#44 = четвёртая четверть

3 апреля 2017

      Теперь Ульяна была совершенно не против того, чтобы родители подвезли её до школы. Сперва они сделали крюк к автовокзалу, где высадили Катерину у гостиницы, а потом помчали в школу. Отец Ульяны сменил на посту ночного охранника, а сама она побежала в раздевалку, с насмешкой взирая на чужую обувь, измазанную в грязном снегу. А какая-то девчонка держалась за нижнюю заднюю часть куртки и жаловалась, что поскользнулась по дороге…       Ульяна быстро переоделась и направилась к кабинету алгебры. Мысленно она давно была уже не здесь, и её не тревожили ни косые взгляды, ни сплетни, высказываемые шёпотом в углах коридоров, ни вечное одиночество, которое сопровождало её теперь. Это было гордое одиночество: все её одноклассники и одношкольники, не обделённые высоким самомнением, в итоге оставались гнить в Яндске, а она, сперва забитая и тихая отличница, переезжала в Москву. Ей стала наконец понятна её ошибка: она посчитала свой ум помехой, чем-то, чего стоит стыдиться, что мешает ей жить обычную жизнь и заводить обычных друзей. Конечно, неудивительно, что такие мысли посетили её, когда она несколько лет подряд видела, как все друг с другом гуляют, ходят в кино, веселятся, а к ней обращаются лишь за домашкой. Тогда Ульяна решила попробовать «упростить» себя: согласиться на посиделки за гаражами с Игорем, побеги с уроков, «обычные» отношения, где Игорь вызывался полностью её обеспечивать, а на деле — держал в узде. Образно — решила попробовать дешёвые крабовые палочки, когда всю жизнь питалась устрицами. И она ведь убеждала себя, что они пришлись ей по вкусу! Но, наверное, через этот этап нужно было пройти, чтобы у неё открылись глаза. Милана тоже рассказывала, что у неё была глупая влюблённость в одношкольника, из-за которой у неё начались проблемы с принятием своей внешности и голодовки. Но вскоре и ей, и потом Ульяне стало ясно: другие просто завидуют. Милане завидовали, потому что она даже в неидеальном телосложении могла быть весёлой и свободной — и поэтому подкалывали за лишний вес, избегали дружбы и отношений с ней. А окружению Ульяны не давал покоя её ум, её поразительная способность разбираться в любом предмете, и оно из зависти перевернуло всё с ног на голову и сделало это «недостатком». Будь оно на одном интеллектуальном уровне с Ульяной — оно бы так не сделало. И теперь она была уверена, что в другом месте сможет найти близких по духу людей, которые не станут стыдить её просто за то, что она умная. Устрицы нравятся не всем, но распробовать их могут только ценители — в этом и суть.       — У нашей винишко-тян появился кортеж? — съязвила Мила, едва завидев Ульяну в дверях. Та невозмутимо прошла к своей парте, поправила каре со свекольным оттенком и хмыкнула в ответ:       — Уж лучше так, чем быть пивнушкой-тян.       — Ты это о чём? — Мила сразу нахмурилась; она свои волосы стала отращивать и собирать в хвост, отчего крупный нос выдавался вперёд и делал её похожей на злую старую ведьму.       — О фотках твоих, где ты со своим хахалем проводишь время в низменных развлечениях за просмотром футбольного матча под банку пива в каком-то спортбаре.       — Ну проводим, и что с того? Я просто стараюсь поддерживать увлечения своего молодого человека.       — Да, конечно, тебе точно искренне нравится смотреть, как двадцать потных мужиков бегают по полю.       — Двадцать три, ты забыла вратарей и судью, — гордо поправила Мила и отвернулась; в класс меж тем зашла Еля. — О, Ель! Слушай, мне нужно срочно кому-то рассказать…       — Блин, ну можно не сейчас? — та взглянула на неё умоляющими глазками и виновато простонала. — У меня такая запара…       — А что такое?       — Да папа решил записаться в программисты, и мне надо сейчас везде почту менять, чтобы они мои стримы не нашли.       — Понятно, — вздохнула Мила и скучающе осмотрела класс. Все подтягивались как-то вяло: до неё сюда пришли только Геннадий, Пионтковский и Потёмкин. Она собралась совсем уже расстроиться и прилечь на парту, как вдруг в дверях показалась Настя — с обновлёнными бордовыми волосами, ну, и с Кропоткиным.       — О, Насть, снова на коммунистическую тематику потянуло?       — Нет, — Настя спокойно пожала плечами, и они с Кропоткиным разошлись у первой парты.       — М-м. А я-то уж решила, что ты и ружьё своё заполняешь только красными шариками.       — Какой-то очень сложный прикол, — отозвался со своего места Геннадий.       — А ты что, не знал? Настюха у нас в пейнтбол играет, так что может тебе морду раскрасить в прямом смысле.       — Всё-таки я был прав насчёт низкого качества здешних девушек, — Геннадий довольно прищурился.       — Тебя забыла спросить, — развернулась к нему Настя.       — Да не, всё верно, — подхватила Мила. — Вот, Насть, ты от кого защищаться-то хочешь? Я в жизни не поверю, что тебе реально в кайф из этой перделки стрелять.       — Ну, блин, ты же тоже в спортшколу ходишь, — Настя догадалась уже, что Мила, скорее всего, увидела их тренировку в «Коннице», когда пришла на занятия верховой ездой.       — Так я на коняшках катаюсь, это вполне безвредно. Ухаживаешь там за ними, лапочками, и форму на соревы красивую надеваешь, пиджак с лосинами, а не эти бесформенные костюмы на случай ядерной войны.       — Ты сама всю жизнь в таком ходила, — ляпнула Настя, хотя продолжать разговор ей явно не хотелось.       — Ну, так люди ведь, наверное, меняются. И я пришла к выводу, что мне всю эту пацанскую дрянь надо оставить в прошлом; это в семь лет тебе интересно с пацанами покрышки жечь, а вот в семнадцать это как-то уже не катит.       — Конечно, — ухмыльнувшись, вздохнула Настя, — в семнадцать становится интереснее кататься на дорогих тачках и ходить по барам за счёт мужика.       — А ты не завидуй. Сама не можешь себе найти, вот и бесишься. И ударяешься в какую-то хуйню.       — Я в этом всём вообще не нуждаюсь.       Мила, вероятно, приготовила ещё какую-то язвительную реплику в ответ, вот только в кабинете уже появилась Галина Семёновна, при которой вести подобные разговоры было как-то неприлично. Хотя сама ГС театрально схватилась за сердце и запричитала:       — Господи, Насть… ну я-то надеялась, ты с себя смоешь, а ты — наоборот…       Вслед за ней просеменил Леденцов и, тяпнув Потёмкина за плечо, попросил выйти с ним.

***

      Потёмкин отметил, что Леденцов выглядел хорошо и довольно свежо: глазки ясные, не заспанные, волосы аккуратно покрашены заново в нежно-голубой, а на губах застыла кроткая благодарная улыбка. Он завёл его в пустой туалет и, отвернувшись к окну, за которым низкие лучи солнца играли в стеклоблоках котельной, оставил на подоконнике очки.       — Се-е-ежка! — Потёмкин весело потрепал его за плечи.       — Знаешь, что у меня есть? — тот хитро поджал нижние веки, словно ребёнок, которому не терпелось показать родителю свой новый рисунок или игрушку. Покопавшись в кармане брюк, он извлёк золотой крестик на цепочке, сверкнувший на солнце яркой искоркой.       — Крестик? — Потёмкин посмотрел сперва с восторгом, однако в памяти тут же проявился тот, старый крестик, который ему отдавали на хранение…       — Это мне Константин Станиславович подарил, — с гордостью произнёс Леденцов, и улыбка Потёмкина совсем растаяла.       — Константин… Станиславович? — повторил он медленно, словно пытаясь найти в этом какой-то повод для радости.       — Тебе не нравится? — Леденцов обернулся, насторожившись, видимо, отсутствием привычной улыбки.       — Почему же… красивый.       — Красивый и освящённый. Из настоящего храма.       — Сежка, — Потёмкин потупил взгляд, не уверенный, стоит ли напоминать о прошлом крестике или нет, — но ведь… Ты не помнишь? Я… я вроде обещал подарить тебе новый. Год назад.       — Который ты потерял? — спросил Леденцов незлобно, однако Потёмкина это больно кольнуло: да, это он его потерял, и из-за этого он сейчас стоял в смятении. — Ну… не расстраивайся. Ты мне тоже потом что-нибудь подаришь.       — Да, конечно, — через силу кивнул Потёмкин. — Прости.       — Ты не виноват. Я, знаешь, вспомнил вот вообще… — Леденцов задрал глаза вверх. — Ты же в марте его потерял, да?       — Ага. Прямо совсем за чуть-чуть до твоего возвращения.       — Ну, такое бывает. Во время мартовского плача принимаются жертвы, поэтому у людей часто всякое теряется.       — Хочешь сказать, его забрали мистические сущности?       — Скорее всего. Особенно если ты его потом никак не мог найти. Мы раньше в марте вообще вещи из рук выпустить боялись… — взгляд Леденцова стал тоскливым, и он перевёл его на крестик в надежде извлечь из него крупицу радости.       — Прости, Сежк. Я… не досмотрел.       — Ну не надо грустить! — Леденцов встряхнул руками, и золотая искорка снова мелькнула в воздухе. — Я очень рад и тогда, когда ты мне что-то даришь, и когда Константин Станиславович дарит… Знаешь что? Помоги мне его надеть.       — Хорошо, Сежка, — Потёмкин легонько улыбнулся и забрал крестик из его руки. Совершенно обыкновенный, подумал он. Леденцов повернулся к нему спиной и немножко прибрал волосы с шеи, хотя они были не такие длинные, чтобы сильно помешать. Потёмкин разомкнул застёжку и обвил золотую цепочку вокруг шеи Леденцова, невольно засмотревшись на выпирающие из-за воротника первые позвонки, как вдруг заметил справа от них какое-то багряное пятно.       — Сежка, — он быстро застегнул и отпустил цепочку; Леденцов одёрнул воротник повыше. — А что это у тебя там? Синяк? Ты упал?       — Нет ничего, — Леденцов спрятал крестик под рубашку, настойчиво глядя в окно, не оборачиваясь к Потёмкину — точно что-то скрывал.       — Сежка, я всё увидел, — произнёс тот строго. — Что случилось? Это опять приступ у тебя был?       — Нет.       — А что тогда? — Леденцов замолк, и Потёмкин легонько приобнял его сзади, прислонившись носиком к его виску, от которого ещё пахло краской и молочным шампунем. — Сежк, я не буду тебя ругать. Ты можешь рассказать мне всё, как было, и мы что-нибудь придумаем.       — Ну… — плечи Леденцова напряглись и сжались. — Это Константин Станиславович.       Потёмкину на миг показалось, что у него остановилось сердце. Серьёзно? Это вот этот самый Мацукин, что водил Леденцова в храмы и дарил крестики, посмел поднять на него руку?! На это хрупкое беззащитное создание?! Он видел его напуганные ввалившиеся глаза, слышал хруст его слабых косточек — и всё равно посмел ударить?!       — Он… так надо было, правда, — продолжил Леденцов весьма уверенным тоном. — Там просто, понимаешь… Он сказал, что мне не надо краситься, что это я так порчу Божье творение. И я даже заказал себе краску другую, каштановую, но… — он замахал ручками, словно вертя с разных сторон свою будущую речь и примеряя, с какой начать. — Я просто как делаю… У меня всегда есть один комплект в запасе. Я, как покрашусь, сразу заказываю новый. Голубой. А каштановая мне ещё долго идти будет. И вот я что-то смотрел… То ли меня корни взбесили, то ли просто по привычке… Ну, короче, я покрасился снова. И потом пришёл к Константину Станиславовичу, и он меня наказал. Так что я понёс заслуженное наказание.       — Да ты что, Сежка? — Потёмкин обнял его крепче; взглянуть на него он не решался, так как чувствовал, что сам сейчас заплачет и что глаза его уже начали слезиться, и он изо всех сил старался, чтобы слёзы не проникли в голос. — Какое… какое наказание? За что? У тебя очень красивые волосики, и цвет у тебя получается очень красивый.       — Цвет, может, и красивый, но он не там, где надо, — Леденцов расстроенно пожал плечами. — Бог сделал так, что волосы у меня каштановые. А я Его расстраиваю. Поэтому я и пошёл… чтобы наказание принять.       — Ты специально пошёл к Константину Станиславовичу, чтобы он тебя избил?! — не удержался Потёмкин и повысил голос; Леденцов поднёс ладони к ушам.       — Ну, не кричи, не надо… Говорю же, так надо было. Ну… тебя в детстве не шлёпали, что ли, ни разу? Сам говорил, что тебя бабушка шлёпала.       — Сежк, это совершенно разные вещи! Бабушка меня шлёпала легонько совсем, у меня там всё мягкое, я почти не чувствовал. А у тебя целая гематома! Чем он тебя бил?       — Да я не разобрал, палкой какой-то.       — Палкой… — повторил Потёмкин, глубоко вдохнув, дабы сдержать слёзы.       — Не переживай ты так, — Леденцов задвигал плечами, и Потёмкин подотпустил его, чтобы он развернулся к нему лицом, и положил ладошку прямо на место удара. — Мне правда нужно было это наказание, — Леденцов обхватил его за живот и уткнулся носом в мягкое плечо. — Он говорил, что в обители именно так с бесами борются. А у меня их знаешь сколько? Немерено…       — Всегда должны быть другие способы, — выдохнул Потёмкин, успокоившись немного, что хотя бы сейчас он крепко-крепко держал Леденцова подле себя и с ним точно не могло произойти ничего страшного.       — Ну, это я просто сознательно согрешил. А так он меня не бил никогда. Мы и по-другому боремся…       — Как?       — Молитвой. Или он учит меня долго на ногах стоять, чтоб я мог службу посещать. Поклоны учит делать. Он не хочет мне плохого, правда, — протянул Леденцов жалобно. — Я с его помощью веру познаю.       — Ну, хорошо, Сежка, — Потёмкин погладил его по голове. — Если тебе это правда нужно, познавай.       — Он меня возьмёт обитель посмотреть! — Потёмкин не видел, но по тону понял, что Леденцов улыбнулся. — На пару денёчков, правда, но хоть так. Там, знаешь, такое место… Идеал христианской жизни.       — Правда? А это когда будет?       — Десятого мая он поедет. И меня возьмёт со мной.       — Сежк, посмотри на меня, пожалуйста, — Потёмкин разомкнул руки, и Леденцов поднял на него восторженный взгляд. Как же тяжело было его видеть, зная, какое грубое использование его детской наивности лежит за этим… — Помнишь, ты говорил, что и Бога не хочешь расстраивать, и меня, и Константина Станиславовича?       — Помню, только я совсем не понимаю, как это сделать.       — Давай знаешь как договоримся? Мне вот очень нравится твой голубой цвет, я на него смотрю и радуюсь. Давай ты пообещаешь, что покрасишься обратно девятого мая, накануне поездки?       — Хорошо! — Леденцов кивнул так, словно сам обрадовался такому решению. — Я, на самом деле, прямо сейчас и не стал бы перекрашиваться. Их так часто не надо; вредно… да и краска не пришла ещё.       — Вот видишь, как можно всё разрешить, — Потёмкин прибрал голубую прядь, упавшую Леденцову между глазок. Он не понимал и не хотел понимать, как можно было называть грехом такой замечательный, нежный цвет и бить человека, смотрящего на тебя такими глубокими, пронзительными глазками. Но переубеждать надо было не Леденцова, нет. Он слишком легковерен и предан — особенно тем, кто пытается его «исправить».       Весь день Потёмкин не спускал с него глаз и, когда они оказывались одни, гладил по спине. Накормил в столовой творожной запеканкой и булочкой с сыром, а после уроков купил ему гречку в пакетиках и яйца, взяв обещание с Леденцова сварить гречку самостоятельно и сделать омлет в микроволновке — так он уже научился за каникулы.       — А ты не останешься? — с толикой грусти спросил Леденцов, когда они расставались у его подъезда.       — Сегодня не получится, а завтра я просижу с тобой долго-долго! — улыбнулся на прощанье Потёмкин. Ах, если бы Леденцов знал, как сильно ему хотелось остаться! Но он уходил так рано только ради того, чтобы помочь ему. Оказавшись дома, он тут же набрал номер яндской больницы, сохранённый у него ещё с тех пор, когда Леденцов там лежал.       — Яндская больница, здравствуйте, — ответил безразличный женский голос.       — Здравствуйте, — Потёмкину пришлось привлечь весь свой актёрский дар, чтобы звучать буднично и непринуждённо. — Скажите, а к Мацукину Константину Станиславовичу можно на неделе записаться?       — На этой неделе все дни заняты.       Плохо дело, так долго ждать Потёмкин не мог. Вдруг он вспомнил, что на каникулах Леденцов уезжал в Крёкшино в четверг — не мог ли в этот день у него быть выходной?       — А на следующей в какие можно? В четверг, например?       — Да, в четверг есть окошко. На три и пять часов.       Вот чёрт.       — Вас записывать, молодой человек?       — А… к сожалению, нет, это время мне не подходит. А в субботу-воскресенье?       — Вы что, молодой человек, в воскресенье приёма нет. Суббота занята.       — Понятно, извините за беспокойство.       Потёмкин завершил вызов и уставился задумчиво в стену. Он не хотел бы караулить Мацукина после работы и устраивать скандалы на улице или в холле больницы. Да и по вечерам Потёмкин сам нужен был Леденцову. Что ж, оставалось только смириться, что раньше воскресенья он к Мацукину не попадёт. Тогда придётся отправиться к нему прямо домой, в Крёкшино.

***

      Геннадий изо всех сил старался сохранять невозмутимое и надменное выражение лица, в то время как внутри искренне ненавидел каждую секунду этого дня. Вокруг стояла холодная ржавая сухость, а он так мечтал о случайном питерском дожде, что даже взял с собой зонтик, который покоился теперь мёртвым грузом на дне рюкзака. Его самым наглым образом обманули. Родители изначально планировали остаться здесь навсегда. И как Мариночка так легко променяла беготню по музеям на домашнее заточение с мелкой орущей паршивкой Соней? Хотя она и по музеям бегала в основном с теми детьми, которых учила — так что глобально в ней ничего не изменилось. Это и угнетало Геннадия — досадное постоянство. Всё оставалось возмутительно одинаковым. Сегодня даже спорить было не о чем, потому что, во-первых, уроки были неподходящие, а во-вторых, он давно уже всё понял про всех обитателей лицея, а крутить одну и ту же пластинку становилось скучно. Ульяна так и оставалась провинциальной псевдоинтеллектуалкой, Настя — типа дерзкой и опасной, а на деле просто глупой девчонкой, пытавшейся казаться чем-то большим, чем она есть на самом деле. Пионтковский не зря насторожил его в первый же день: он оказался безумным фанатиком своей работы, ещё и связан с бандитами, так что от него следовало держаться подальше. Кропоткин — наивный коммуняка, Леденцов и Потёмкин — двое блаженных в каком-то своём мирке, сахарном до скрежета в зубах. Марат — просто обыкновенный типчик, умственных способностей которого не хватает на то, чтобы постичь теории Геннадия. А НН — не великий директор самой лучшей и продвинутой школы города, а прихвостень министерства, готовый сменить направление флюгера по малейшему его дуновению.       Еле отсидев все семь уроков, Геннадий первым вырвался из класса и удрал в раздевалку. На выходе его вдруг окликнул охранник:       — Эй, постой! А это не ты — Кавелин?       — О, обо мне уже информируют всех, кто начинает работать в этой школе? — Геннадий состроил фирменную ухмылочку: драма драмой, а фасад надо было держать.       — Да не, — рассмеялся охранник. — Мне просто дочь моя, Ульяна, она одноклассница твоя, про тебя рассказывала.       — Надеюсь, только неприятное?       — Ну, почему же… Ты ведь тоже уезжать отсюда думаешь?       — А что? — Геннадий наклонился вперёд, словно этот простецкий мужик за решёткой общей раздевалки мог ему как-то помочь с переездом.       — Да Катька моя, ну, жена в смысле, мама Ульяны, хочет в Москву её увезти. И Ульянка вроде как солидарна. А директор ваш, Николай Николаич, говорит, что если класс у вас будет маленький, то он, скорее всего, расформирует его по другим школам. Вот я и думаю… Нехорошо, наверное, так лицею гадить. Он ж приличный, учителя тут хорошие, да и меня вот на работу взяли, помогли.       — Слабый аргумент, — цокнул языком Геннадий. — Мне вот лично вообще всё равно, что с этим классом будет, и Ульяне, я думаю, тоже.       — Ну, я же чисто по-человечески… — охранник задумчиво подпёр крупную голову рукой. — А ты что, скоро уезжаешь-то?       — Я, к сожалению, вынужден остаться, — ответил Геннадий с как можно меньшей жалостью в голосе. — Родители отсюда уезжать не хотят, а кто я такой, чтобы им не подчиниться.       — А, ну это правильно! Я имею в виду, что ты родителей уважаешь. Вот доучишься — и сам поступишь куда хочешь, верно?       — Верно, — кивнул Геннадий, но только для виду. Что, неужели он правда внешне казался таким озабоченным своею семьёй человеком? Не уважал он их ни разу. Мариночка всю его жизнь бегала с другими детьми, из той школы, где работала, и даже за столом трещала о них, перебивая Генины описания теории струн и новых изобретений Илона Маска. Павлу Григоричу хотелось только, чтобы Гена вырос мужиком — то есть человеком, который утром выбирается на охоту в лес, днём руководит семьёй и насмешливо отчитывает жену за позабытые в стиралке носки, а вечером идёт с друзьями пить пиво и обсуждать нелёгкую жизнь. Геннадий сам поражался, как он при таких стартовых условиях смог стать тем, кем являлся сейчас. Основную заслугу в этом он приписывал себе: он рано понял, что надеяться на родителей бесполезно, и занялся самовоспитанием.       Распрощавшись с новым охранником, он пошёл домой в смешанных чувствах. Небо заволокло какими-то тревожными кремово-серыми облаками, и сеть голых ветвей деревьев выглядела зловеще, особенно тех, что были подёрнуты жёлто-зелёным грибком. В квартире тоже было непривычно темно и тихо, даже Соня, кажется, спала, и только в гостиной невнятно тарахтел телевизор. Путь Геннадия в свою комнату лежал как раз через гостиную: шторы там были задёрнуты, экран светился неприветливым синим, а Павел Григорич, развалившись на диване, попивал водку.       — Ты смотри, Ген, что делается-то! — кивнул он в сторону телевизора.       — Чего там, — безо всякого интереса Геннадий подошёл: показывали какую-то станцию метро.       — Вот ты говорил, тут опасно, опасно, давайте поедем в Питер! А вон что в Питере делается! Теракт на Техноложке, прямо где ты учился! Так что хорошо, что тут остались, — сообщил Павел Григорич, балансируя интонацией где-то между ужасом и довольством оттого, что хоть что-то подтвердило верность его решения.       — Н-да уж, — Геннадий вздохнул и отправился к себе. Внутри стало совсем тошно. Теракт? Это казалось чем-то совершенно невозможным, даже выдуманным — точно на подробный чертёж красивейшего города разлили красную краску. Отец рассказывал, что раньше в Петербурге всякое творилось, и разборки бандитские были похлеще яндских, и Геннадию противно было обнаружить ещё одно сходство. Нет, они всё-таки совершенно разные! Раз уровень опасности везде одинаково повышен, то всё равно — не лучше ли испытывать его в просторном свободном Петербурге, а не в глухом Яндске?! Это казалось такой очевидной мыслью — и как отец не мог додуматься до неё?       Геннадий в отчаянии схватился за голову, плотно прижавшись к ней подушечками пальцев. У него словно выбили землю из-под ног; дверцы вагона захлопнулись в последний момент, и теперь Геннадий потерял окончательно всякую возможность уехать. Нужно было продолжать воевать здесь, а он чувствовал себя уже вдоль и поперёк израненным.

***

5 апреля 2017

      После уроков НН собрал весь педсостав в учительской и уже довольно долго занимался тем, что разводил панику, не переходя ни к какой конкретике. АС и ИВ пришли первыми и теперь чуть ли не зевали, надеясь скорее уйти. Лилия поставила чайник, но присоединиться к её маленькому чаепитию изъявила желание только ТФ. ДВ немного припозднился и пристроился рядом с ТН, выглядевшим устало, но как будто не настолько плохо, как в конце прошлой четверти. На них презрительно зыркали МИ и ВИ. Иваныч прибежал последним и встал прямо у выхода, как будто надеялся, что задержат их ненадолго.       — …Мы должны понимать, что сейчас всё максимально серьёзно, — нарочито медленно говорил НН, не поднимая уже по обыкновению брови домиком и без привычного управленческого задора. — Министерство следит уже за каждым нашим шагом, и, как известно, если мы сделаем его вправо или влево — последует что? Расстрел.       — Что же, они и мой новый маникюр заметили? — хихикнула АС, продемонстрировав коллегам нарощенные ногти стального цвета. ТФ еле удержалась, чтоб не расхохотаться.       — Вы очень зря смеётесь, — вздохнул НН. — Если министерство ещё хоть что-то у нас заметит — оно будет обращать внимание и на такие мелочи, я вам гарантирую.       — Мы бы хотели просто узнать, что именно их интересует, — отозвалась ИВ. — А то у меня сейчас ещё дополнительные с одиннадцатиклассниками будут.       — Это очень хорошо, что вы их проводите, Ирина Владимировна. Я бы посоветовал вообще коллегам взять с вас пример, потому что близится пора экзаменов, и министерство будет очень бдительно следить за их результатами.       — Николай Николаич, у меня секция, — нетерпеливо вставил Иваныч. — Скажите, что делать надо, и разойдёмся…       — Какая секция? — не понял НН. — Вы тут что-то открывали?       — Да это я внеклассно, так сказать… В «Красной коннице» искали руководителя секции пейнтбола, вот мне ребята и предложили.       — И вы согласились?       — Это что же за забава такая иностранная — пейнтбол? — МИ опустила очки на кончик носа.       — Вроде стрельбы, только шариками с краской. У нас своей площадки нет пока, мы вот на стадионе тренируемся, пока там свободно.       — Абсолютно одобряю! — заявил вдруг ДВ, восторженно всплеснув руками. — Очень развивает координацию, и вообще времяпровождение на свежем воздухе очень полезно.       — А я вот что-то совсем не удивлена, что вы это одобряете, — хмыкнула АС.       — А что вы имеете против, Ангелина Сергеевна?       — Травмоопасно. Вы видали, какие синяки там остаются? Врагу не пожелаешь.       — У вас девочек, надеюсь, в секции нет? — спросила ИВ.       — Как же, есть, и не одна, — возразил Иваныч. — Из нашей школы Настя… из класса Тафгиля Назаровича.       — О господи!       — Нашла тоже, чем заниматься, — пробубнила осуждающе ВИ. — Она же девушка, будущая женщина, вот я вообще представить не могу, чтоб она по полю с ружьём наперевес бегала.       — Настя очень бойкая и смелая, — подал наконец голос ТН. — И у неё сейчас как раз время поиска себя, подросткового бунтарства, так что я не вижу ничего такого в том, что она будет сублимировать это таким образом.       — Ну, вы, Тафгиль Назарович, как всегда… — протянула АС, откинувшись на спинку диванчика.       — А у него вообще много активистов нашлось, — добавил Иваныч. — Кропоткин и Пионтковский записались вот.       — Кропоткин?! — ахнула Лилия, едва не поперхнувшись чаем.       — Это всяко лучше того, что он творил в Крёкшино, — поспешила угомонить её ТФ.       — Правда, я не вижу пока никаких поводов для беспокойства, — продолжил ТН. — У Дани за этот год много злобы накопилось, так пусть лучше он выплёскивает её так. А у Саши хотя бы его вечная апатия и замороженность прошла, как он стал на пейнтбол ходить.       — Точно, никаких поводов он не видит, — поджала губы МИ. — Николай Николаич, ну хотя бы вы вразумите наших мужчин!       — А ещё кто-то из нашего лицея ходит? — подумав, спросил НН, и Иваныч тут же ответил:       — Виноградский! Из вашего класса.       НН сразу переменился в лице: настороженно сдвинутые брови расслабились, и он непринуждённо махнул рукой:       — А, ну тогда, Иван Иванович, идите… По вам, в общем-то, замечаний никаких нет; единственное — про сборы для десятых не забудьте…       — Я помню! — Иваныч спешно попятился к двери.       — Леденцов освобождён, — промолвил вслед ему ТН.       — Это тоже помню! Всё, до свидания, Николай Николаич, до свидания, коллеги!       Он сбежал вниз по лестнице к уже ожидавшим его в холле ученикам, к которым присоединилась ещё Арина.       — О, это что, ещё одна девчонка у нас? Меня сейчас красавицы наши учительницы чуть не размазали, что я в секции девчонок уродую.       — Да нет, я просто поглядеть, — Арина спряталась слегка за Виноградским. — Узнать, на что этот молодой человек променял наш кружок стрельбы.       — Да тебе понравится, я уверен! — тот потрепал её за распущенные чёрные волосы.       — Ну, пошли маршрутку ловить!       Им посчастливилось практически сразу поймать грязно-белую развалюшку с рыжими разводами по низу и разместиться в ней на задних длинных сиденьях, развёрнутых друг к другу. По одну сторону сели Настя, Пионтковский и Кропоткин, по другую — Иваныч с Ариной и Виноградским.       — Вообще, надо площадку уже искать, — заговорил Иваныч. — Мне и хозяин этой «Конницы» напоминал. Сказал, лучше заброшку какую-нибудь, но чтоб территория попросторней была; и сказал, что сможет выкупить и сделать там нам базу.       — Ну… какие предложения? — Настя улыбчиво оглядела всех.       — Над Урманкой есть одна… — начал Кропоткин и тут же получил в бок от Пионтковского.       — Если это то же, о чём подумал я, то нет.       — А это что, твоя территория? По-моему, твои владения дальше кафешантана не распространяются.       — Причём тут это… — Пионтковский сжал зубы. — Просто там лес и бегать неудобно.       — Ну, мне из таких масштабных только усадьба вот на ум приходит, — предложил Виноградский.       — В усадьбе нельзя! — истерично вскрикнула Арина, толкнув его в плечо.       — А что там, дух Серафима будет мешать играть? — он усмехнулся и опустил вниз козырёк её кепки.       — Нет, вы что, в усадьбе правда не вариант, — согласился Иваныч. — Там ж здания, это… исторические. Минкульт, поди, охраняет.       — А ещё в них внутри легко запутаться, — добавил Пионтковский.       — Ой, ты у нас прямо во всём разбираешься, — Кропоткин хмыкнул, задрав нос, и Настя, сидевшая с краю от них, невольно засмеялась.       — Ну, вы, в общем, ищите, — заключил Иваныч. — Там главное, чтобы территория была. Укрытия-то мы понаставим…

***

9 апреля 2017

      Мучительная сырость марта понемногу сменялась скромной, тихой и неприметной серостью апреля. Всего одна буква — а сколько новых образов! На рассвете бежевые облака плыли по лазурному небу жаворонками из песочного теста, точно сопровождаемые песнями-веснянками. Лёд отступал, освобождая голые твёрдые дороги, и можно было уже не заниматься каждодневной логистикой, раздумывая, как и куда поставить ногу, чтобы не упасть. В последних потемневших ледяных панцирях, оставшихся на земле, оказались скованы, как комары в янтаре, кленовая сыпь, ржавая хвоя и сухие листья. А обнажённая земля, походившая на разворошённую котлету, мешалась с грязью, песком и немногочисленными вылезшими зелеными ростками.       Потёмкин не мог отделаться от чувства, что даже в это воскресное утро ему было отчего-то хорошо. Он уже совершенно свободно накинул серое пальто и вышел из дома, никому ничего не сказав, и никто не стал возражать против его ранней прогулки. Солнце светило мягко и пока не грело, улицы стояли ещё сонные и безлюдные, однако у вокзала и станции уже собирались бабки-торгашки и раскладывали пучки вербы. Точно, сегодня же Вербное воскресенье! Потёмкин немедленно сделал себе заметку, что надо будет купить веточку в подарок Леденцову. И сделать это непременно раньше Мацукина!       Вспомнив эту фамилию, он прямо-таки помрачнел изнутри. Ему так не хотелось куда-то ехать, врываться в чужой дом и спорить — он предпочёл бы поговорить мягко, и чтобы Мацукин сам потом как-нибудь отстал. Но разве можно было говорить мягко с человеком, позволявшим себе бить других, тем более гораздо более слабых?..       В утреннюю электричку набились дачники, и Потёмкин, сойдя со многими из них на станции Крёкшино, вдруг растерялся. Вокруг стояли лишь одинаковые, поросшие сухими сорняками поля с хаотичной россыпью домов. Освободившиеся вагоны заняли бабки и женщины в скромных платках, державшие веточки вербы, и Потёмкин вспомнил, что Леденцов рассказывал про какой-то монастырь на другом берегу реки — видимо, они ехали туда на богослужение. Он в отчаянии хлопнул себя по боку. Это же насколько надо было быть глупым, чтобы предположить, что такой набожный человек, как Мацукин, будет дома в воскресное утро! Но отступать было нельзя — даже если придётся караулить его у дома несколько часов. Кстати, за это время как раз можно было узнать, где его дом.       Потёмкин спустился с платформы и направился вдоль по главной дороге, вслед за большинством дачников. Он пристально анализировал каждого из них, предполагая, у кого можно было бы спросить про Мацукина, как вдруг очутился у остатков стен разрушенного храма. Остановившись, он украдкой обошёл вокруг них: внутри какая-то бабка, оставив свою клюшку у стены, протирала тряпочкой запылившиеся иконы.       — Здравствуйте, — Потёмкин нерешительно приблизился; бабка глянула на него сперва с презрением, но он изобразил самую добрую улыбку, какую только мог выдать, и добавил:       — С праздником вас!       — С праздником, милок, — проскрипела та, подобрев. — Это что же за ангелочек к нам пожаловал? Я тебя тут раньше не видела.       — Я, знаете, ищу одного человека… — Потёмкин поднял взгляд на стену, увешанную крестиками, которые поблёскивали в нежных лучах солнца. — Мацукина Константина Станиславовича.       — Ты, наверное, один из его учеников?       — Вроде того… Вернее, хотел бы им стать. Мне друг рассказывал, что он тут живёт и… но он сейчас не дома, наверное?       — Как же, дома, — пожала плечами бабка, перебрасывая тряпку из одной морщинистой ладони в другую. — После всенощной отсыпается. Но тебя, я думаю, примет. Он к ученикам очень ответственно относится.       — М-м, — понимающе промычал Потёмкин. — А к нему много учеников ходит?       — Да сейчас разве заставишь кого! — она разочарованно всплеснула руками. — Все атеисты. Но он выцепляет понемножку тех, кто хочет Закон Божий изучать.       — Я очень хочу, — соврал Потёмкин с самым чистым и невинным выражением лица на свете. — А вы не подскажете, где он живёт?       — Вон туда, правой стороны держись, — бабка взмахнула рукой с тряпкой, — и будет дом. Не покрашенный, но и не бедный. Номер двенадцать.       — Спасибо большое, — кивнул Потёмкин и поспешил направо. Бабка проскрипела вслед что-то про то, чтобы его хранил Бог, но этого он не разобрал уже. Довольно быстро он отыскал нужный дом: одноэтажный, деревянный, но крепкий, с резными наличниками мутно-синего цвета и застеклённой верандой. Калитка в низеньком редком заборе была приотворена, и Потёмкин протиснулся в неё. Дверь в дом была новая, прочная, с двумя замками и кнопкой звонка; на него он и нажал слегка дрожавшим пальцем.       Потёмкин прежде Мацукина никогда не видел и мог бы предположить его внешность какой угодно, но дверь ему открыл мужчина максимально приятной и располагающей к себе наружности: с мягкими чертами лица, лёгкой щетиной, в тёплой винно-бордовой водолазке. Янтарные глаза прикрывались нависшими веками и дружелюбно прищурились, увидев неожиданного гостя.       — Здравствуйте, — проговорил Потёмкин, чуть замявшись.       — Здравствуй, — голос Мацукина оказался глубоким и нежным; Потёмкин сравнил бы его с ореховой пастой. — Ты кто будешь?       — А… Меня Вадим зовут. Можно зайти поговорить?       — Проходи, Вадим, — Мацукин пропустил его вперёд себя, и они зашли внутрь. Обстановка сразу напомнила Потёмкину дома тех бесчисленных бабушкиных подруг из Берёзовки, что он посещал в детстве: большая гостиная со скрипучим полом, старой мебелью, тканой скатеркой и кухонным уголком; у Мацукина он был весьма хозяйственно заставлен поддонами с овощами и красными жестянками под крупы в белый горошек. Над дверным проёмом висел большой металлический крест с резным узором по контуру, а иконы занимали не просто одну высокую полку, а целый стеллаж в углу, вместе со стопками молитвословов, открытой Библией, россыпью чёток и бордовой подвесной лампадкой, в которой задорно играл солнечный лучик.       — Я сейчас сделаю чай, ты пока присаживайся, — Мацукин махнул рукой в сторону стола, и Потёмкин присел, близко сдвинув бёдра. Он пытался найти хоть что-то, что могло бы раздражить его, но комната казалось такой милой, домашней и гостеприимной, что даже неловко было нарушать её уют своими претензиями. Бабуля всегда говорила ему, что нельзя портить атмосферу в доме плохими разговорами — а Потёмкин собирался сделать именно это, и ему как-то до слёз стало стыдно перед ней.       — Скажите, Константин Станиславович… — начал он совсем робко, когда Мацукин поставил перед ним чай. — А к вам часто, наверное, так приходят о вере говорить?       — Хотелось бы почаще, конечно, — тот качнул головой, усаживаясь рядом. — Молодёжь сейчас мало интересуется, но я стараюсь работать с тем, что есть.       — Да? И что вы… ну… делаете?       — У каждого свой запрос и своя история, Вадим. С кем-то мы начинаем с обряда крещения и изучения Библии. Кто это всё уже примерно знает — тех я стараюсь учить во всех делах поступать по Божьей воле. Кого-то могу просто выслушать; но грехи отпускать, конечно, не могу, это дело священников. Моя цель в том, чтобы после встречи со мной человек стал хотя бы на один шаг ближе к Богу. Это, так сказать, моя миссия тут.       — Ну, я прямо сам начать пока, наверное, не готов…       — Ничего страшного. Я вижу, у тебя крестика нет — ты не крещёный?       — Нет, — Потёмкин помотал головой, тут же спохватившись, правильно ли он сделал, что признался.       — Это поправимо. Знаешь, иногда крещение в более осознанном возрасте действует на человека гораздо сильнее.       — Это… да… Но я скорее не лично для себя пришёл… У меня есть пара вопросов касательно веры, которые мне непонятны.       — Я слушаю, — Мацукин положил руки на стол, сомкнув их в замок.       — Вот сейчас, насколько я знаю, идёт пост, и он довольно строгий. И что, прямо… всем-всем удаётся его выдержать?       — Не прямо всем, но я знаю много людей, которые уже несколько лет подряд постятся, и это благотворно сказывается и на их душе, и на теле. Сам я тоже вхожу в число этих людей.       — Вот мне немного странно, как это происходит. Человек ведь не получает много нужных питательных веществ — и всё равно здоровеет? — Потёмкин глупенько заморгал. — Вы ведь, насколько я знаю, ещё и врач…       — Ты смотришь на мир с точки зрения материи, — Мацукин поднялся и стал расхаживать по комнате. — Это, впрочем, неудивительно, раз ты раньше с верой не был знаком. Но мир, Вадим, — это не только материя, но и душа, и душа появилась прежде. Бытие в материальном мире — это наше наказание за отлучение от Бога, и мы должны помнить о своей изначальной духовной сущности и стремиться вернуться в вечный мир. Поэтому пост служит такой проверкой на прочность: сможет ли человек отказаться от материальных излишеств и посвятить жизнь Богу? Человек всегда должен к этому стремиться, но во время поста, особенно накануне распятия и воскресения — особенно.       — Я всё равно не понимаю, — вздохнул Потёмкин. — Неужели, скажем, стакан кислого кефира — это излишество?       — О, это ты занимаешься уже очень опасным и мелочным делом. В Божьих заповедях не надо искать лазеек; они есть в нашем, мирском законе, но там — нет. Если человек позволит себе хоть одно отступление, увидит, что ничего страшного не произошло, то он продолжит отступать всё дальше и дальше, пока ничего в нём от праведника не останется, а он будет считать, что всё соблюдает. Все мы перед Богом равны, и Он никому не делает поблажек и исключений.       — А если человек, например, болеет?       — То же самое. Болезни ведь на человека не просто так насылаются; это те же страдания, которые необходимы для того, чтобы человек осознал свою немощь и обратился к Богу. Я всегда пациентам после какого-либо обследования или операции говорю, что их выздоровление — не только моя заслуга, что они за это должны благодарить не только меня.       — А если человек умрёт от поста? — резко спросил Потёмкин, и во взгляде Мацукина впервые проскользнуло презрение; он даже отошёл к окну.       — Не «от», а «во время», Вадим. От праведной жизни нельзя заболеть или умереть — это просто дополнительные испытания для человека и его родных. Если Бог решил забрать человека — значит, Ему он нужнее. И подобная праведная смерть — явление вовсе не трагичное, а даже, наверное, желанное.       За его спиной послышался громкий разбившийся звон и грохот. Он тотчас оглянулся: по полу растёкся нетронутый чай с осколками чашки, а Потёмкин стоял у опрокинутого стула, вцепившись пальцами в скатерть.       — Ты самая настоящая мразь, — прошипел он и, сорвавшись с места, кинулся к стеллажу с иконами, взял самую большую из них, изображавшую склонённый лик Богородицы, и заслонился ей.       — Вадим, так делать нельзя, — Мацукин осуждающе покачал головой. — И слова такие говорить тоже плохо.       — Да? А морить человека голодом и бить его — это можно?! — Потёмкин выглянул из-за иконы, всё ещё держа её перед собой в качестве щита: уж так-то Мацукин точно на него не набросится. — Ты… Ты даже ни на секунду не сомневаешься в том, что прав! И если человек из-за тебя умрёт, ты даже… даже не подумаешь, что виноват!       — Вот теперь я понял, — Мацукин подошёл чуть ближе, и Потёмкин как можно теснее прислонился спиной к стене. — Ты — друг Леденцова, да? Он рассказывал о тебе, и только из его рассказов я понял уже, что человек ты несносный.       — Это потому что я забочусь о нём?! — Потёмкин нахмурился и задрожал; ему было до смерти страшно, сердце колотилось, но он чувствовал, что должен высказать всё здесь и сейчас. — Это ты несносный, это ты хотел свести его в могилу! Гастроэнтеролог чёртов! К тебе пациент поступает еле живой — ты его взвешивал вообще? Тридцать восемь килограммов он весил, а тогда, возможно, ещё даже меньше, и ты ничего не придумал лучше, кроме как запретить ему есть вообще! Человеку, который весит тридцать восемь, который практически при смерти! Ты знаешь хотя бы, как он боялся съесть что-то не то? Как вызывал у себя рвоту? Какие истерики у него случались?..       — Это страх Божий и воздействие бесов, которые препятствовали его приближению к Богу, — совершенно уверенно пояснил Мацукин.       — Да иди ты, я вообще не спрашивал, что это для тебя такое! — Потёмкин сорвался на крик. — Ты не помогал ему, ты никогда не помогал ему и не хотел! Ты просто берёшь всё самое опасное, что в нём есть, и только усиливаешь это! Он и так боится жить, боится не так шаг сделать и слово сказать, а ты говоришь, что это правильно! Да, он считает себя лишним в этом мире, ему достаточно одного момента, чтобы захотеть умереть — а ты говоришь, что это правильно, что смерть вообще-то желанна, а ты понимаешь хоть, как он это истолкует? Ты знаешь, что он пытался себя убить?! И что это я его спас от этого?! — голос Потёмкина прервался всхлипами. — И я никому больше не позволю угробить его! Я тебя с землёй сравняю, если ты хоть посмеешь руку на него поднять! Ты руки его видел вообще? Видел, сколько там порезов? Ты знаешь, что это он сам их делал? Что он уверен почему-то, что себя надо наказывать, а ты вместо того, чтобы помогать ему, только поддакиваешь и дополнительно ещё бьёшь его! Как будто не видишь, какой он хрупкий, какой он… он от одного удара рассыпаться может!       Подступившие слёзы задушили Потёмкина, и он прервался, сделав глубокий вдох, и Мацукин, воспользовавшись паузой, с силой выдернул икону из его рук.       — Оставь. Я бы посоветовал тебе покаяться, что ты со святым образом в руках говоришь такие слова.       — Я говорю правду! А тебе… тебе просто неприятно её слышать! — Потёмкин сполз вниз по стене, дрожа и захлёбываясь слезами, весь взбешённый и раскрасневшийся.       — Если ты хочешь услышать настоящую правду, — Мацукин вернул икону на место и опустился перед ним на одно колено, — то и я выскажу её тебе, — его тон продолжал оставаться ровным и строгим, словно ничто не могло пробить его на эмоции. — В тебе сидит дьявол. Дьявол, проникший глубоко в твою душу, которого ты лелеешь и не хочешь отпускать. Этот дьявол смотрит через твои глаза, на вид чистые и праведные, а на деле — просто обманывающие всех вокруг.       — Это неправда! — взревел Потёмкин.       — И это ты — тот, кто сбивает Леденцова с верного пути. Ты — наглый, избалованный и капризный мальчишка, который не привык себе ни в чём отказывать. И ты не можешь спокойно смотреть, как другие совершают подвиги во имя Бога, поэтому и отговариваешь Леденцова от них. Ты считаешь, что он принадлежит только тебе, ты связываешь его своей дьявольской сетью по рукам и ногам, чтобы он и шагу без тебя не ступил, особенно если это шаг в сторону Бога.       — Неправда! — Потёмкин ударил кулаками по полу.       — Вон! — скомандовал вдруг Мацукин, резко указав на дверь. — Пошёл вон отсюда, дьявол!       …Потёмкин сам не помнил, как вывалился из злосчастного дома. Вроде потом он продолжил плакать, рвал какие-то сорняки, что попадались ему на пути, падал в них; чуть не угодив ногой в узкую речку, он сел на берегу и стал плакать в неё, потом умылся ледяной водой, от которой ему свело лицо и руки. Неправда! Не могло то, что говорил Мацукин, быть правдой! Его всегда называли ангелочком, лучиком, золотым мальчиком — никому из людей не пришло в голову назвать его дьяволом! Этот гастроэнтеролог… он просто обиделся, что у Леденцова есть кто-то важнее, чем он! Кто-то, кто по-настоящему спасает!       Ещё одна порция ледяной воды в лицо — и Потёмкин ужаснулся: Леденцов ведь наверняка бывал у Мацукина дома, прельщался этой уютной обстановкой, не замечая зловещей изнанки. Если он вдруг собрался сюда и сегодня, нужно было срочно его остановить. Потёмкин с трудом поднялся и поплёлся обратно к станции.       …Дорога немного утешила его: размеренный стук колёс, лёгкое покачивание вагонов, пустые, но по-своему красивые пейзажи на окном. Он написал Леденцову — тот ответил, что только-только проснулся. Вокзал вновь встретил его россыпью вербочек, и Потёмкин, как и обещал, купил одну из них и поспешил к заветному домику.       — Доброе утро, — сладко зевнул Леденцов, впуская его в квартиру. — Мама тут, но она сказала, что не против, чтоб ты заходил…       — Вот и отлично! — Потёмкин, оказавшись рядом с ним, уже не мог испытывать ничего другого, кроме жалостливой радости и умиления. — А у меня для тебя подарок.       Он извлёк из-за спины пучок веточек. Леденцов нерешительно принял его в свои руки и провёл подушечками пальцев по мягким сереньким пампушкам, а к верхней прислонился кончиком носа.       — Спасибо, — его заспанное личико тронула маленькая, светлая улыбка. И вот разве мог такую улыбку вызвать дьявол? «Ни в коем случае нет», — ответил сам себе Потёмкин и совершенно успокоился.

***

      В воскресенье Насте неожиданно капнули карманные деньги на счёт. То ли мать опять выгоняла её развеяться, то ли пыталась таким образом смягчить её отношение к будущему отчиму — Настя разбираться не стала. Расценила это просто как счастливую случайность, так как сама хотела в этот выходной снова наведаться в ГГ. В тот раз страйкболистов на заброшке они так и не дождались, ещё и Кропоткину страшно было лазать там, а теперь у Насти появился даже собственный повод: если она всё же застанет там игроков, можно будет уточнить у них инфу о заброшках в области. Может, они знают и посоветуют какое-нибудь место. Так что, бросив маме дежурное «я гулять, рано не жди», она вновь отправилась на автовокзал.       Конечно, ей было всё ещё немножко страшно. Хотелось исходить пешком весь ГГ, по крайней мере, центр его — точно, но надолго задерживаться нельзя было, чтобы мама не спалила, что Настя тайком уезжает в другой город. А сегодня она была ещё и без компании: Комедчиков, похоже, ещё спал, так как ВК не заходил, а Кропоткин был слишком труслив для такого. Настя всё ещё недоумевала, что он забыл в их секции пейнтбола. Ружьё держал он нормально, но бегал и реагировал крайне медленно. Она, разумеется, догадывалась, что причина могла быть в том, что Кропоткин всё ещё не хотел пускать её куда-то вместе с Пионтковским, но она так устала уже от этой тянувшейся непомерно долго бесполезной любовной линии. Хотелось чувствовать себя личностью, а не объектом делёжки между мужиками. Она к обоим относилась лишь как к соратникам по команде, и Пионтковский в этом плане ощущался даже более терпимым: с его стороны не было никаких намёков, действий, да даже взглядов.       С таким слегка разбитым настроем Настя приехала в ГГ, южная окраина которого встретила её неприветливой серостью, громадными кучами грязного снега и стойким жареным запахом из ларьков возле автовокзала. Дорогу до заброшки она уже запомнила, поэтому уверенно пошла через однообразные дворы. Вот и заветный шестиэтажный скелет из бетона, окружённый ребристым забором. Настя уже подобралась к стороне, с которой находился залаз, как вдруг обнаружила, что залаз исчез. Сегменты забора были теперь плотно сомкнуты и не оставляли возможности пройти. Ей сразу пришла в голову мысль, что их, наверное, засекли тогда и поэтому решили усилить охрану — хотя Комедчиков говорил, что по этой заброшке кто только не шлялся, и никому никакого дела до этого не было. Может, это как раз страйкболисты — чтобы никто не мешал им играть? Настя осторожно стала пробираться дальше вдоль забора: за ним стояла мертвенная тишина, прерываемая только карканьем ворон и отдалённым рёвом автомобилей. Наконец впереди показалась дверца. Приоткрытая.       Настя затаилась. Конечно же, ей очень хотелось попасть внутрь! Но вдруг там уже посадили какого-нибудь охранника, который спустит на неё собаку или, что ещё хуже, вызовет полицию, и тогда мама уже точно узнает, что она поехала в ГГ без её ведома? Любопытство боролось со страхом и здравым смыслом, и Настя решила пробираться вперёд совсем тихо, незаметно, как на пейнтболе; даже руки поставила так, будто держала ружьё. С замиранием сердца она выглянула за край забора, будто из укрытия… Ничего. Всё тот же пустырь, что и был раньше. Наверное, правда страйкболисты починили забор и стали пускать внутрь только своих. А раз дверь была открыта, значит, можно было тут кого-нибудь из них застать! Настя быстренько засеменила к зданию; кроссовки легко отскакивали от мягкой и жухлой травы. Верхние этажи, что были без стен, на первый взгляд пустовали, но можно ведь было поискать на нижних. Настя запрыгнула в окно, через которое они всегда забирались раньше, и вдруг застыла.       Вдалеке слышались чьи-то шаги. И Настя бы обрадовалась, что встретила наконец кого-из страйкболистов ещё раз, однако те играли в массивных берцах, а шаги раздавались чётким стуком низких каблуков. И, кажется, были направлены в её сторону. Настя затаилась в тёмном углу, стараясь не шевелиться.       Шаги стали ближе, и она на момент зажмурилась, а как открыла глаза — увидела удалявшуюся вдоль по коридору высокую фигуру человека в длинном кожаном плаще. Такой обычно бандиты носят. Или маньяки — наверное, чтоб было легче оттереть кровь. Настя совсем оцепенела и решила всё-таки сваливать. Осторожно, шаг за шагом, она приблизилась снова к окну, давая свету снаружи упасть и выдать её, и не спускала глаз с мужской фигуры впереди. Ладони стали влажными от волнения. Она занесла ногу вверх, чтобы опереться на нижнюю часть окна — как вдруг в рюкзаке её завибрировал телефон.       Вот чёрт! Она забыла поставить на беззвучный!       — Кто здесь? — раздался впереди машинальный вопрос, без угрозы, скорее с недоумением, но Настя точно решила уже делать ноги. Шаги после паузы направились снова к ней, и она, ловко выбравшись из окна, побежала к забору.       — Что это мы тут ходим, барышня? — прозвучал голос из окна; Настя на секунду обернулась и застыла. Из пустого проёма на неё смотрел, опёршись локтями на бетон, человек не старше двадцати пяти лет, с худым заострённым лицом, мягко спадающей на лоб прямой чёрной чёлкой и двумя полосками усиков над губой. Светлые глаза были насмешливо поджаты. Из-под кожаного плаща, запахнутого на бок и застёгнутого на два ряда пуговиц, выглядывала белая рубашка и галстук в полоску очень специфичных цветов — циана и мадженты.       — А что, нельзя? — выкрикнула Настя, чуть засмеявшись. Встречный не оказался ни страйкболистом, ни охранником, ни маньяком — но кем же он тогда был? Походил скорее на какого-нибудь дизайнера…       — Ну, пока, может, и можно, но скажу точно: эта заброшка доживает свои последние дни.       — Ага, и какие звёзды тебе это предсказали? — спросила Настя как бы меж делом, проверив наконец, отчего так разактивничался её телефон: звонил Кропоткин, но чёрт с ним.       — Звёзды столичного бизнеса, — ухмыльнулся незнакомец. — Кстати, если учесть, что это здание хотят приобрести близнецы Крышкины, то метафора станет ещё более глубокой. Вы поразительно проницательны, барышня.       — Можно просто Настя.       — Артём Кайгородов, — незнакомец протянул руку вперёд, и Настя подошла ближе, чтобы пожать её. Кайгородов после этого приподнял туловище и опёрся на ладони, оказавшись практически на голову выше Насти.       — Значит, её сносить скоро будут? Жаль.       — Может, не прямо сносить, каркас-то хороший. Тут будет торговый центр, и, я думаю, можно будет как-нибудь обыграть внутренний дворик…       — А ты… архитектор, что ли? У этих Крышкиных? — прищурилась Настя.       — Моя жизнь — это Партия Подвал, — Кайгородов демонстративно выпустил галстук наружу из-под плаща и, заметив полное недоумение на лице Насти, вылез через окно и прошёл мимо неё к двери в заборе — видимо, приглашая за собой.       — Партия Подвал — это наша общественная организация. И мы там стараемся, ну, как-то влиять всё-таки на этот город и улучшать его. Ты в «Линзе» не была, кстати?       — Как же, была, — Насте показалось, что Кайгородов принял её за местную. — Классное место.       — Наша идея! — тот взмахнул руками. — Целый оптико-механический арт-квартал вместо кинутого завода!       — То есть, вы по реновации заброшек, что ли, двигаетесь?       — По всякому. Вот, например, самое наше первое и легендарное дело — это как мы прогнали пивнушку из подвала возле уника. Поэтому мы так и назвались, кстати.       — Прикольно, — пожала плечами Настя. — Но всё равно жаль. Тут вообще-то страйкболисты играли, а будет, типа… сборище магазинов.       — Так мы с ними переговорили! Предложили им заброшенный лагерь, там, короче, под Высецким лесом. Так что они давно уже играют там и не жалуются.       — Да? — Настя вгляделась в Кайгородова с надеждой. Хоть косвенным образом, но дело её могло всё же продвинуться; ради этого стоило даже раскрыть, что она никакая не местная. — Слушай… а у нас, короче, секция пейнтбола нарисовалась… в Яндске. Мы тоже площадку себе ищем.       — Ты из Яндска? — спросил Кайгородов на удивление не презрительно, даже с неким живым любопытством.       — Ну да. Сюда так, чисто на выхах приезжаю.       — Так-так… Мы-то просто в основном в пределах Голубограда работаем, я в Яндске бывал-то всего пару раз…       — Понятно, — вздохнула Настя. — Значит, будем искать своими силами.       — Я вообще-то давно подумываю яндский филиал открыть, — Кайгородов пропустил её через дверь в заборе, и Настя решила просто довериться его дальнейшему маршруту, полагая, что он может завести её в какое-нибудь интересное аутентичное место. — Есть там люди, которые помочь с помещением могут. Марьяновы, знаешь таких?       — Как же, это ж мой одноклассник!       — Да? Вот за что я люблю маленькие города — там все друг друга знают. Так вот, значит. Юра вообще вызывался главой там быть, но он пока ведь ещё в Италии?       — Ага. Летом только вернётся.       — Ну, вот… И нам нужно людей ещё побольше найти, чтобы не полторы калеки там сидели и что-то решали. И, знаешь… — Кайгородов подёрнул кончик усиков. — Наверное, надо будет мне в ближайшее время съездить в Яндск, точно.       — Хочешь, к нам в лицей загляни. У нас много таких… активных личностей, — усмехнулась Настя.       — Н-да? Поподробнее?       — Да вот хотя бы ещё один мой однокл… Гена Кавелин. У него по каждому вопросу своё мнение, каждой бочке затычка, вообще. Всё какие-то теории строит, планы, гиперактивный чувак, короче.       — Тогда точно надо будет заглянуть, — согласился Кайгородов. — О, как жаль. Мы уже пришли. А вас поступление на факультет искусств не интересует, барышня?       Настя остановилась: они очутились у уже знакомого ей забора голубоградского педа. Ворота были приветливо распахнуты, и по территории сновала туда-сюда пёстрая молодёжь, кучкуясь группками; среди их гула слышалась чья-то игра на укулеле.       — Э… я по химии больше, — растерянно проговорила она.       — Эх. Значит, я пойду один.       — В универ в воскресенье?       — М? Так день открытых дверей, помогать надо.       — А разве он не на прошлой неделе был?       — Так то был у естественнонаучного корпуса. А нас… — Кайгородов задумчиво посмотрел перед собой, вскинув брови. — Нас интересует только чистое искусство.       Они распрощались: Насте как раз уже стоило вернуться на автовокзал, чтобы добраться домой вовремя, не вызвав подозрений. Хотя желания думать об этом особо не было. Она пребывала в приятном восхищении: всего около часа в Голубом Городе — и такая сумасшедшая, неординарная встреча. Быстрая, но западающая в душу. Наверное, это и прельщало Настю в ГГ — некая толика безумства и непредсказуемости.