до этого неоднократно уже видевший пустой кафешантан после закрытия, в этот раз находился в каком-то особенном напряжении. Степан Григорьевич, считав это напряжение, устроился рядом и принялся всячески приободрять. Кропоткин сидел поодаль, как бы показывая, что присутствует тут не по своей воле и предаст при первой же возможности. Регина стояла у окна, выходившего к крыльцу, высматривая там поздних незваных гостей. Наконец она констатировала: «Идут» — и сказала им троим выйти из здания.       Они вышли на крыльцо, потом в сырую от талой воды траву. Как бóльшая часть снега сошла, так сразу стало как будто значительно темнее, только два фонарика — жёлтый над дверью и белый на столбе у автодороги — освещали пространство. Этого было достаточно, чтобы различить четыре фигуры, которые приближались к ним со стороны Урманки.       — Так, а четвёртый кто? — прищурился Степан. — Который рядом с этим вашим… Кавелиным.       — Это батя его, — ответил Кропоткин так пренебрежительно, будто вышвырнул слова в мусорку. — С ним аккуратнее, он мент.       — А, ну этого мы быстро нейтрализуем. Вы пока за угол зайдите, — Пионтковский с Кропоткиным спрятались, а Степан выдвинулся вперёд к гостям, перешедшим через автодорогу.       — К сожалению, мы уже закрыты, — усмехнулся он, — так что оказать вам должного гостеприимства не можем.       — Вызов поступил на ваше заведение, — Павел Григорич опередил остальных и бегло продемонстрировал удостоверение.       — Н-да? По какому поводу?       — Говорят, выпивка у вас тут некачественная. Что люди у вас после неё в весьма интересном состоянии сидят, почти что наркотическом.       — Эти люди просто не всегда знают, когда им надо остановиться, а выпивка у нас лучшая в городе.       — В таком случае дайте мне удостовериться в этом! — развёл руками Павел Григорич. — Раз у вас всё по закону, то вам и бояться нечего, верно?       — Так-то оно так… — Степан оглядел его пристально. — Боже, а зачем же вы к нам с автоматом? Можно было и обычным пистолетом обойтись.       — Остался с прошлого выезда, — тот прибрал автомат за спину.       — А вы всегда выезжаете такой разнородной компанией? С несовершеннолетними даже, да?       — Это… сын мой с девушкой, не обращайте внимания, — отмахнулся Павел Григорич, и Кропоткин, слышавший всё из засады, аж побагровел.       — А у меня есть разговор к вашему управляющему, — ТН тоже сделал шаг вперёд. — Я учитель одного из ваших несовершеннолетних работников.       — Что ж, — кивнул Степан, — если так надо, то проходите; а молодёжь, думаю, мы можем отпустить, им ведь до дома недалеко, так?       — Ген, идите домой, правда, — повернулся к ним Павел Григорич. — Мы тут всё мирно выведаем, я потом расскажу, что как. Ну, всё, — он похлопал Геннадия по плечу, и они вместе с ТН прошли за Степаном внутрь кафешантана.       — Н-да, я как-то по-другому представляла себе бандитскую осаду, — наигранно вздохнула Настя.       — Да, — кивнул Геннадий, но тотчас оживился. — Но какая разница, что этот хмырь нам сказал? Сейчас, если Назарыч вызволит там Михал-Иваныча… Нет, мы должны пойти, я должен в глаза этому ублюдку взглянуть! Пошли! — он схватил Настю за руку, однако у самого крыльца перед ними выскочили Пионтковский с Кропоткиным.       — А ну стоять! — Пионтковский поднялся на первую ступеньку и опёрся руками на перила.       — Ты с какого перепугу Настю своей девушкой называешь? — выпалил Кропоткин, и Настя, недовольно простонав, отвернулась.       — О, вы всё-таки тут, — Геннадий в предвкушении ухмыльнулся. — Пришли защищать своих хозяев?       — Мне похуй на них, но к тебе вопросов у меня лично много! Ты мне ещё за Крёкшино не ответил.       — Чего вспомнил…       — Зря смеёшься, Кавелин, — подхватил Пионтковский. — Ты нас правда, мягко сказать, конкретно так заебал. Пришёл такой весь, значит, интеллигент к челяди, а в итоге оказался не более чем подонком, который сдаёт всех направо и налево и слухи какие-то мутные пускает. Так что ты нам сейчас за всё ответишь. За все свои проёбы.       — А вы только и можете через силу всё решать, — подала голос Настя. — Вам мало того, что наш класс и так уже даунами считают?       — А ты, Настенька, будешь стоять и смотреть, как мужики разбираются, — Пионтковский глянул на неё исподлобья, и фонарик над входом образовал жуткую тень на его лице, подчеркнувшую лиловые круги под глазами. — А если попробуешь зайти в кафешантан — там везде камеры, которые быстро тебя сфоткают, и мы сольём, что ты по ночам по барам шатаешься.       — Ты больной, что ли?       — Насть, правда, не мешай, — огрызнулся Геннадий. — Я этих ублюдков не боюсь. Хотят — пусть нападают.       — Ну, ты сам напросился, — Пионтковский спустился со ступеньки, как вдруг раздался страшный грохот: дверь кафешантана распахнулась, и из-за неё, еле попадая ногами по ступеням и столкнув Пионтковского с дороги, выбежал Павел Григорич.       — Ген! Быстро! Там что-то с Соней! — завопил он, хватая Геннадия за руки. Тот растерялся, ухватился за ремень автомата, висевшего на плече отца, подался за ним, но поскользнулся и упал. Автомат слетел, а Павел Григорич, словно не заметив этого, побежал дальше в лес, к Урманке.       — Что за… — Геннадия оглушила боль в копчике, и прежде чем он понял, что в руки ему досталось настоящее оружие, автомат у него выхватил Пионтковский.       — Вот это подгон, спасибо!       — Пионт, блять! Ты точно больной! — Настя сорвалась с места и погналась за ним, и он увёл её за угол кафешантана.       — Вставай давай, — навис над Геннадием Кропоткин. — Мне интересно драться, а не избивать тебя.       Тот сквозь боль поднялся. Вот же чёрт. Самые ужасные его ожидания оправдались: кафешайтаны решили довести всю семью Кавелиных, и это был только вопрос времени, когда они доберутся до Сони. Что они с ней сделали? Похитили? Убили? Не помня себя, Геннадий, точно зверь, накинулся на Кропоткина, просто потому что тот стоял ближе всего. Этот недопионер как раз очень любит красный цвет — так что ему явно понравится, когда вся его рожа окажется измазана кровью!       — Пионтковский! — продолжала кричать Настя, которой вроде как удалось вцепиться в корпус автомата, но Пионтковский пересиливал её и тянул его на себя. — Тебе зачем калаш вообще, положи немедленно!       — Было бы кого слушаться, — надменно фыркнул тот.       — Ты точно сходишь с ума! Каким бы Кавелин ни был, пиздить его, да ещё и вдвоём против одного — это…       — А как ещё жить, Настенька? Ты знаешь, как далеко может человек зайти, защищая то, что ему дорого?       — Тебе дорога эта рыгаловка, что ли? Господи! Закроют эту — откроют другую; ты без работы не останешься, если только тебя в психушку не упекут! — Настя резко одёрнула автомат на себя, прислонившись к стене кафешантана.       — Какие ужасные слова, — раздался сверху наигранно расстроенный женский голос. Настя остановилась и задрала голову: окно над ней противно скрипнуло.       — Красный цвет волос шёл тебе больше, — из окна высунулась Регина и отправила прямо на Настю тонкую бордово-чёрную бутылку. Острая рассыпчатая боль пронзила голову; струйки терпкого вина полились по лицу, устремляясь дальше к куртке.       — Что, бля… — от неожиданности она растерялась, разомкнула руки, и Пионтковский с лёгкостью отобрал автомат и умчался с ним в сторону леса.       Голова страшно загудела. Настя сделала шаг и, попав сапогом в груду бутылочных осколков, обессиленно сползла вниз по стене. Окно захлопнулось, словно ударив её ещё раз. И так стало противно от своей беспомощности. Нос забивался винным ароматом, смешанным с холодным талым снегом, и Настя чувствовала, будто прирастает ногами к земле, укореняясь в своей слабости. Зачем она вообще сюда полезла?..       — Настя! — послышался приближавшийся голос Кропоткина, и она, повернув слегка голову, различила его огромную фигуру, запыхавшуюся, мчавшую к ней со всех ног.       — Да идите вы все к чёрту! — завопила она.       — Настя, я… Что они с тобой сделали, Насть? Это кровь? — Кропоткин подбежал ближе и в паре шагов от Насти угодил ногой в зыбкую проталину, провалившись по середину голени. — Да блин, — он замешкался, доставая ногу, как вдруг вся земля задрожала и стала будто падать внутрь себя, заполняя пустоты сверху талой кровью.       — Дань? — Настя подалась к нему, но и её ноги размыло подступившим багряным потоком. Они стремительно теряли опору под собой, проваливаясь в этот адский паводок, что мокрым холодом сковывал движения. А со стороны леса раздалось жуткое металлическое грохотание.       …ТН не заметил, как Павел Григорич покинул кафешантан. Видел только, что его подвели к телефону, висевшему у входа, и услышанное так перекосило его, что он рванул прочь — видимо, случился вызов посерьёзнее. В любом случае он старался сохранять спокойствие. Его провели через пустые столы к концу зала, где восседал на диване Михал-Иваныч в своём торжественном облачении в виде глянцевого костюма и тяжёлого перстня с изумрудом на указательном пальце. Он невозмутимо курил и, увидев ТН, привстал.       — Кудесников, Михал-Иваныч, — обстоятельно произнёс он и пожал ТН руку.       — Шамов Тафгиль Назарович, — представился тот, и они сели. — Я учитель одного из ваших работников, и мне кажется, что на вас тоже лежит ответственность за то, что с ним происходит.       — А что происходит? — ухмыльнулся Михал-Иваныч. — Он сам напортачил. А то, что он пострадал немного — так это не мы. Это друзья наши. Из леса.       — Простите? — ТН непонимающе прищурился.       — Игорь Столяров, вы же о нём пришли узнать? Никто не заставлял его торговать наркотой, тем более я. Он сам стал в лесу гадить; видимо, мало оказалось парню денег, которые мы платили ему. А побили его не мы. Это лес ответил ему за то, что он в нём вытворял.       — Спасибо за разъяснение, но я по другому поводу. По поводу Пионтковского.       — А что Пионтковский? Золотой парень. Мы его тут, честно признаться, обожаем.       — Я как учитель знаком с его матерью. И ей… она выглядит так, будто ей явно кто-то угрожает. Она просит меня не вмешиваться, но неужели я не замечаю, что с Сашей что-то не так? Он выглядит, будто…       — Будто им управляют? — перебил Михал-Иваныч. — Бросьте. Этот ваш активист — Кавелин, кажется? — пацан вроде смышлёный, но уж очень любит искать связи там, где их нет. Так может и весь мир связать сетью своих подозрений… — он глянул загадочно, опустив догоревшую сигарету в чёрную пепельницу. — Поэтично вышло. Но мир на самом деле тесен, и мы поможем вам в нём сориентироваться. Посмотрите в окно.       — Зачем?       — Посмотрите-посмотрите.       ТН встал и подошёл к окну, на всякий случай озираясь назад, но Михал-Иваныч преспокойно продолжил сидеть. От желтоватого света внутри кафешантана стекло бликовало и не давало ничего рассмотреть; Степан, стоявший у раздевалки, похоже, просёк это, и ловким движением вырубил в зале свет.       ТН замер в ожидании, и, когда тьма рассеялась, по телу его пробежал холод. За окном стоял всё тот же Урманский лес, но еловые стволы его утопали в разлившейся реке кровавого цвета. Из воды беспомощно тянулись руками двое — женщина с густыми чёрными бровями и маленький мальчуган.       — Алия, — прошептал ТН. — Ильнар… Алия! Ильнар!..       …Геннадий явно переоценил свои силы: хоть он и был лучше сложен физически, шансов против огромного Кропоткина не имел никаких. Тот быстро повалил его обратно в снег, они поцапались, Кропоткин дал ему по носу и скоро убежал, услышав крик Насти. Геннадий не знал, специально ли она его отвлекла, но если специально — значит, она оказалась гораздо более сышлёной: не стала играть во всесильную бой-бабу и использовала сполна образ беспомощной дурочки. Ладно, чёрт с Настей! Геннадий всё же сумел подняться снова — и надо было дойти наконец до кафешантана, путь был свободен. Он зашагал почти даже бодро, но его остановил странный звук — как будто железные пластины бряцали друг о друга. Наверное, такой звук раздавался на средневековых сражениях, когда всадники гремели громоздкими доспехами и кольчугами. Геннадий инстинктивно обернулся и обомлел: к нему действительно направлялся всадник, но это был явно не человек. Круглая белая голова, словно сделанная из сваренных вместе гнутых металлических пластин, болталась на пружинной шее и сверкала оранжевыми миндалевидными глазами, точно внутрь были вставлены две лампочки. За тугую кожаную сбрую он держал такого же неживого коня с гривой из оранжевых проводов.       — Вот это да… — Геннадий чуть забылся и засмотрелся на всадника даже с некоторым восхищением, как тот вдруг разогнался и сшиб его с ног.       — Падла! — Геннадий тут же переменился в лице и встал пробовать подняться снова. Однако всадник уже плотно кружил возле крыльца кафешантана, блокируя ему путь и грозя мечом, походившим больше на длинный кулинарный нож. — Ещё один охранник, да? Кто тебя смастерил-то, какой такой человек с больной фантазией? Кто тобой управляет?       — С больной фантазией, говоришь? — из-за всадника вдруг показался Пионтковский, прошёл снова на лестницу кафешантана и направил автомат вперёд. — Твоя вообще выдаёт какие-то хитровыебанные заговоры.       — Да, и я докажу их, — Геннадий привстал и тут же получил копытом неживого коня по голове; тело пронзил разряд электрического тока. Он вновь повалился на землю — да что же такое! До крыльца кафешантана всего несколько метров, а он так и не может их преодолеть…       — Пионтковский! — раздался мужской голос со стороны, и тот, всё ещё держа автомат направленным на Геннадия, нехотя перевёл взгляд и слегка вздрогнул. Со стороны леса его звал Айназар. Точно он — его сухое лицо, короткая стрижка, старая замызганная куртка. Но он никогда не назвал бы своего сына по фамилии матери!..       — Что, бать, всё же пришёл? — съязвил Пионтковский. — Тоже хочешь, чтоб тебя затоптал мой всадник? Или… — дуло резко перенаправилось на Айназара, и Пионтковский мгновенно всё вспомнил. Как учился стрелять, чтобы убить его. Как его руки испугались и покрылись плёнкой. Но теперь их трепала только обыкновенная весенняя сухость, и момент казался слишком подходящим. Пионтковский сошёл с крыльца и, не опуская автомата, стал приближаться к Айназару.       — Саш, что с тобой?       Фонарь затрещал, мигнул — и на месте Айназара показался ТН. Пионтковский остановился. Что-то из этого точно было проделкой чертей — но что именно? Он видел Айназара вместо ТН или ТН вместо Айназара? А, впрочем, он одинаково ненавидел обоих. Оба ни с того ни с сего ворвались в его жизнь, стали наводить там свой порядок… Они одинаковые, поэтому какая разница!       — Пионт, ты охренел совсем, что ли? — раздался впереди голос Насти. Пионтковский отвлёкся: она сидела в траве вместе с Кропоткиным, вся перепачканная чем-то багряным — вином? кровью? эксклюзивным купажем из 50% мерло и 50% гемоглобина? Очень в духе кафешантана. Но Пионтковский и от её слов отступать не решился. Он словно впустил окружавшую их тьму внутрь себя: фонарь мигал, и он видел перед собою то Айназара, то ТН, и практически уже принял, что в эту кровавую ночь уподобится отцу и станет убийцей — как руки вдруг предательски задрожали. Что-то надломилось в идеальном роботизированном механизме, и сигнал от мозга перестал столь совершенно передаваться конечностям. Он держал онемевший палец на курке, оттягивая момент выстрела. Дерьмо! Он всё-таки не мог решиться! Разозлившись на всё на свете, он вцепился в автомат сильнее, перевернул его в руках и, подбежав к человеку перед собой, с размаху ударил его по голове прикладом.       — Ты дебил! Надо скорую вызвать! — слова Насти продолжали пробиваться сквозь пелену отчаяния и безумия. — Чёрт, связи нет… Кропоткин! Кропоткин, ты оглох, что ли? В кафешантане есть телефон?       — Есть… вроде… — промямлил Кропоткин, обмякая в траве.       — Вечно от вас ничего не дождёшься, — Настя сорвалась с места и, спотыкаясь, побежала как можно быстрее к крыльцу кафешантана. Всадника она по просьбе Пионтковского не видела — и сумела беспрепятственно зайти. — Где у вас телефон? Нужно скорую… — она ворвалась в избушку и застыла на пороге. Зал впереди был погружён во тьму, только центральная лампа горела отвратительным жёлтым светом, напоминавшим мочу. За центральным столом восседали трое хозяев — Регина, Михал-Иваныч и Степан, и все смотрели на Настю с хищническим блеском в глазах. Слева сидела женщина с облезшим лицом, из глазниц которой чуть ли не выкатывались шарики глаз, а с облысевшей головы свисала пара прядей рыжих волос. Остальные столики были заняты скелетами людей, козлов, птиц с налипшими на их кости кусками мяса, перьями, сухими листьями, и все они, как по команде, с жутким скрипом развернули свои хрустящие шеи в сторону Насти. Та почувствовала, как ноги её подкосились и онемели.       — Что такое, деточка? — непринуждённо спросила Регина, склонив голову. — Ты, кажется, звонить собиралась? Пожалуйста, телефон за тобой.       Голова дурела от царившего здесь плотного смрада из хмеля, рыбы и разложения, но Настя из последних сил, не отрывая глаз от адского сборища, нашла на стене телефон и прокрутила колёсико: ноль, три. Бесполезно. Даже гудки не пошли — одно кромешное молчание.       — Кажется, пора, — Михал-Иваныч вдруг поднялся, и Настя впечаталась спиной в деревянную стену, словно стараясь слиться с ней. Все гости загремели костями и стали покидать кафешантан. Последней выходила Регина, и она обратилась к Насте:       — Что, деточка, хочешь посмотреть? Тогда пойдём.       Настя вырвалась наружу — хотя бы чтобы не чувствовать этой удушающей вони. Земля снаружи, кажется, стала ещё более топкой, из неё сочилась вода, словно из гноящейся раны. Михал-Иваныч ловко взлетел на балкон кафешантана и встал, опёршись на деревянные перила.       — Кажется, пришло время мне прощаться с вами до следующей оранжевой луны! — громогласно объявил он, и все, точно по команде, замерли. Всадник слез с Геннадия, и тот немного приподнялся. — В этом году было… весело. Надеюсь, вы убедились, что, пока я жив, никто не посмеет посягнуть на наш кафешантан. Дайте мне нож!       — Саш, попробуй, — Регина подошла к оцепеневшему Пионтковскому и аккуратно достала автомат из его рук. — Твой ножик нам сейчас очень пригодится.       Тот медленно зашагал к всаднику. Механическое тело его скрипнуло, и он вручил свой короткий меч тому, кто его нарисовал.       — Просто подбрось! — подсказала Регина. Пионтковский подкинул нож наверх — и тот словно притянулся к руке Михал-Иваныча.       — Что ж, до встречи! До оранжевой луны! — заявил он и вонзил нож себе в правый бок. Лезвие продвинулось глубже и прошло поперёк до середины туловища. Рука Михал-Иваныча залезла в образовавшийся разрез и с хлюпающим звуком извлекла оттуда печень — неестественно большую, сырую, пульсирующую, точно живущую своей отдельной жизнью. Скелеты и облезлая женщина замерли в предвкушении и, когда Михал-Иваныч бросил печень вниз, кинулись раздирать её.       — Так пропиталась пивом! — довольно закричала женщина. — Всё как я люблю!       Первой очнулась Настя. Сперва она бросилась к ТН: тот сидел на коленях, держась за кровящий висок.       — Тафгиль Назарович, нам надо уходить отсюда, скорее!       — Да, — тот встал и, пошатнувшись, направился к Кропоткину. Настя проскользнула к Геннадию.       — Чего лежишь, идиот! — она пихнула его ногой.       — Это что за херь?       — Как будто я знаю, блин! Надо ноги делать!       Геннадий встал и поплёлся в обратном от кафешантана направлении.       — Стой, эта сука автомат умыкнула…       — Хер с ним, с автоматом! Пошли!       Они стали продираться через топкую землю костлявые кустарники к автодороге. Скоро их нагнал Кропоткин. ТН задержался и снова окликнул Пионтковского.       — Саша!       Тот на миг обернулся с пустым взглядом и демонстративно зашагал вверх по ступенькам крыльца.       — Тафгиль Назарович! Идёмте! — завопила Настя. — Пусть он остаётся!       Они вчетвером добрались наконец до дороги; странно, как будто раньше она была ближе. Стояла уже глубокая ночь, и никто не пересекал её, как вдруг издалека послышался шум мотора, и на обочину свернул минивэн.       — Залезайте! — из окна у переднего пассажирского сидения выглянул Марат. — Сейчас развезём всех!