Время

Я давно перестал считать время. В этом подвале оно растворилось — ни окон, ни часов, только сырость, тьма и чужое дыхание. Может, прошли часы. Может, дни. Я уже не знал. Когда дверь распахнулась, я даже не успел испугаться. Двое мужчин вошли, не говоря ни слова. Один указал на меня. Второй — схватил за руку. Я не сопротивлялся. Повязка легла на глаза, руки — связали. Я шёл, ведомый чужими шагами, как будто сам стал тенью. Коридоры, лестницы, запах пыли и металла. Голоса — чужие, резкие. Я не понимал слов, но чувствовал — ничего хорошего не будет. Меня привели в комнату. Повязку сняли, и я увидел — колесо. Металлическое, с ремнями. Меня усадили внутрь, зафиксировали. Я стал частью машины. Потом вошёл он. Мужчина в чёрной рубашке, с лицом, как камень. Без слов. Он достал плётку — тонкую, с металлическими наконечниками. Подключил её к источнику. Электрическая. Первый удар — как взрыв. Я не закричал — просто не успел. Второй — по спине. Третий — по ногам. Он бил меня методично, спокойно. Как будто это — просто его работа. Я не умолял. Не просил. Я знал — это ничего не изменит. Час. Или больше. Я перестал считать. Голос исчез. Тело дрожало, но я держался. Не потому что был сильным. А потому что выбора не было. Когда всё закончилось, он вышел. Меня развязали, снова надели повязку и повели обратно. Я шёл, не чувствуя ног. Вернувшись в подвал, я сел у стены. Самир был рядом. Я закрыл глаза. И понял — страх больше не властвует надо мной. Он стал чем-то другим. Тихим. Острым. Решимостью. Время снова исчезло. Оно стало зыбким, как пар над горячим асфальтом. Я не знал, сколько прошло — часы, дни, может, недели. Подвал жил своей жизнью: мужчины заходили, уводили кого-то, иногда возвращали, иногда — нет. Новые лица появлялись, старые — исчезали. Я перестал спрашивать. Голод стал постоянным. Не орущим, а глухим, как боль в сломанной кости. Тело было покрыто засохшей кровью — она трескалась, когда я двигался, оставляя следы на коже, как старые шрамы. Я почти не чувствовал боли. Только усталость. Глубокую, вязкую. Когда дверь снова открылась, я уже знал — за мной. Те же двое. Те же шаги. Те же руки, что схватили, потянули, завязали глаза. Я не сопротивлялся. Не потому что смирился. Просто не было сил. Меня снова вели по коридору. Я узнал запах — пыль, металл, сырость. Узнал скрип двери, когда мы вошли. Повязку сняли. Комната та же. Но вместо колеса — стул. Простой, деревянный, с ремнями. Меня усадили, зафиксировали. Я не спрашивал. Не говорил. Только ждал. Он вошёл. Тот же мужчина. Лицо — как камень. В руках — палка. Толстая, тяжёлая. Он не смотрел на меня. Просто начал. Первый удар — по лицу. Голова откинулась, губы лопнули. Второй — по почкам. Я захрипел, тело выгнулось. Третий — по спине. Потом — по голеностопам. Я не кричал. Не потому что не больно. Просто голос исчез. Осталась только тьма. Я отключился. Не помню, когда. Просто — провал. Как будто меня выключили. Очнулся — уже в движении. Меня тащили обратно. Ноги не слушались, руки — как чужие. Повязки не было, но я почти не видел. Всё — расплывалось. Свет, лица, стены. Подвал встретил меня тишиной. Самир был там. Я упал рядом, не говоря ни слова. Он не спрашивал. Просто положил руку мне на плечо. Я дышал. Медленно. Глубоко. И знал — я ещё жив. Пока. Сны стали рваными, как ткань, которую слишком долго терли в грязи. Они приходили не как утешение, а как напоминание — о боли, о страхе, о том, что когда-то было светом. Но даже свет теперь казался чужим. Он не грел, а ослеплял. Старые раны ныли, будто спорили с новыми — кто из них причиняет больше страданий. Тело стало картой боли: каждый сантиметр — отметка, каждый вдох — усилие. Голод был не просто физическим. Он был жаждой чего-то большего — смысла, тепла, прикосновения, хоть какого-то знака, что всё это не зря. А воспоминания… они ускользали. Как будто кто-то медленно стирал их, оставляя только обрывки. Лица без имён. Голоса без слов. Моменты, которые когда-то были важными, теперь — просто тени. И всё, что оставалось — это подвал, стены, и я. Или то, что от меня осталось. Но даже в этом — что-то жило. Может, упрямство. Может, надежда, которую невозможно убить. Может, просто инстинкт. Но я знал: пока я помню хоть что-то, я ещё существую.