Тревога

Сборы — начались, как будто по команде, но ощущались не как подготовка к миссии, а как движение сквозь вату. Я открыл чемодан, машинально начал перекладывать вещи, проверять оборудование, брать документы, — но всё это казалось чужим. Я не думал, а вспоминал. Вспоминал каждый разговор за последние дни, каждое слово Алиши, выражение лица Девида, шум лагуны. Мир вокруг — будто расплывался, как в тумане. Я складывал футболки, но в голове вертелась древняя легенда об обличьях. Заворачивал карты, а сам — мысленно проходил дороги Сирии, рисовал в уме контуры деревушки, которая могла быть эпицентром чего-то великого… и страшного. Я не слышал щелчков замков чемодана, не чувствовал текстуры ткани. Всё — словно на автопилоте. Проснулся я уже в машине. Джек вёл, пристёгнутый, уверенный, как всегда. Он болтал о погоде, о странных заголовках новостей — о чём-то, чтобы не дать повиснуть тишине. А я просто смотрел в окно, в сереющее небо, в дорогу, что казалась слишком прямой, слишком упорядоченной — совсем не такой, какая ждала меня в Сирии. Когда мы подъехали к терминалу, туман начал рассеиваться. Люди, звуки, движение — всё снова стало ощутимым. Я достал чемодан, проверил карманы, надел очки. Джек посмотрел на меня с лёгкой усмешкой, но глаза его были серьёзны. — Удачи тебе, Фаррин, — сказал он, крепко пожав мне руку. — И вернись. Не геройски — просто живым. Этого будет достаточно. Я кивнул. В груди кольнуло что-то странное — то ли благодарность, то ли тревога, то ли смесь всего. На входе в терминал всё стало проще. Стойка регистрации, паспорт, посадочный. И вот — ворота. Я оглянулся, последний раз. Туман окончательно развеялся. Начиналась реальность. Я пошёл на посадку. В самолёте было тихо, слишком тихо, будто и сам воздух устал от ожидания. Я устроился у окна, глядя сквозь прозрачный пластик на бесконечное синее полотно. Флорида осталась далеко позади — жаркая, солнечная, неподозревающая, что кто-то из её обитателей везёт свои сомнения через океан. Ремень защёлкнулся почти автоматически. Стюардесса что-то говорила о безопасности, но я не слушал. Моя голова была полна образов, неуверенных и тревожных. Деревушка в Сирии… Бог обличий… слова Девида — всё это сливалось в единый тревожный ритм. Я закрыл глаза и провалился в странное состояние, где границы сна и бодрствования размывались. Первый перелёт — как размазанная плёнка. Вроде бы он был, но сознание сопротивлялось, не позволяя сохранить детали. Посадка в Италии, смена терминала, новые лица, язык, запах кофе — всё это будто проходило мимо, как шум на заднем плане. Потом — Кипр. Я не помню, как оказался в следующем самолёте. Кто-то позвал, паспорт показан, чемодан перекочевал из одной стойки в другую. Это был ритуал — не осмысленный, а необходимый. Кипр встретил меня кратким закатом, оранжевым небом, и пустым залом ожидания. И наконец — Сирия. Последний самолёт был самым тихим. Не было привычного оживления. Пассажиры либо спали, либо читали, либо старались выглядеть так, будто летят в обычную страну. Я снова закрыл глаза, надеясь отключиться. Сон не пришёл, но всё равно я оказался в каком-то внутреннем тумане — пространстве, где думалось слишком много, но ни одной мысли нельзя было удержать. Когда мы начали снижение, я почувствовал, как внутри включается другая реальность. Та, где каждый шаг — выбор. Та, где каждое слово может изменить ход событий. Я сидел, как будто ничего не происходило, но сердце уже знало — я приближаюсь к точке, от которой всё начнётся. И назад дороги не будет. Аэропорт дышал чужим ритмом. Я стоял среди суеты, багажа, людей, говорящих на арабском — быстро, мелодично, иногда резко, но для меня — почти неразличимо. Каждый звук казался отдалённым, как будто мир немного сместился, а я остался в старом пространстве. Было уже поздно, солнце утонуло где-то за горизонтом, уступив место сухому, тёплому ветру и мерцающим фонарям. Я достал телефон, пробуя найти хоть какое-то приложение для вызова такси, но сеть зависала, предложения пересекались, и всё выглядело так, словно эта страна отказывалась принимать мои запросы. С горем пополам удалось найти водителя. Он говорил мало, в основном указывал — туда, сюда. Мы ехали долго, сначала по освещённым улицам, потом — по узким, почти забытым дорогам. Деревня, куда мне нужно было попасть, лежала далеко от туристических маршрутов, и чем ближе мы были к ней, тем темнее становилась дорога. Когда мы оказались у развилки, водитель остановился, посмотрел на меня и развёл руками. Ночь вступила в свои права. И вдруг — я понял, что не могу ехать дальше сегодня. Сил не было, и разум подсказывал: торопиться — значит рисковать. В нескольких километрах был скромный отель. Я почти против воли попросил отвезти меня туда. Отель оказался тихим, с выцветшим фасадом и мягким светом внутри. Я не доверял этой идее — оставаться в неизвестной стране, рядом с потенциальной опасностью, в одиночестве. Каждая дверь казалась тонкой, каждая тень — подозрительной. Но я знал, что мне нужно хотя бы немного восстановиться. Заселившись, я опустил чемодан на пол, лёг на жёсткую кровать и долго смотрел в потолок. Тревога не уходила. Она сидела где-то в углу, не кричала — но ждала. Завтра я поеду в деревню. А сегодня — я в промежутке, где всё может пойти по-разному. И всё зависит от моего следующего шага.