Часть 11. Ключ

Прошел месяц после их разговора на кухне Аланаса. Подозрения не рассеялись, а, наоборот, давили ещё сильнее. Лукас всё это время не мог найти себе места: мысли путались, музыка не писалась, а слова звучали в голове чужими. Он проводил большую часть времени дома, пытаясь выходить в редких случаях в книжном или на улице. Концертную деятельность они приостановили. По этой причине не хватало денег и дома было нечего есть. Но Амелия приходила почти каждый день после школы и приносила с собой продукты, чтобы хоть как-то помочь Лукасу. В первую очередь идея сидеть дома была Амелии, на которую он быстро согласился. Она не знала как ему помочь, но знала как можно оградить его от ее отца. Амелия часто видел как Лукас сидел за столом на табуретке и все время смотрел на пустой лист бумаги или же полностью перечеркнутый. Она иногда только подсматривала и видела два одних и тех же слова. "Tavo." "Akys." Было видно как он пытался как-то соединить слова, перевернуть их смысл так, что будет понятен смысл. Лукас доносил историю за этой песне о чьих-то глазах. Но Амелия не понимала о каких именно идет речь. И только спустя некоторое время появился какой-то фундамент песни. Лукас взял гитару из спальни и принес ее на кухню, где Амелия сидела и проверяла тетради учеников восьмых и девятых классов, куря сигарету. Именно в тот день, когда им обоим стало понятно что происходит между ними, что между ними не дружба, что-то более, появилась эта вредная привычка. По этому его сигареты стали быстрее заканчиваться. — Я написал, — сказал он, когда сел напротив нее, — послушаешь? Амелия подняла свои глаза и кивнула, закрывая тетрадь. Лукас прошелся струнами по гитаре и начал петь первые строчки: "Tuščios kalbos tik didina ugnį Dega namai Jie pradeda griūti Iš akių ji didžiausią liūtį Visko pamatai Jau pradėjo pūti (Пустые слова лишь разжигают огонь Горят дома Они начинают рушиться Дождь из её глаз Основы всего сущего Уже начали гнить) Tik saugot Ją (Только береги Её) Tavo akys mato skausmą Mano akims tik duoda jausmą (Твои глаза видят боль Чувство, предназначенное лишь моим глазам) Tu nebijok Tavo sapnuose verkiu Tik tavo sapnuose verkiu" (Не бойся Я плачу в твоих снах Я плачу только в твоих снах) Лукас поднял глаза на нее. — Ну, — начала она, — темное, холодное и короткое. — Согласен, — он подал плечами и облокотил гитару об стену, — но идей у меня больше нет для песни. Я и так писал ее несколько дней, что редкость. — Так может быть, — Амелия подумала на секунду, — не надо ничего дописывать? Слова есть. Пусть повторяются. Он посмотрел на текст песни и что-то пробормотал себе под нос. — Можно. Почему бы и нет? Амелия улыбнулась и вернулась обратно к своей работе, но потом резко подняла голова. — Лукас, я конечно просила тебя пока что никуда не выходить. Но можешь сходить в магазин за яйцами? — Да, конечно. Лукас встал с табуретки и быстро пошел в коридор. Он накинул пальто с высоким воротником, которое прикрывало немного его лицо и восьмиклинку. Он понимал, что ему рано или поздно придется выйти на улицу. Ведь в один из таких дней Лукас обещал встретится с Повиласом. Лукас подошел к уличному телефону-автомату, который находился прям под его домом, закинул монету, снял трубку и ждал ответа пока шли длинные гудки. — Ало? — послышалось на другом конце провода. — Повилас, это Лукас, — сказал он, когда несколько раз посмотрел по бокам, — Жду тебя под мостом на набережной. Связь оборвалась. Повилас скинул трубку и уже ехал на встречу к нему. Приехал он быстро, так как целый день работал в книжном, который хоть и находился в центре, но на автобусе можно было быстро добраться к мосту. Повилас встретил его не словами, а взглядом. Суровым, усталым, но с какой-то глубокой теплотой. — Давненько тебя не было, — сказал он, подходя ближе. Они начали прогуливаться вдоль реки. Повилас молчал, только затягивался сигаретой, и от этого молчания Лукас чувствовал себя мальчишкой, которого вот-вот будут отчитывать. — Я не знаю, что делать, — наконец признался Лукас. — Всё сжимается. Они будто наступают со всех сторон. И я не знаю, смогу ли выдержать. Повилас внимательно посмотрел на него. — Ты думаешь, твой отец знал, что будет легко? — спросил он. — Он ведь тоже шёл против тех, кто сильнее. Но знаешь, в чём его сила была? Не в стихах даже, не в словах. А в том, что он никогда не делал шаг назад. Никогда. Лукас отвёл взгляд в сторону. — Но его нет. А мы остаёмся. И если они найдут нас... — он замолчал. — Тогда будут искать снова, — жёстко перебил Повилас. — Они всегда ищут. Вопрос в том, чтобы ты жил так, чтобы даже когда они придут, у них не получилось забрать у тебя главное. Лукас поднял на него глаза: — А если у них получится? Повилас затянулся, выдохнул дым, словно выдыхал что-то накопившееся внутри. — Тогда останутся твои стихи. И твой голос. И люди, которые будут помнить. Я ведь помню твоего отца не как борца. Я помню, как он однажды сказал: "Мы живём не для страха, а для свободы". Лукас молчал, и тишина между ними не была тяжелой. Лишь звуки воды и людей вдалеке. Повилас слегка улыбнулся и добавил: — Запомни, мальчик. Я рядом. Не как твой отец, нет. Но знай, что я всегда помогу тебе. По этому, — он выкинул сигарету, достал из кармана ключи и дал ему, — если все станет хуже, то уезжайте в Ниду. У меня там есть маленький домик. Вас там встретят. — Дядя Повилас спасибо, но... — Лукас держал в ладони ключи, смотря то на них, то на Повиласа, — а как же ты? — Лукас, пойми, — он положил ему руку на плечо, — я уже старый и мне уже нечего терять. Самое ценное у меня это книжный и ты, — он тыкнул ему пальцем в грудь, — я не могу тебе позволить умереть. Лукас сжал ключи так крепко, что они больно впились в ладонь. В горле встал ком, и он заставил себя заговорить, но голос предательски дрогнул: — Ты не говори так. Ты же нужен нам. Нужен мне. Повилас тихо усмехнулся, но в этой усмешке не было радости. — Я нужен лишь до тех пор, пока могу прикрыть тебя собой. А дальше всё равно дорога будет твоя. — Он чуть наклонился ближе, понизив голос, будто боялся, что их подслушают даже здесь, на пустынной набережной. — Когда придёт время, не медли. Забери ребят и Амелию. Её особенно. Она важнее, чем ты сам это понимаешь. Лукас замотал головой: — Нет, нет, дядя Повилас, не говори так. Ты ещё будешь с нами, я не позволю... — Позволишь, — перебил он твёрдо. — Потому что жизнь устроена так, что мы не можем держать всё сразу. Я прожил уже больше, чем мне было отмерено. А ты должен прожить за нас всех. За себя. За своего отца. У Лукаса в глазах защипало, он отвернулся к реке, но слёзы всё равно предательски блеснули. Повилас крепко сжал его плечо, как будто хотел передать через прикосновение последнюю силу: — Плачь, мальчик, не стыдись. Мужчина имеет право плакать, если теряет тех, кого любит. Но знай — пока я жив, я закрою вас собой. А когда меня не станет, ты должен быть тем голосом, который они не смогут заглушить. Лукас всхлипнул, вытирая глаза рукавом. Он хотел что-то сказать, но слова не приходили. Повилас улыбнулся — устало, почти по-отцовски: — Я горжусь тобой. Гораздо больше, чем говорил раньше. И если однажды станет слишком опасно — открой этот домик в Ниде, вдохни морской воздух и вспомни: ты не один. У тебя есть Амелия и друзья. Это всё, что нужно. И впервые за долгое время Лукас не выдержал. Сжимая ключи так крепко, что ладони побелели, он почувствовал, как всё внутри него сжимается и рвётся одновременно — страх, боль, отчаяние и любовь к Повиласу смешались в одно невыносимое чувство. Слёзы катились по щекам, горячие и непрерывные, а горло предательски сдавило ком. Он не мог сдержаться, не мог держать в себе эту тяжесть. Не думая, Лукас обнял Повиласа. Сначала робко, словно боясь причинить боль, а потом всё сильнее и крепче, прижимаясь к нему всем телом, как к самому дорогому человеку на свете. Повилас на мгновение замер, а потом осторожно обнял в ответ, положив руку на спину Лукаса, ощущая, как мальчишка дрожит и выпускает наружу всё, что накопилось за эти дни. Лукас, рыдая, словно пытался выместить на Повиласе всю боль потерь, всю тревогу за будущее, почувствовал, что хотя бы на мгновение он не один.

***

Амелия начинала волноваться. Лукаса не было дома уже больше получаса. Она ходила с одной стороны в другую по кухне, пыталась сконцентрироваться на проверке тетрадей, но не получалось. В пепельнице было уже четыре окурка, что было много для человека, который только начал курить. Потом слабый стук в двери. Он не был на тот, что делал Лукас. Он всегда стучал два раза, а тут был один. Амелия быстро сообразила и начала прятать все тексты Лукаса в шкафы, как и его документы. Как только она закончила, то быстро подошла к двери и открыла двери. Она ожидала кого угодно: милицейских, отца, Лукаса, но никак Аланаса и Эмилию, которые держали еле стоячего на ногах Йокубаса. Он был весь побит, висок в крови, рубашка порвана, н которой было тоже немного крови и вся одежда была грязная. — Йокубас, — тихо сказала она от шока. — Неси аптечку, — ответил быстро Аланас. Амелия, не теряя ни секунды, бросилась к шкафчику на кухне, вынимая из него перевязочные материалы, антисептик и бинты. Йокубаса занесли, опираясь на плечи друзей, каждый шаг давался ему с трудом, но он не издавал ни звука, кроме тяжёлого дыхания, пока он наконец-то не сел на табуретку. — Осторожно, — предупредила Амелия, когда помогала уложить его на диван. — Где ты умудрился так? — она замолчала, глядя на синяки и порезы, не решаясь закончить мысль. Аланас подошёл к столу, вытирая кровь с лица Йокубаса и проверяя, не задела ли рана что-то важное. Его пальцы дрожали, но голос оставался твёрдым: — "Привет" от спецслужб. Они так часто делают как предупреждние. Йокубас с трудом поднял голову, глаза блестели от боли и злости одновременно: — Они уже начинают опознавать нас. Эмилия, стоя рядом, почувствовала, как страх обжигает грудь. Она смотрела на него и понимала, что теперь это стало не только игрой, а настоящей угрозой их жизни. Амелия аккуратно начала обрабатывать раны, стараясь не спровоцировать резкую боль: — Мы справимся, — сказала она, но даже сама едва верила в свои слова. — Главное сейчас помочь тебе. Йокубас едва кивнул, и его взгляд скользнул к каждому из друзей: в этом моменте, несмотря на боль, была молчаливая решимость — сопротивляться, выстоять и не позволить страху управлять ими. В коридоре послышались шаги и как закрывается дверь. В дверном проём появился Лукас с немного красными глазами. — Амелия, почему дверь... — начал он пока не увидел своего побитого друга и быстро подбежал к нему, — Йокубас! Что случилось? Это они? — Да. — Стоп панику, — начал Аланас, который все время вытирал кровь с его кожи, — нам нужно решить, что делать дальше. Теперь и в самом городе уже небезопасно, не то что в книжном. Лукас пошуршал в кармане и достал ключи. Именно те, которые ему передал Повилас несколько минут назад. Его голос дрожал, но решимость слышалась отчётливо: — Мы не можем здесь оставаться. Это… это уже не просто угроза. Они придут снова. Нужно ехать в Ниду. Сейчас. — Откуда... — начала Амелия, пока ее не перебил Аланас. — Ты серьёзно? Ты хочешь тащить его по всему городу в таком состоянии? — он отложил тряпку с кровью и посмотрел на Лукаса с тяжёлым взглядом. — Да, — ответил Лукас твёрдо. — Если мы останемся, они нас найдут. А там, у дяди Повиласа, хотя бы будет укрытие. Мы должны хотя бы попытаться. Йокубас, слабо опираясь на стол, кивнул. Его губы дрожали, но взгляд был полон доверия: — Если ты говоришь, что это безопасно… я еду. Эимилия помогла Амелии быстро обвязать раны Йокубаса. Лукас, сжав ключи от дома Повиласа в руке, почувствовал холодок тревоги, но вместе с тем — прилив ответственности. Он посмотрел на друзей: — Тогда собираемся. Мы выезжаем ночью. Снаружи уже начинало темнеть, а в воздухе висела тревога: каждый шаг мог быть решающим. Но у них не было другого выхода — нужно было двигаться.

***

Амелия шла по тихим улицам города, когда наступала ночь, и каждый шаг отдавался в пустых переулках. Сердце бешено колотилось — не только от страха, но и от адреналина: нужно было успеть забрать вещи и уйти, пока отец, всё ещё действующий по старым привычкам, не заметит движения. Амелия подошла к своей квартире, прижалась к стене и оглянулась: на улице не было прохожих, ни одного фонаря не светило прямо в окна дома. Она достала ключи и за несколько секунд услышала тихий щелчок замка. Дверь открылась, и она быстро, почти беззвучно, вошла внутрь. В квартире царила привычная тьма, освещённая лишь слабым светом уличного фонаря, просачивающимся сквозь занавески. Амелия аккуратно открыла шкаф, перебирать вещи, но брала только самое необходимое: документы, немного одежды, аптечку, свои записи и письмо Юлиуса. Каждое движение было медленным и обдуманным — один звук, и её отец мог настигнуть её. Время тянулось медленно, и с каждой минутой сердце Амелии било всё сильнее. Она чувствовала, что за стеной кто-то может слушать. Но удача была на её стороне: квартира оставалась пустой, отец дежурил далеко, и даже его привычный ночной контроль на этот раз не настиг её. С вещами в сумке она тихо вышла, закрыла дверь на щёлчок и растворилась в ночи, чувствуя одновременно облегчение и тревогу. По дороге к церкви, где они договорились встретится не было ни души. Фонари все также светили плохо либо вообще не работали. Идти было не долго, ведь место встречи находилось не далеко. По этому в скором времени перед глазами стояла "Волга", которая принадлежала Аланасу. На заднем сидении сидел Йокубас с перевязанной головой и ногой. Ему Амелия помогла собрать вещи и сейчас клала их в багажник также как и свои. Сбоку курил Лукас с Аланасом. Их чемоданы лежали давно в багажнике. Они стояли молча только время от времени смотрели на церковь и только позже увидели Амелии. Никто не здоровался и не общался. Все должны были вести себя тихо и спокойно. Лукас помог Амелии положить сумку в машину. Когда Аланас сел в машину и завел ее, то все уже сидели на своих местах. Амелия и Аланас спереди, а остальные сзади. Йокубас уже давно спал, так как надо было ему восстанавливать силы и помочь заживлению ран. Тишина поглощала салон машины. Было слышен только гул двигателя. Но никого это не смущало. Лукас уже держал руку Амелии, чтобы себя и ее успокоить. Она облокотилась об его плечо, зануривая свой нос с его шею и вдыхая уже, как оказывается, родной запах. За эти месяцы, что они были знакомы, стали настолько близки, что они оба были готовы ехать на другой конец республик. Хоть они вместе и месяц, Амелия не могла даже сказать, что отец ей был роднее, чем Лукас. Все наоборот. И почему-то это успокаивало и давало надежду на спокойствие, которое она долго искала. Он дал ей возможность вспомнить литовский язык и культуру, быть уверенной в будущем и знать каково это быть любимой. Лукас поцеловал ее в лоб, давая понимать, что пока что они в безопасности.