Безрассудные

      В квартире пахло свежестью — будто окно было открыто всё время. Ни намёка на пыль, ни одного постороннего запаха, только лёгкий мороз, прокравшийся в каждый угол и оставшийся там навсегда.       Малфой шагнул в темноту прихожей сразу за Грейнджер. Свет вспыхнул автоматически, и он невольно сморщился от резкости.       — Проходи, не чувствуй себя как дома, — бросила она, скинув туфли и мгновенно став ниже. Почти сразу свернула за угол, исчезнув в глубине квартиры.       Малфой стоял. Слушал. Квартира пахла ею. Или, может быть, она пахла квартирой. Кофе, свежесть, порядок, что-то едва уловимо медовое. Всё здесь было на своих местах.       — Эй, ты там застрял? — кудрявая голова показалась из-за угла. Малфой хмыкнул, аккуратно снял туфли и ступил следом.       Маленькая кухня-гостиная встретила его тёплым светом от ламп на стенах.       Грейнджер уже ставила чай на стол. Когда она успела? Запахло мятой. Спокойствие этого места действовало на него почти физически — мышцы начали расслабляться, плечи опали. Малфой двигался медленно, будто во сне, разглядывая всё вокруг: стены, картины, рамки с колдографиями. Пальцы то и дело касались предметов — будто он хотел убедиться, что всё это настоящее. Грейнджер наблюдала за ним из кресла, вальяжно откинувшись на спинку, закинув ноги на пуфик.       Колдофото с Крамом и Поттером. Она улыбается — широко, до боли искренне. Малфой невольно коснулся своей щёки — как у неё не лопнули от такой улыбки?       Снимок с Джинни — смущённая Гермиона, пока Уизли что-то показывает ей, смеясь. Фото с родителями. С Поттером отдельно. С Пенси — с прошлого Рождества. Кадры из Хогвартса. Она везде разная.       На пороге спальни Малфой замер. Ему не нужно было разрешение — он пришёл по делу. Осмотреть, проверить. Но, чёрт возьми, её спальня казалась самым интимным местом в мире.       Камин. Ночник. Прикроватная тумба.       Ночнушка, брошенная на подушки. С кружевом.       Малфой усмехнулся. Пушистый ковёр, мягкие подушки, кажется, перовое одеяло. Здесь — всё вопреки. Здесь — мягкость и тепло. Там, в Министерстве, — холод и сталь.       Он поднял палочку. Магия вспыхнула. Заклинания ложились одно за другим, как удары сердца.       Пространство дрожало, трещало, воздух звенел от перенапряжения.       Но это была его работа.       Он снова взмахнул палочкой — коротко, резко. На секунду воздух перед ним дрогнул, вспыхнул серебристым и потемнел. Магия зашипела, будто сопротивляясь.       Драко нахмурился.       — Что за… — пробормотал он себе под нос и шагнул ближе к стене, на которую навёл заклинание.       Из-под тонкого слоя краски выступила магическая вязь. Сложная, почти древняя. Не из тех, что используют в быту. Малфой провёл ладонью по символам, и по коже будто ударило током.       — Ты в курсе, что у тебя в спальне древняя защитная печать времён Мерлина? — Он повернулся к Гермионе, но та выглядела искренне растерянной.       — Что? — она встала, подошла ближе. — Здесь не может быть… Я же сама накладывала охрану. Самое обычное заклинание, Малфой, не выдумывай.       Он фыркнул.       — Я знаю, как выглядит обычное заклинание. Это не твоё. И не твоей работы, Грейнджер.       Он направил палочку снова — на этот раз осторожнее. Символы вспыхнули ярче, и из-под них словно выступила чья-то энергия — холодная, липкая, как след от прикосновения чужих рук. Воздух стал гуще, в нём чувствовался запах чего-то железного. Крови?       — Здесь кто-то был, — Малфой произнёс тихо, но голос прозвучал глухо, как в камере. Грейнджер нахмурилась, сжав руками край джемпера.       — Ты уверен?       Он обернулся к ней — и вдруг заметил на краю комода небольшой кулон.       Маленький, почти неприметный. Серебряный, с трещиной посередине.       Малфой шагнул к нему, взял двумя пальцами. Кожа под ним будто обожглась.       В глазах на миг мелькнула картинка — чужая комната, женская рука, колдовская вспышка, смех. Он выронил кулон. Грейнджер подбежала, подхватила его на ладонь.       — Это не моё, — тихо сказала она.       — Я знаю, — Малфой выпрямился, глядя на неё серьёзно. — Это Эльзы.       — Пауза. Молчание натянулось, как струна.       — Она была у тебя дома. После отравления.       Грейнджер медленно выдохнула, пальцы дрожали.       Малфой отвёл взгляд, но поймал в груди что-то новое — неприятное, глухое, похожее на страх.       Не за дело. За неё.       — Это пиздец, Грейнджер, — выдохнул блондин.       Нужно срочно думать: искать ей новое, безопасное жильё, ставить дополнительные защиты или вообще вывезти её из страны, подальше отсюда. Малфой хмыкнул. Он знал: Гермиона не привыкла бежать. Она не сдастся и не пойдёт на короткий путь.       — Эй? — девушка щёлкнула пальцами перед его лицом. — Что делать? Что сейчас делать? — немного нахмурилась она. — Я в состоянии постоять за себя в дуэли…       Малфой прервал её, прежде чем она успела договорить.       — Ты дура, Грейнджер? — он шипел, как змея, вырываясь из-под камня. — Ты вообще понимаешь, с кем мы имеем дело? Это не воровка — это гений в тёмной магии. То, что она украла раньше, достаточно, чтобы убить тебя, не заходя в квартиру и не прикасаясь к тебе.       Он дёрнул её за локоть, притянул ближе, чтобы она ощутила всё его раздражение за её, по его мнению, наивность:       — Она откусит тебе голову до того, как кто-то успеет прийти на помощь, ты это понимаешь или нет?! — Малфой почти зарычал ей в лицо. Его дыхание касалось её кожи, горячее, прерывистое.       — Отпусти, — голос Грейнджер прозвучал ровно, но глаза сверкнули. — Я не твой ученик и не твоя подчинённая.       Он сжал пальцы сильнее, чем следовало бы, и понял это, только когда она дёрнула рукой. Резко отпустил, будто обжёгся.       — Ты не понимаешь, с кем связываешься, — тихо повторил он, но уже без ярости, устало. — Она умнее, чем мы думали. Грязная, хищная, с больной фантазией.       — Знаешь, — Гермиона медленно выдохнула, проводя рукой по волосам, — меня уже пытались убить. И не раз. И если я сдохну, Малфой, то уж точно не потому, что не поставила пару защитных чар на дверь. — Она шагнула ближе, почти вплотную, и подняла на него глаза.       — Перестань думать, что ты единственный, кто понимает опасность. Я знаю, на что она способна. Но я не прячусь.       Он молчал. Смотрел вниз — на её губы, на упрямый изгиб подбородка. Глупо, нелепо — но в этот момент страх в нём переплавился во что-то другое.       — Ты с ума сошла, — прошептал он, но не отстранился.       — Возможно, — её губы тронула едва заметная улыбка, — но, судя по твоему взгляду, ты — тоже.       Воздух между ними стал тяжёлым, почти вязким. Девчонка потянулась к нему первая. Едва прикрыв глаза, просто потянулась к нему. Её губы замерли в миллиметрах от его.       — Грейнд… — Он не успел договорить — её губы коснулись его. Короткое касание, почти невесомое, но будто ток прошёл по воздуху между ними.       Малфой замер. На секунду потерял ориентацию в пространстве, не понимая, кто первым сделал этот шаг.       Она выдохнула, и этот выдох, тёплый и тихий, сбил весь его внутренний хаос.       Драко поймал её за плечи, будто боялся, что она исчезнет, что это — просто сон, игра воображения, от которой он вот-вот проснётся.       Она исчезнет.       Сейчас.       Он почти чувствовал, как её тепло ускользает из рук — невесомо, как дым.       Ещё миг — и она растворится. Больше не позволит. Ни ей, ни себе.       Он знал это. И всё равно не отпускал.       Всё это — лишь незакрытые гештальты, призраки старых обид.       Поцеловать врага детства. Оттолкнуть. Вернуться во сне, чтобы мучить.       Смешно. И больно. Он целовал её, будто в последний раз. Не прикасался — держал. Не дышал — жил через неё.       Если отпустит — всё исчезнет. А может, и никогда не было. Ни времени, ни шанса, ни их. Её губы — не такие, как во снах.       Меньше идеала, больше жизни.       Пряная сладость, лёгкая мята, тёплый кофе.       Он запомнил этот вкус, как проклятье.       Плечи — чуть угловатые, хрупкие под пальцами.       Он сжал их осторожно, словно боялся, что она рассыплется.       И ему это понравилось.       Всемогущий Мерлин, знал бы ты, как Гермиона Грейнджер отвечает на поцелуй.       Не сдержанно. Не холодно. А с той самой яростью, что делала её живой.       Она едва дышит, срывается дыханием на его губах, скидывает его руки, чтобы дотронуться самой.       Прохладные пальцы скользят по его плечам, поднимаются выше, касаются лица. Её ладонь ложится точно — под скулу, будто всегда была там. И он едва не мурлычет, как кот, теряя остатки самообладания.       Он даже не понял, как стон вырвался из груди. Негромкий, сдавленный — будто он и сам не ожидал от себя звука. Она прижималась ближе, и этот мир из запахов, тепла и дыхания будто стал слишком тесным для них обоих.       Она двигалась осторожно, будто боялась разрушить момент, но каждое её касание обжигало сильнее, чем огонь.       Её пальцы, холодные и лёгкие, скользнули по его шее, задержались у линии челюсти. И он понял, что теряет голову. Каждый раз, когда она прикасалась — он чувствовал, как рушится внутри что-то давно выстроенное, логичное, правильное.       Он не должен был хотеть этого. Не должен был позволять. Но, Мерлин, когда её губы снова нашли его — ему стало всё равно.       Она горчила сладко, как вино, которое пьёшь, зная, что оно отравлено.       — Гермиона… — выдох, почти стон, едва различимый.       Он чувствовал, как её дыхание становится чаще, как она делает шаг назад, будто сама пугается — его, себя, этого всего. А он… он просто тянется за ней, не открывая глаз, потому что знает — если откроет, увидит реальность.       А в реальности Грейнджер снова наденет свою холодную маску, и всё закончится.       Мир будто сузился до точки — до их дыхания, до сбившегося ритма.       Он не думал, не рассуждал. И всё внутри вдруг стало по-настоящему тихо. Ни звуков, ни мыслей — только она, запах мяты и кофе, и дрожь от того, что наконец-то произошло то, чего он так долго избегал.       Малфой смотрел на неё, как будто видел впервые. Не девчонку из Хогвартса, не коллегу, не раздражающую зануду, а женщину, от которой пахло силой, страхом и жизнью одновременно.       Она исчезнет. Сейчас. Он почти чувствовал, как её тепло ускользает из рук — невесомо, как дым.       Ещё миг — и она растворится. Больше не позволит. Ни ей, ни себе. Он знал это. И всё равно не отпускал.       Всё это — лишь незакрытые гештальты, призраки старых обид. Поцеловать врага детства. Оттолкнуть. Вернуться во сне, чтобы мучить. Смешно. И больно. Он целовал её, будто в последний раз. Не прикасался — держал. Не дышал — жил через неё.       Если отпустит — всё исчезнет.       А может, и никогда не было. Ни времени, ни шанса, ни их.       Её губы — не такие, как во снах. Меньше идеала, больше жизни.       Пряная сладость, лёгкая мята, тёплый кофе.       Он запомнил этот вкус, как проклятие.       Плечи — чуть угловатые, хрупкие под пальцами.       Он сжал их осторожно, словно боялся, что она рассыплется. И ему это понравилось.       Всемогущий Мерлин, знал бы ты, как Гермиона Грейнджер отвечает на поцелуй. Не сдержанно. Не холодно. А с той самой яростью, что делала её живой.       Она едва дыша, срывается дыханием на его губах, скидывает его руки, чтобы дотронуться самой.       Прохладные пальцы скользят по его плечам, поднимаются выше, касаются лица.       Её ладонь ложится точно — под скулу, будто всегда была там. И он едва не мурлычет, как кот, теряя остатки самообладания.       Он даже не понял, как стон вырвался из груди. Негромкий, сдавленный — будто он и сам не ожидал от себя этого звука. Она прижималась ближе, и этот мир из запахов, тепла и дыхания будто стал слишком тесным для них обоих.       Она двигалась осторожно, будто боялась разрушить момент, но каждое её касание обжигало сильнее, чем огонь. Её пальцы, холодные и лёгкие, скользнули по его шее, задержались у линии челюсти. И он понял, что теряет голову.       Каждый раз, когда она прикасалась, он чувствовал, как рушится внутри что-то давно выстроенное, логичное, правильное.       Он не должен был хотеть этого. Не должен был позволять. Но, Мерлин, когда её губы снова нашли его, ему стало всё равно. Она горчила сладко, как вино, которое пьёшь, зная, что оно отравлено.       — Гермиона… — выдох, почти стон, едва различимый. Он чувствовал, как её дыхание становится чаще, как она делает шаг назад, будто сама пугается — его, себя, этого всего. А он… он просто тянется за ней, не открывая глаз, потому что знает: если откроет, увидит реальность. А в реальности Грейнджер снова наденет свою холодную маску, и всё закончится.       Она оттолкнула его. Легко, почти незаметно. Но Малфой почувствовал каждый миллиметр движения. Салазар! Ему хотелось крикнуть. На неё. На себя. На мир, который вдруг стал слишком тесным.       Она стояла прямо перед ним. Глаза блестят, руки дрожат — чуть-чуть, но этого хватало, чтобы он ощущал её дрожь как собственное напряжение. Удуши меня ими, Грейнджер. Давай. Я не буду сопротивляться.       — Ты… — он попытался прорваться словом, но язык будто слипся, и оно застряло в горле. Она была так близко, что кончики её пальцев могли коснуться лацкана его кителя. Его дыхание смешалось с её — короткие, сбивчивые вздохи, наполненные почти видимой дрожью.       — Что? — тихо спросила она. — Хочешь снова назвать меня безрассудной?       — Хочу, чтобы ты уехала, — сказал он, выпрямляясь, стараясь показать холод, которого давно не чувствовал. Но внутри всё горело. Ничего не значит. Никогда не значило. Ничего, ничего, ничего, ничего…       — Куда? О чём ты вообще? — она отступила, тряхнув головой, будто пытаясь вернуться в реальность. Малфой строил внутри себя стену, кирпич за кирпичом, но она дрожала под взглядом, теплая и живая, разрушая всё, что он старался сохранить.       — Тебе нужно покинуть квартиру. Собирай вещи. Я подожду. Отведу тебя в безопасное место, — он поправил кобуру, палочку, китель, опустил взгляд. Не обманывай себя, Малфой.       — Что?.. — Грейнджер сделала шаг назад. Два. Три. — Чёрт, ты как был индюком надутым, так и остался! — кудрявая почти зарычала, бросилась в спальню, хлопнув дверью с такой силой, что воздух в комнате будто вздрогнул.       Он остался стоять. Дышать тяжело. Сердце колотилось так, что казалось, оно хочет вырваться наружу. В ушах звенело от её ухода. Всё произошло именно так, как он и ожидал. Стоило ему ослабить хватку — и она ушла. Оттолкнула. Растворилась, будто её и не было. Он знал: больше она не позволит этому повториться. И, если честно, он не мог её за это винить. Так ведь и должно быть. Всё по сценарию. История всегда играет по одним и тем же правилам: плохие мальчики не получают хороших девочек. Никогда. Он, конечно, уже давно не считал себя «плохим». Просто… не тем, кто достоин её. Где-то внутри это чувство жило — тихое, упорное, мерзко-честное. Она — героиня войны, лучшая из лучших. Он — оправданный мальчишка, который пытается что-то доказать миру.       Себе.       Как будто можно исправить прошлое, если достаточно сильно сжать кулаки.       Он усмехнулся, глухо и безрадостно.       Да, Грейнджер, ты была права. Безрассудный. Только не ты — я.       Дверь спальни распахнулась.       — Нет! — голос, острый, как плеть. — Блять, я сказала — нет!       Она идёт на него. Быстро. Решительно. Толчок в грудь — ладонями, с силой, будто вымещая всё, что копилось неделями.       — Давай, Малфой! — почти кричит. — Ты же не можешь просто заткнуться, да?! Не имеешь права!       Ещё толчок. И он делает шаг назад. Потом ещё. Пока спиной не касается стены. Он даже не сопротивляется.       Ну конечно. Припёрла. Гермиона Грейнджер. Драко Люциуса Малфоя — к стенке.       Она снова замахивается, но вместо удара бросается на него. Резко. Без предупреждения.       Губы. Вкус злости. Гнева. Горечи. Её дыхание горячее, рваное, как будто каждое слово, которое она не сказала, выходит через этот поцелуй. Салазар… Он почти теряет равновесие. Руки сами тянутся к ней. Не удержать — удержать. Он ошибался. Она не только позволит — она этого хочет. Хочет выгореть дотла, пока целует его, пока бьёт кулаком в грудь. А потом хватается за воротник, сжимает ткань, притягивает ближе. Теперь она не убегает.       — Либо целуй, либо объясняйся! — шипит она ему в губы.       И он выбирает первое.       Её губы — горячие, солёные, чуть дрожащие. Её пальцы — на его шее, в волосах, цепляются, будто боится отпустить. Он целует её: злую, горькую, до предела настоящую. Такую, какой она бывает только тогда, когда перестаёт быть непогрешимой Грейнджер.       Сильная. Упрямая. До чёрта прекрасная.       Она пахнет дымом, бумагой, каким-то её шампунем и всем тем, чего ему нельзя.       Он знает: утром всё вернётся на круги своя.       Но сейчас — только она.       Только этот поцелуй.       И безмолвное, обречённое ему нравилось.