Глава 9. Письмо

Амелия вернулся в книжный поздно вечером, когда остальные уже собирались идти домой. В воздухе висел запах пыли, дешёвого кофе, сигарет и слабый гул от недавно выключенных усилителей. В руках у нее была та же тетрадь с заготовками к кружку и также обычным школьным урокам. Она поднялась на второй этаж, где была гробовая тишина. На креслах сидели Повилас, Йокубас и Лукас. Аланас и Эмилия стояли возле окна. Они молчали, даже не поприветствовали ее, просто пришла к стулу и опустилась на него, сжав в руках тетради. — Что-то случилось? — первой нарушила тишину Амелия. Лукас поднял на них глаза. — Юлиуса задержали. Вчера вечером. Амелия знала. Чёрт побери, она раньше всех знала. Она не забудет прошлую ночь, проведённую в панике. Хоть у них с Юлиусом были не самые лучшие отношения и они от силы виделись пару раз, она всё равно волновалась. О себе, о Юлиусе, но в первую очередь — о Лукасе. Он помогал ему так же, как и другие участники группы. Их могут сейчас легко вычислить. В комнате стало ещё тише. Даже дыхание показался слишком громким. — Как задержали? — осторожно спросила она. — За что? — Официально — "проверка документов". Но ты же понимаешь, что это не просто так, — голос Лукаса был ровным, но в нём чувствовалась жёсткая, холодная злость. — Ужупис весь под контролем. Он мог сказать не то, мог просто попасться под горячую руку. Йокубас шумно выдохнул. — Значит, за нами теперь тоже будут следить. — Я бы на вашем месте был осторожнее, — тихо вставил Повилас. — Антанаса и Юлиуаса уже задержали, значит теперь они будут искать тех, кто помогал. Никто не ответил. Все обменялись короткими, настороженными взглядами. — Мы должны приостановить репетиции, — произнёс Аланас. — Хотя бы на пару недель. — Нет, — резко отрезал Лукас. — Именно этого они и хотят — чтобы мы испугались и заткнулись. Мы продолжим играть. Но… — он посмотрел на каждого по очереди, — мы будем осторожны. Никому лишнему — ни слова. Ни о нас, ни о том, где и когда мы собираемся. — А Юлиус? — спросил Йокубас. — Мы же не можем просто оставить его там. Лукас сжал кулаки так, что побелели костяшки. — Я найду способ узнать, где его держат. Но я не хочу, чтобы вы в это лезли. Это слишком опасно. Амелия резко подняла взгляд на Лукаса. Он был самым уязвимым среди всех в этой комнате, ведь Йонас уже видел его и значит его будет легче поймать. Но как ему намекнуть? Как сказать? Как сказать правду, которую она скрывала последние месяца? Она понимала, что из них каждому будет светить по большому сроку в пять лет ссылки. Нужно было как-то помочь им скрыться от полиции и власти. — Сначала давайте проверим место, где мы печатали с ним журнал и чердак, — сказала Амелия. — Хорошо, — кивнул Повилас, — Амелия, проверь чердак. Она кивнула и зашла в комнату, которая ведет на чердак, подвинула стремянку и аккуратно поднялась вверх. Он был не большим. Матрас, подушка и одеяло лежали возле окна. Также подальше был небольшая коробка, которая служила как стол. На ней лежали тетрадями и ручками. Амелия подошла к столу, надеясь найти хоть какие-то записки, которые Юлиус мог оставить для остальных. Она быстро пробегала глазами строки на каждой странице, пока вдруг её взгляд не остановился на строчке с её именем. Литовский у неё был не идеальным, но всё же достаточным, чтобы понять, о чём там шла речь. Текст был написан на две маленьких страницы и большим шрифтом. "Lukas, tikiuosi, kad šį laišką pamatysi pirmas. Jaučiu, kad mane netrukus suims, nes policija pradėjo dažnai vaikščioti šalia namo, kuriame rašome. Nenorėjau, kad apie tai žinotum ir nervintumės, nes žinojau, kad kuo arčiau esi manęs, tuo didesnė tikimybė, kad mus suims kartu. Žurnalas, kurį beveik baigėme rašyti, yra bute. Užbaigk jį ir išleisk." (Лукас, надеюсь, что увидишь это письмо первым. Я чувствую, что меня скоро поймают, ведь полиция начала часто ходить рядом с домом, где мы пишем. Я не хотел, чтобы ты об этом знал и заставлять тебя нервничать, так как знал, что чем ближе ты со мной, тем больше вероятность, что нас с тобой поймают вместе. Журнал, который мы почти дописали находится на квартире. Допиши их и выпусти.) Её взгляд скользил по строкам, складывая в голове общий смысл. Но, когда она развернула второй листок, Амелия будто застыла — слова перед глазами лишили её дара речи. "Be to, mūsų aplinkoje yra žmogus, kuris slepia savo tikrąją tapatybę. Amelia nėra ta, už kurią save laiko. Galbūt ji nori mums padėti, bet aš tik neseniai sužinojau, kad jos tėvas yra žmogus, kuris susekė ir suėmė Antaną. Būtent jis bando mane surasti. Pagal logiką, jūs esate kiti, kaip ir Povilas. Jei ir toliau pasitikėsite Amelia, žinokite, kad jus sugaus greičiau, nei manote. Myliu tave kaip brolį. Julius." (Кроме того, в наших кругах есть человек, который скрывает свою настоящую сущность. Амелия не та за кого себя принимает. Может быть она и хочет нам помочь, но я только недавно узнал, что ее отец это человек, который выслеживал и арестовал Антанаса. Именно он пытается найти меня. По логике вещей вы следующие, как и Повилас. Если ты продолжишь доверять Амелии, то знай, что вас поймают скорее, чем ты думаешь. Люблю тебя как брата. Юлиус.) Она несколько раз перечитала текст. Юлиус всё понял. Он был слишком внимательным наблюдателем, и его догадки привели его к тем самым выводам, которых Амелия боялась больше всего. Она не понимала, откуда и как именно он догадался, но знала одно — этого никто не должен увидеть. Её ложь зашла слишком далеко. Она начала обманывать не только его и других, но прежде всего саму себя. В голове у неё мелькнула отчаянная мысль: этот кусок биографии можно просто вычеркнуть, забыть, выбросить, как ненужный мусор. Но реальность оказалась суровее, беспощаднее. Реальнее. Амелия схватилась за голову, пытаясь собраться с мыслями. В висках стучало так громко, что казалось — каждый звук мог её выдать. Она резко обернулась назад, проверяя, не наблюдает ли кто-то за ней. Пустота. Убедившись, что в комнате никого нет, она спрятала вторую записку в карман, а первую оставила в руке. Поднимаясь с пола, Амелия ощутила, как внутри всё сжимается от липкого, удушающего страха. Казалось, будто записка в кармане не просто лежала там, а прожигала ткань насквозь, напоминая о себе каждым её движением, каждым вдохом. Шаги по коридору казались громче, чем обычно. Амелия почти кралась, стараясь не издавать ни звука, но сердце всё равно стучало слишком шумно, словно могло выдать её. В голове мелькали обрывки воспоминаний — то взгляд Юлиуса, внимательный и настороженный, то её собственные слова, произнесённые когда-то с лёгкостью, а теперь обернувшиеся тяжёлой цепью. Она остановилась у окна, машинально выглянув в серый вечерний Вильнюс. Дождь тихо барабанил по стеклу, смазывая контуры фонарей. Всё вокруг казалось размытым, ненадёжным, словно любая деталь могла в следующий момент исчезнуть. Амелия крепче сжала пальцами край записки в кармане. Теперь она знала — просто выкинуть это не получится. Нужно было решить, что делать дальше. Но времени оставалось всё меньше. Вдалеке по лестнице раздались шаги — тяжёлые, уверенные, идущие прямо к её двери. — Нашла что-то? — послышался голос Лукаса снизу. Амелия чуть ли не подпрыгнула на месте, но, выдохнув, спустилась по стремянке обратно на второй этаж. — Да, — она сказала тихо и передала первую записку Лукасу, — она адресована тебе. Лукас с недоумением, но в тоже время с ожиданием, взял ее руки и начал читать. Постепенно шагая в комнату, он замедлял свой шаг. Амелия наблюдала за ним, ощущая, как напряжение висит в воздухе, словно густой туман. Лукас держал записку двумя руками, глаза его постепенно расширялись, отражая смесь удивления, тревоги и осторожной настороженности. Он не спешил озвучивать свои мысли, как будто хотел сначала понять всю глубину того, что перед ним. — Это серьёзно, — наконец произнёс он тихо, почти шепотом, больше к себе, чем к Амелии. Его пальцы сжали бумагу сильнее, будто это помогало удерживать хаос внутри. Амелия почувствовала, как холодок прошёл по спине. Она знала, что каждый шаг, каждое слово теперь имеет вес, который невозможно легко стереть. Лукас поднял взгляд на неё, и в его глазах промелькнула смесь доверия и боли: доверия, что она ему рассказала, и боли, что мир вокруг них оказывается намного сложнее, чем казалось раньше. Он медленно положил записку на стол и сделал несколько глубоких вдохов. — Мы должны быть осторожны, — сказал он, голос тихий, но решительный. — Другие уже пошли в квартиру, чтобы забрать журнал. Лукас сел на стул, слегка опустив плечи, а Амелия осталась стоять рядом, наблюдая за ним и ощущая, как напряжение медленно, но неуклонно меняется на что-то более совместное. — Я пойду домой, — резко сказал он, когда взял пальто и накинул его. — Хорошо, — коротко ответила она, когда он прошел мимо нее, чтобы наконец-то покинуть книжный. В магазине остались только Амелия и Повилас. Она стояла возле прилавка, ощущая пустоту вокруг. Полки были почти пустые, только редкие банки и пакетики оставались на своих местах. Свет ламп слегка моргал, отражаясь в стеклянных банках и создавая зыбкие тени на полу. — Всё хорошо? — неожиданно спросил он. — Я просто волнуюсь за Лукаса и других, — объяснила она. — Дай ему время, — сказал он, поднимаясь с кресла, — а вечером поддержи его. Сейчас все заняты. Я думаю, что ты ему поможешь. — А как же журнал? — Не волнуйся, я его допишу, — с улыбкой сказал он. Повилас был тем самым человеком, который поймет и поддержит. Помощь Лукасу всегда была со его стороны. Но мальчик вырос. Теперь ему не нужно отцовское плечо. А вот девушка, на которою ему не всё равно, сможет залечить его раны.

***

Амелия стояла напротив двери квартиры Лукаса с чувством странного напряжения. Она задержала руку на ручке, глубоко вдохнула и старалась собраться, чтобы выглядеть уверенной. Каждый шаг к нему был словно преодоление невидимой преграды — не только расстояния, но и собственных сомнений. Она хотела поддержать его, показать, что она рядом, что он не один. В то же время внутри нее не утихала буря. Совесть раздирала ее изнутри: ложь о себе, скрытая записка, обман, который казался маленьким, но с каждым мгновением растущим грузом на плечах. Она представляла, как он однажды узнает правду, и сердце сжималось от мысли, что может потерять доверие, которое так тяжело завоевала. Двери были открыты. Когда Амелия вошла в квартиру, теплый свет лампы встретил ее, обрамляя знакомые вещи, запах сигарет и легкий аромат его парфюма. Лукас сидел на табуретке с гитарой, но на этот раз не играл — его взгляд был сосредоточен, немного затуманен мыслями. Она почувствовала желание подойти, сесть рядом, положить руку на его плечо, но одновременно что-то внутри мешало, как будто невидимая стена между ними возникла сама собой. Амелия стояла на проходе на кухню, держа в руках все тот же портфель. — У тебя двери от квартиры открыты, — начала она. Он ничего не ответил. Его взгляд был пуст. Он смотрел на пепельницу, в которой он только недавно потушил третью сигарету, а ту что в руках даже не начал курить, хотя она была уже давно зажжена. Стол был грязным от пепела и немного разлитого кофе. Амелия подошла к раковине, взяла тряпку и молча начала вытирать стол. Лукас не пошевельнулся, только лишь сделал ещё одну затяжку и медленно выдохнул дым. В его голове летало много мыслей. За столь короткое время он потерял двух близких друзей. Людей, которые могли бы изменить их страну и уже изменили его жизнь. Он чувствовал себя слабаком, неудачником и просто никем. Он не смог спасти Антанаса, а теперь и Юлиуса. Какой из него друг? — Как ты? — спросила Амелия, когда села на табуретку возле него. Он не реагировал. Не ответил. Будто бы даже не моргал и дышал. В его голубых глазах, которые до сих пор смотрели на пепельницу, виделась боль. А глаза Амелии только давали ей это чувство. Не понимая своих собственных действий, Амелия машинально потянулась к пачке сигарет, что лежала на подоконнике. Пальцы дрожали, когда она достала одну и зажала её между губами. Спичка вспыхнула в её руках, освещая лицо на секунду, и огонь на мгновение показался слишком ярким, почти обличающим. Она поднесла огонь к кончику сигареты, и когда сделала первую затяжку, горло сразу обожгло, лёгкие будто взорвались изнутри. Амелия закашлялась резко, тяжело, будто пыталась вырвать из себя всё, что скрывала. Никогда раньше она не курила, и вкус дыма был для неё горьким, чужим, но в тот момент — странно уместным. На это Лукас лишь еле улыбнулся и сделал затяжку. Амелия хотела быть опорой, но каждая минута рядом с Лукасом напоминала о том, что часть правды спрятана. Сердце билось сильнее обычного, мысли метались между желанием утешить его и страхом, что обман проявится в самый неподходящий момент. Она открыла рот, чтобы заговорить, но слова застряли где-то в горле. Вместо этого она просто наблюдала за ним, стараясь понять, что чувствует он, и одновременно искала в себе силы признаться самой себе в том, что неправда, которую она спрятала, всё еще давит на её плечи. И в этом тихом напряжении — смешение желания помочь и страха быть разоблаченной — она поняла, насколько хрупка та грань, на которой держится доверие и дыма сигарет между ними. — Знаешь почему я так веду себя сейчас? — неожиданно и тихо спросил он. Лукас отложил гитару и облокотил ее об батареи, а Амелия лишь начала внимательнее его слушать. — Потому что у тебя никого нет кроме твоих друзей, — тихо ответила она. — Да, — выкинул сигарету в пепельницу и зажег ещё одну, — но самого корня ты не знаешь. Она вспомнила их последнюю встречу на его кухни. Он обещал ей рассказать о его прошлом. Амелия не торопила его, а лишь молча дала ему возможность выговориться. — Мой отец, — начал он тихо, — он был писателем. Доминикас Радзявичюс. Пробовал открыть людям глаза, показать правду, о которой многие боялись думать. Он верил, что слова могут менять что-то, что могут изменить людей. Амелия молчала, слушая, ощущая, как сердце сжимается от тяжести его слов. — Но жить под этим постоянным наблюдением КГБ, — Лукас громко выдохнул, — для него это было слишком. Он пытался бороться, пытался быть сильным, но он не выдержал. Он тихо кашлянул перед тем как продолжить. — Он покончил жизнь самоубийством, когда мне было пятнадцать. Амелия почувствовала, как становилось тяжело дышать, но она пыталась держать дыхание ровно, чтобы не отвлекать его. Она видела, как боль, которую он долго хранил внутри, словно оживает на её глазах. — Я тогда остался один, — продолжал Лукас, — мама умерла, когда я был младенцем. Повилас взял меня под опеку. И с тех пор мне сложно доверять людям. Сложно верить, что кто-то может быть рядом и не предаст, не уйдёт, не сломает тебя. Амелия тихо кивнула, не перебивая, но её сердце рвалось на части. Она хотела сказать что-то утешающее, но понимала: здесь нельзя утешать словами. Можно лишь быть рядом, слушать и разделять тишину, в которой его горе продолжало жить. Лукас глубоко вздохнул и, не поднимая глаз, добавил: — По этому у меня не большой круг общения. Только тем, кому я доверяю. Амелия чуть наклонилась вперед, словно инстинктивно пытаясь прикоснуться к его боли и поддержать его молчаливым присутствием. Она поняла, что его доверие — редкий дар, и что теперь ей ещё тяжелее: не только потому, что она должна хранить свои тайны, но и потому, что перед ней человек, который потерял всё, и которому она стала важной. Она положила ему руку на плечо. — Прости. Это было ее нынешним признанием. Она не могла сказать ему прямо, ведь боялась его реакции. Он ей доверял и привязался к ней. Амелия не рисковала нарушать между ними связь, которая строилась долгое время. — За что? — тихо спросил он, когда поднял на нее глаза. — За то, что раньше не поддержала, — соврала она. Наполовину это была правда. С другой стороны, она извинялась за всё недосказанное — за ложь о своём отце, о прошлом, о настоящем и, возможно, даже о будущем. Но она знала, что её намерения были чистыми и искренними. Всё, что она чувствовала к нему, было настоящим, и в этом она не могла себя переубедить. Лукас замер на мгновение, словно пытаясь почувствовать, где правда, а где слова, сказанные от сердца. Его глаза были мягкими, но настороженными, и Амелия видела в них целый океан эмоций — боли, доверия, осторожной надежды. Он не сказал ничего, просто приблизился чуть ближе, и тепло его тела стало ощутимым через тонкую ткань одежды. Амелия чувствовала, как бьется её сердце, слишком громко, слишком быстро, словно оно пыталось догнать её мысли и успокоить сомнения. Он осторожно положил руку на её щеку, как будто боясь разрушить тонкую грань между ними. Амелия закрыла глаза, доверяя моменту, и вдруг их губы встретились. Поцелуй был нежным, почти робким, но с каждой секундой он становился увереннее. Это был не порыв страсти, а тихое, глубинное признание, словами которого не могли бы быть никакие объяснения. Амелия чувствовала вкус сигарет, и как все её страхи, сомнения и скрытые тайны на мгновение уходят на второй план — остался только Лукас, его тепло и его доверие. Когда они отстранились, дыхание их было учащённым, но глаза говорили больше, чем слова. Он поцеловал ее снова и снова. В щеки, губы, в висок. Она лишь поддавалась ему и чувствовала, что продолжение будет долгим, но не интимным. В эту же ночь она осталась у него. Лежа на его груди в его старой футболке и шортах, которые он дал ей поносить как пижаму, она пыталась не думать о том, что будет потом, что скажет отец, что подумают другие. Амелия просто наслаждалась спокойствием, которое она получила спустя долгое время и только с ним. Он гладил ее волосы, пока она дышала ему в грудь и понемногу начала понимать, что назад пути нет. Её тайну придётся скрывать ещё тщательнее, оберегая не только себя, но и его от её отца. Так же она должна защищать его друзей, не допуская, чтобы кто-либо из близких пострадал из-за неё.