Глава 4. Первый взгляд

Этот день был необычно теплым. Это даже удивило Амелию, которая хоть и не долго тут живет. Шарф, который она любила одевать и закутывать в него волосы, не понадобился. Вместо него обычный свитер с длинным воротником и черное пальто. Под ногами белый снег превращался в черный, что окатывало улицы в беспорядок. Серые "Волги" ездили по дорогам и некоторых прохожих обливали грязным снегом. Амелия пыталась не привлечь к себе внимания. В ее сумке то, о чем она боится думать. Она стала владельцем того, что нельзя показывать и говорить вслух. Книги. Она рискнула. Амелия знала, что детям это пойдет только на пользу. Если им реально будет интересно, то они смогут сдержать тайну. Но риск раскрытия подобных уроков не по программе оставался. И очень большой. Она зашла в школу и быстро метнулась в класс. Она смогла наладить контакт со школьниками. Работа учителем ей нравилось. Постепенно дети делились своими секретами: кто кому нравится, а кто списал. Но она никогда никого не наказывала. Через несколько минут зазвенел звонок и забежал девятый "Б". Все быстро сели за парты и внимательно посмотрели на учителя. Амелия не знала как начать этот урок. Напряжение так окружало кабинет. — Дети, сегодня у нас необычный урок. Ученики переглянулись между собой. — Я понимаю, что вам может не нравится читать нынешнюю программу. И у меня есть к вам предложение. Амелия положила на стол книги. На первых партах сразу заметили, что на обложке букве на латинице, а не на кириллице. — На уроках мы будем читать те книги, которые нужны для школьной литературы, а один раз в неделю я буду читать вам на литовском. Но при условии, что это останется между нами. Она осмотрела всех детей. Никто не перечил, не выронил ни слова. Только один кивок. Не увереный, но тот, который сигнализирует на надежность. Только глаза Томаса горели больше, чем у других. — Отлично, — она взяла в руки книгу, — тогда начнем со стихов. И договор не нарушался. Книги Амелия успела использовать на двух уроках — тайно, между строк программы, читая детям литовские стихотворения вместо "одобренных" текстов про дружбу между шахтёром и пионером. Читать было трудно, ведь она плохо помнила литовский. Она по вечерам сидела со словарем, который тоже купила у дяди Повиласа, и медленно вчитывалась, делая заметки, чтобы правильно выговорить слова. Отец ничего не замечал. Он был занят "борьбой с националистическими элементами". Амелия же — будто просыпалась. Чувства обострялись. Слова имели вкус. Снег стал белее. А воздух — чуть опаснее. Но книги пропитывались быстро. Они были маленькими и тонкими. По этому в один из дней пришлось вернуться обратно в книжный. — Labas rytas, — сказала Амелия, когда вошла. — Labas, — ответил с маленькой ухмылкой Повилас. Она во второй раз пришла. Ему уже не надо было спрашивать, кто она. Он уже понимал, что она плохо знала литовский и вопросы к ней все равно появлялись. — Можно мне еще каких-то книг для детей? — спросила она, снимая шапку. — Да, можно, — быстро ответил мужчина и двинулся к полкам, — у меня тут вопрос назрел. Чисто любопытно. Как ты читаешь детям, если сама плохо знаешь литовский? И откуда ты знаешь Лину? Амелия опешила на один момент. В зависимости от ответа ее могут принять как за коммуниста или свою. Нужно было выкручиваться из ситуации. — У меня мама знала ее очень давно. Она учила меня литовскому. Но потом умерла и я уже забыла его, — ответила она. Амелия ненавидела врать. Для нее это тоже самое, что и предательство. Но другого выхода не было. — Мне очень жаль за такую потерю, — Повилас достал две книги и передал их, — вот эти должны быть интересны им. Амелия взяла их в руки и поднял голову. Перед глазами был плакат синего оттенка. Как море возле Клайпеды, который она в последний раз, когда была маленькой. Но все равно помнила. Там было изображено трое парней и одна девушка. У одного парня микрофон, у другого палочки для барабанов, у третьего — гитара, как и у девушки. Внизу была подпись к постеру. "Katarsis. Šį penktadienį. 21:00. Maksiras gatvė 15." Она сузила свои глаза, когда вглядывалась в первое слово. — Дядя Повилас, а что там написано? Он повернулся назад и улыбнулся. — А это? Это группа сына моего покойного друга. Они выступают в эту пятницу вечером. Группа Katarsis называется. Хочешь прийти? Амелия быстро открыла шире глава. "Данного термина не существует." "Laisvė ir Katarsis" Это быстро всплыло в ее голову. Сразу же пошли догадки. "Может это они и рисовали те графити?" — Да, — без раздумий ответила она. — Отлично, я тогда предупрежу Лукаса. На этом они попрощались. Амелия забрала не только книги и новую ложь, которую она будет таскать в себе, скорее всего, ближайшую жизнь. Другого выхода не было, а правду, которую она так искала, настигала ближе.

***

В пятницу после школы Амелия переоделась в простой свитер и пальто, убрала волосы в косу. Без значков. Без школьной сумки. Только в кармане — лист с адресам концерта: "Maksiras gatvė 15." Дом стоял почти в центре. Снаружи — облупленные стены дома, исцарапанный, заброшенный. Она обошла полностью здание, в котором не было дверей. Только под конец дома она нашла проход во внутренний дворик. Он был небольшой и ничего не привлекало внимания, пока она не увидела маленькие двери. Амелия подошла к ним и толкнула, спускаясь вниз. Подвал был полон. Концерт начался уже давно. Неформально. Кто-то сидел на полу. Кто-то стоял у стены. Воздух пах пылью, влажными куртками и чем-то волнительно настоящим. На сцене — четыре человека. Без занавеса. Без декораций. Только акустические гитары, два микрофона и скамейка. Амелия села в тени колонны. Лукас был одет просто: футболка с вышивкой, штаны, поношенные ботинки. Он стоял возле микрофона, готовясь представить последнюю песню, взял гитару — и наклонился вперед. Амелия сначала заметила не голос, а его глаза. Глаза, которые отображают эхо тишины среди хаоса. Они будто бы смотрели прямо в душу. Но они были очень уставшими. То ли от недосыпа, то ли от усталости, то ли от ненависти к режиму. Но в них можно разглядеть глубину море. Только Балтийского моря. А голос — мягкий, с хрипотцой, будто выветренный ветром Балтики. Глубокий, искренний. И слова — на литовском. Простой язык, с ритмом древней сказки. Dega paliktos svajonės Dygsta amžina tyla (Горят оставленные мечты, Растёт вечная тишина) В зале стояла тишина. Даже кашлять никто не смел. Только гитара звучала — и этот голос. Амелия почувствовала, как её грудь сдавило. Эти слова будто выходили из неё самой — так точно они ложились на её страх, на её тишину, на её тайную работу. Она вслушивалась в текст и сразу анализировала строки. Dega (Гори) Это единственной слово, которое она с трудом услышала. Она увидела его в словаре за несколько дней до этого. Огонь в контексте советской идеологии — опасный символ. Он внутренний, разрушительный — это воспринимается как намёк на восстание, гражданскую нестабильность. Она смотрела на сцену, не зная, что в этот момент Лукас видит её. Он заметил её ещё у входа. Девушку в сером пальто, с открытым, напряжённым лицом. Он вспомнил её — ту, что брала у Повиласа книги для детей. Он даже тогда подумал: "Зачем ей Бражёнис?" А теперь она сидела в полумраке, и он видел, как она слушает его. Видел, как губы её еле шевелятся, пытаясь повторить припев, который несколько раз повторяется. После концерта люди стали расходиться тихо, будто опасаясь громкого слова. Некоторые обменивались взглядами. Кто-то ждал у стены. Кто-то просто исчезал в снежной тьме. Амелия встала, ещё под впечатлением и вышла на улицу. Она не планировала ни с кем говорить. Просто уйти. Унести эти стихи с собой, как костёр под одеждой. Лукас шагнул за ней. Он не знал, что сказать. Хотел просто… остановить её. Хоть на секунду. Хотя первая причина была выйти покурить. — Добрый вечер. — Голос его был негромким. Спокойным. Она обернулась. — Добрый. — И тут же испугалась. — Я тебя видел в книжном. Ты от Повиласа? Она замерла. Пауза. — Да, от него, — сказала она слишком быстро. Он слегка улыбнулся. Без угрозы. — Отлично. Амелия хотела уйти — всё внутри подсказывало ей: не задерживайся, не привлекай внимания, ты и так зашла слишком далеко. Но что-то в его голосе, в его спокойствии — неформальном, неагрессивном, — заставило её задержаться. Казалось, он не задаст лишних вопросов. И не будет требовать ничего опасного. — Тебе понравилось? — спросил Лукас, глядя прямо на неё, зажигая сигарету. Амелия чуть заметно кивнула. Она всё ещё стояла на месте, напряжённая, будто прижата к стене. Но больше всего гипнотизировали его глаза. Она с трудом смотрела в них. — Это была твоя песня? Он кивнул. — Я пишу сам. Иногда — с Йокубасом, нашим барабанщиком. Но слова — мои. — Я поняла. — Она произнесла это тихо, почти шёпотом. И добавила, не зная зачем: — Сильные образы. Он чуть склонил голову. Также заметил, что у неё был тот редкий взгляд — будто она читает между строк. — Я видела граффити — сказала она. — Это я и Эмилия сделали. "Свобода и Катарсис", — ответил он, не скрывая. — Почему Катарсис? — спросила она, когда она долго искала ответ на этот вопрос. — Катарсис — это процесс высвобождения эмоций, разрешения внутренних конфликтов и нравственного возвышения, — объяснил он, — этот термин сложно найти сейчас в учебниках. — Я заметила. Наступила тишина. Он смотрел, не отводя взгляда. — Ты не местная, — мягко заметил он. Она качнула головой. — Я с Москвы. — Значит ты русская, — ответил он, выдыхая дым сигареты. — Почему же? Я литовка, — ответила она будто бы оправдываясь. — Тогда почему не знаешь литовский? Наступило молчание, только дым от сигарет был между ними. Амелия не знала как ответить. В его словах был смысл. Какой из тебя литовец, если ты знаешь свой язык. — Так вышло. Он вдруг понял, что хочет — хочет помочь ей. Он не хотел позволить ей просто исчезнуть в темноте, как все остальные. А он потом будет думать, была ли она вообще. — У нас будет ещё один концерт скоро. В другом месте. Но... — Он запнулся. — Если хочешь, я могу сказать, где. Мы обычно тут выступаем, но иногда приходится менять места. Она поколебалась. Это было уже не просто: послушать песню. Это — шаг туда, где не возвращаются обратно. — Скажи, — тихо ответила она. Он достал обрывок бумаги, вырванный, кажется, из какой-то книги. И карандаш. Сигарету стиснул губами. Написал короткий адрес. Без даты. Только название улицы и кодовое слово: "Vartai." (Ворота.) Она приняла бумажку молча. Убрала её в карман — рядом с первой. — Это означает "ворота", — уточнил он, доставая сигарету с рта и выдыхая дым. — Спасибо. — Тебе спасибо. — Он сделал паузу, прежде чем добавить: — Надеюсь ты скоро заговоришь со мной на нашем языке. Амелия чуть кивнула, и её глаза вдруг смягчились. — Спасибо. Она развернулась, накинула шапку и исчезла в узком проходе между стен. Лукас смотрел ей вслед, пока не остался один во дворе, среди хрустящего снега, тяжёлой балтийской ночи и пепел сигареты. В ту ночь Амелия не спала. Она лежала на кровати в своей комнате — белой, аккуратной, с запрещёнными книгами в нижнем ящике комода. Бумажка с адресом лежала рядом, на тумбочке. "Dega." Впервые за долгое время внутри не было страха. Только тихое, тёплое — будто трепет пламени — ощущение, что она не одна.