Часть 1

      — О влиянии творчества Виктора Гюго на современное поколение мы поговорим на следующей лекции, уже с моими классами, джентльмены. Был рад всех вас видеть в таком большом количестве, мне приятно, что желающих так много.       Атмосфера в классе стояла потрясающая, такая воодушевленная, что казалось, не будь это излишеством, полсотни мальчиков разных возрастов подарили бы учителю длительные авиации.       Мистер Бьюкенен впервые за последний час бросил взгляд на юношу за третьей партой у стены, ласково улыбнулся ему, но тут же одернул себя. Эйбл поник. Больше всего в тот день он ждал этого взгляда, и тут же потерял его, будто только одно его присутствие уже было провинностью. По крайней мере, так ему казалось.       Не каждый день ему так везёт — попасть на семинар к любимому учителю всей школы. Иногда мистер Бьюкенен устраивал такие, чтобы собрать мальчиков из разных классов и сравнить их взгляды на те или иные литературные произведения. Учитель блистал, двухчасовая лекция и дискуссии доставили не малое удовольствие всем. И даже Эйбл был почти так же удовлетворён. Вот если бы он только чувствовал себя там тем, кем он есть — сыном всеми любимого Томаса Бьюкенена.       Быть сыном лучшего учителя в огромном пансионе — непростая участь: быть тем, кого все знают и кому завидуют. Только вот завидовать нечему. Отец к кому угодно из учеников относился теплее, чем к родному сыну — тоже так казалось Эйблу. Он мечтал, чтобы хоть толика того внимания принадлежала ему одному.       — Мистер Мэнсон, задержитесь на минутку, — позвал мистер Бьюкенен старшего студента своего класса, когда юноши стали рассасываться.       Кейси Мэнсон был выпускником. Высокий юноша с шикарными пышными волосами цвета влажного песка после утреннего отлива. Глаза его были до жути умными, а взгляд добрым, понимающим. Эйбл ему завидовал больше всех, по-доброму, без задних мыслей. В их доме Кейси гостил чаще остальных мальчиков, даже до неприличного. Это был самый жирный минус проживания на территории пансиона. Если бы не эта зависть, Эйб мог бы и братом его считать. Только для отца Кейси точно приходился бы любимым сыном.       Кейси с трудом пробился через поток, который моментами останавливался, потому что кто-то хотел пожать руку учителю. Мистер Бьюкенен всем отвечал тёплой улыбкой, и если кто и видел его суровым, то это те, кто действительно его разозлил. Тут Эйбл видал разные стороны медали: отцом Бьюкенен был неплохим, даже в чём-то хорошим, только весь его энтузиазм, энергия, похвалы оставались там, в аудиториях, в сердцах учеников, но не того, кто больше всех нуждался в этом. Эйбл знал, что такое быть наказанным за какие-то обыденные вещи, как плохая оценка, или нарушенная дисциплина. И хотя это случалось не системно, не часто, мальчик всё-равно чувствовал себя так, будто доедает объедки после шикарного ужина, будто у отца силы оставались лишь на такое воспитание. А в последнее время сил не хватало даже на наказания, Бьюкенен оставлял всего себя в школе. И Эйбл остался один. Забыл уже, какой внушающий у отца голос, когда он его повышает, забыл, какова боль от порки, каково быть прощённым и прижатым к груди. Он смотрел на учителя, стараясь всё это вспомнить, но видел только портрет человека, которого он уже давно не знал.       Движение в аудитории кружило голову до того, что Эйбл сел на место и прикрыл глаза. Некоторые студенты так же не торопились сливаться с толпой. Эйбл жалел, что не сел изначально где-нибудь впереди, чтобы сразу уйти. Быть может, это стало бы ему спасением, уберегло бы от поспешных и пылких, юношеских решений.       Но Эйбл никуда не поспешил, невольно вслушался в разговор отца с учеником.       — Кейси, — тепло обратился первый. — Вы не забыли о грядущем мероприятии? Уже завтра. Ваше эссе готово?       — Я обещал, что не подведу вас, сэр, — уверенно сказал Кейси. Его высокий рост и пышная шевелюра загородили лицо учителя, и всё же Эйбл был уверен — его отец гордо смотрит на своего лучшего и любимого студента.       — Горжусь вами, мальчик мой, — пожал мистер Бьюкенен руку юноше. В классе он всегда вёл себя профессионально, обращался ко всем на «вы», не позволял себе лишних высказываний. Когда Кейси приходил домой к Бьюкененам, то всё менялось.       — Я ещё ничего не сделал, сэр, чтобы мною гордиться, — улыбнулся младший, и всё-таки благодарно кивнул.       — Я знаю, что сделаете, а заранее немного гордости не помешает.       Эта любезность заставила Эйбла скривиться и резко отвести взгляд, когда через плечо Кейси он пересекся взглядом с отцом. Неловкое молчание сдавило горло. «Или сказанные Кейси слова?» — подумал Эйб. Ему ведь отец никогда такого не говорил, и не гордился просто так. И за вечерним чаепитием они не смеются уже давно, лишь обсуждают обыденные вещи. И ведь дело не в возрасте, очевидно. Кейси на три года его старше, и это не мешает отцу тепло с ним общаться. Как с сыном.       Учебники, сложенные в стопку заключались в крепкие объятия Эйбла со всей горечью, которая его тогда охватила. Не оглядываясь, он покинул класс, зная — Кейси не оправдает доверие. И Эйбл готов был сделать для этого всё, что сможет.

***

      Вечером, во время ужина, Эйбл ещё не знал, как будет поступать. Пыл за день приостыл, желание отомстить тоже стихло. Мстить ведь не было за что. Он хотел внимания... понимания.       Ужин остывал уже минут десять, мама накрыла стол пораньше, и всё-таки им пришлось ждать Бьюкенена. Тот вышел из соседней комнаты уже в домашнем, читая на ходу утреннюю газету. Воспитание не позволило ему продолжить занятие за столом, потому он отложил его до более подходящего момента. Отложил газету, сел напротив сына. Помолился:       — Благослови нас, Господи, и дары Твои, которые мы собираемся вкусить по Твоей щедрости. Через Христа, Господа нашего. Аминь.       — Аминь, — выдохнула мама.       Эйбл своё проглотил. Словил на себе тяжёлый взгляд, но вопросов не последовало.       — Bon appétit, — привычно пожелал отец своим обыденным тоном, и семья принялась ужинать.       Ощущать напряжение в тот вечер было ни к чему, и всё-таки Эйб ощущал его. Быть может не зря? А может он чувствовал приближение бури, причиной и эпицентром которой он сам и собирался стать.       — Милый, ты не ешь, — заметила мама.       В горло и кусень не лез. Мысли и переживания заполонили всё внутри, к вечеру от них начинало даже тошнить. И Эйбл был даже готов уже поделиться хоть их каплей, отложил салфетку, набрал воздух, и...       — И днём мне сообщили, что ты был рассеян на уроках, — перебил эту вспышку откровенности отец.       — Ты не заболел? — побеспокоилась мама.       — Мари, передай мне хлеба, будь добра, — прервал её супруг. — Благодарю, моя дорогая.       Минутный знак внимания к его персоне бесследно рассеялся. За ужином больше никто не вернулся к теме его аппетита и здоровья. Отец принялся расхваливать своих учеников, поделился переживаниями из-за выступления Кейси. Раз в месяц в школе устраивают небольшие мероприятия, где студенты из разных возрастных категорий выступают с какими-то презентациями. Бьюкенен часто выпускал своих ребят с нестандартными эссе на социальные темы связанные с влиянием литературы. В этот раз он с гордостью представил организаторам, что представителем его дисциплины будет Кейси Мэнсон.       Весь вечер Эйбл разрывался между желанием помешать успеху Кейси и здравыми суждениями. И всё-таки, когда мистер Бьюкенен заглянул в комнату сына, чтобы пожелать второму спокойно ночи, он застал его за письменным столом. И хоть раньше Эйбл уже не учился в позднее время суток, тогда отец не придал этому значение. И даже конверт с гербом школы, в точности схожий на те, в которые обычно запечатывают сочинения перед выступлениями, не особо привлёк внимание. А Эйб, в свою очередь, и не старался что-то скрыть. Ему даже жаль было, где-то в глубине своей души, что отец не заметил этого сразу. Он бы дальше не зашёл.       Эйбл даже не старался идеально повторить почерк Кейси, лишь бы только тот не сумел с первого взгляда определить, что это не его работа. А дальше неважно.

***

      И на следующий день, когда Бьюкенен застал сына у вещей Кейси, он лишь, недоумевая, совсем не ожидая подвоха, спросил: «Ты что тут делаешь?», на что Эйб растерянно ответил тупое и совершенно необдуманное: «Ничего». Этого оказалось достаточно, чтобы прибывающий в бодром расположении духа отец ничего не понял.       — Люди уже собираются, пойдём пораньше, пока у сцены есть место, — настоял Бьюкенен, приглашающе вытянув руку.       Поражённый такой удачей, Эйбл маленькими шагами побежал к отцу. Большая, теплая рука на его спине, подгоняющая к выходу, даже заставила пожалеть о совершённом, пока в коридоре не появился Кейси в компании ещё парочки старшеклассников. Внимание отца переметнулось.       — Джентльмены? Вы должны быть уже на месте, — заметил он, впервые за день, насупив брови.       — Кейси забыл своё сочинение, сэр, мы быстро.       Сердце Эйбла пропустило удар. Попадаться в тот момент, когда все действующие лица в одной комнате, когда он только что чуть было не попался, казалось самым ужасным поворотом событий. Ранее, не проявлявший горячих чувств и неподдельного интереса к мероприятию, Эйбл схватил отца за предплечье и потянул его за собой к выходу.       Во дворе уже установили крепления на каменной возвышенности, которая служила сценой, повесили кулисы, поставили высокие канделябры. После заката их зажигали вместе с уличными фонарями. Вид этот ничем не отличался от того, что бы в прошлом месяце, и в позапрошлом... Но во всей это атмосфере ощущалась магия, щекочущее волнение. И хоть были юноши, которые предпочитали таким мероприятиям более развязный отдых, как, скажем, спортивные забеги, крикет, или просто сбежать куда-то за пределы пансиона и повеселиться, большинство мальчиков любили проводить время в творческой обстановке.       Для заметки: и Эйбл любил. Когда-то ему даже доводилось принять участие, как выступающий. Но его давно не приглашали ещё, в особенности из-за отставания в учёбе. И сколько бы он не старался решать свои проблемы самостоятельно, выходило плохо. И он знал, что рано, или поздно, все косяки, которые он просил директора оставить в тайне, раскроются, потому что сколько бы он не исправлял, появлялись новые.       Теперь только в его голове закралось опасение, что Кейси может ведь решить порепетировать и откроет конверт. Хорошо это, или плохо, определить он не мог. Неудача Кейси не принесла бы ему удовольствия, но и смотреть на его успех, как отец гордится им, пожимает руку, хлопает по плечу — невыносимо более. Уже тогда, будучи в окружении стольких людей, Бьюкенен посвящал всего себя ученикам, и хоть он наблюдал издали за сыном, тот этого уже не замечал.       Как один из главных организаторов события, на сцену вышел мистер Бьюкенен, торжественно объявив открытие. Он много говорил, хвалился учениками, их достижениями, и как-то так получилось, что он задал такую воодушевлённую ноту, что настроение разошлось публикой и участниками, как зараза.       Выступающие представляли свои достижения один за другим, множество интересных проектов, стихов, сценок. Разносторонность этих мероприятий всегда дёргала за какие-то внутренние ниточки и заставляла встать и пойти что-то делать, вдохновляла. А Эйбл увлечён был только своими мыслями, поток которых, с каждым новым участником, с каждой, зажигающейся в небе звездой, приводил его к мысли, что ему ничего этого не нужно было. Он совершил плохой поступок, но не навредить, а привлечь внимание. Он хотел попасться, хотел быть наказанным за это. А чтобы получить наказание, нужно ведь заслужить его. Отец не из тех людей, кто наказал бы просто так, а чем не повод подставить его лучшего и любимого ученика? Ох, бедный Кейси, он не заслужил такого унижения. И после всего, вот он, выходит на сцену, кивает зрителям, здоровается. Он тянется уверенно к карману, достает конверт, открывает, и с гордостью зачитывает...