История 2. Ткачихи

      Девушка проснулась от собственного оглушающего крика. Вся в ледяном поту. Волосы прилипли к лицу. Тело горело нестерпимым зудом, глубоко, под самой кожей, будто мышцы спины усыпали невидимые иглы.       — Кошмар… Это просто очередной кошмар… – судорожно захлебываясь словами, прошептала она, побивая себя по липким щекам. Крупная дрожь в теле никак не унималась. Аннет чётко слышала оглушительный стук собственного сердца.       Девушка медленно опустила ноги на пол, но его холод не помогал. В зеркале ее лицо было настолько мертвенно-белым, настолько восковым, что оно казалось и не своим вовсе. Взгляд скользнул вниз. Запястья. Испещрены свежими кровавыми бороздами.       — Опять во сне... – прошептала она, с отвращением глядя, как алая капля упала, испачкав паркет. Зуд не утихал. Особенно под правой лопаткой, будто там что-то скреблось.       При тусклом свете ночника Аннет стала рассматривать своё тело, полностью покрытое длинными гнойными царапинами с разной степенью заживления. Дни слились в один длительный кошмар. Врачи разводят руками. Аллергия? Нервы? Оправдания таяли, как бумага в огне.       Неожиданно она нащупала теплую, плотную припухлость. Она была податливой, перекатывалась под пальцами, упругая и чуждая телу. В немом леденящем ужасе девушка подползла к зеркалу. И тогда она увидела её. Крошечную точку на припухлости. Не прыщ. Дыру. И в её черной глубине – слабый, мокрый блеск. Тончайшая нить… паутины.       Паника.       Липкая и холодная паника обволокла сердце. Сдавила горло. Сковала лёгкие. Ужас леденил душу. Это был не сон.       Вдруг зуд сменился движением. Что-то катилось, шевелилось в глубине мышц, под самой костью. Тысячи невидимых игл, лапок, челюстей копошились внутри. Строили. Плели. Ее тело наполнялось свинцовой тяжестью, закружилась голова, к горлу подступил огромный ком. Кожа на спине и груди натягивалась, проступали странные, зыбкие сине-багровые узоры – ветвистые, как паутина на трупе. Аннет чувствовала, как “оно” растет. Заполняет.       Медленно поднесла руку к губам. Но не для крика. Аккуратным, почти нежным движением смахнула крошечного, липкого паучка, только что выползшего из уголка ее рта. Губы Аннет шевельнулись. Ни звука. Только бесконечный, влажный, многоногий шелест, доносящийся изнутри.       Она больше не смотрела в зеркало. Больше не было боли. Пустота. Глаза – мутные, стеклянные шары. Кожа живота, груди, спины была полупрозрачной, просвечивала, как гнилой пергамент, испещренная вздутыми узлами и каналами. Сквозь нее пульсировало, дышало кошмарное гнездо. Масса влажного, серого шелка и слизи, кишащая тысячами крошечных, черных, блестящих точек. Глазки. Вылупившиеся. Голодные. Ее тело – теплый мешок для инкубации… дышащий кокон для выкорма роя ткачих…       За окном давно взошло солнце. Где-то в глубине комнаты разрывался невыключенный будильник. На улице громко кричали дети. Мир жил, шумел, спешил, совсем не заботясь о том, что в этой комнате, за этим окном, “живёт” то, что когда-то было Аннет. Мир не станет помогать. Миру абсолютно безразлично. Никто не выключит твой будильник.