Глава 17. Независимость

За четыре года Лукас научился жить. Но так и не научился жить без неё. Зима 1989 года будто впитала в себя всё, что он так долго пытался заглушить. Днём он был одним из активистов «Саюдиса». Распространял листовки, помогал организовывать встречи, спорил о будущем Литвы, говорил о свободе так уверенно, что многие видели в нём человека, которого уже невозможно сломать. Но по вечерам маска исчезала. Вернувшись домой, он долго сидел у окна с кружкой давно остывшего кофе с сигаретой между пальцами и смотрел, как за стеклом медленно падает снег. В такие минуты тишина становилась невыносимой. Она неизменно приводила его к одному и тому же человеку. К Амелии. Он пытался вспомнить её голос. Иногда ему казалось, что уже не помнит. Он закрывал глаза и снова видел её смех в книжном магазине, слышал, как она читает стихи на литовском с лёгким акцентом, как смеётся над собственными ошибками, как поправляет волосы, когда нервничает. Он боялся забыть. Боялся однажды проснуться и понять, что уже не сможет представить её лицо. Поэтому каждую ночь заново собирал её образ по кусочкам. Иногда он винил себя. Нет… Почти всегда. Если бы тогда, на пирсе, он не задержался всего на несколько секунд… Если бы не отпустил её руку… Если бы раньше поверил ей… Если бы не позволил подозрениям победить любовь… Мысли кружились бесконечно, не оставляя ему покоя. Он снова и снова проживал ту ночь. Шторм. Выстрел. Её крик. И вода, поглотившая её силуэт. Каждый раз сон заканчивался одинаково. Он каждый раз появлялся после акции в августе. Он просыпался, резко садился на кровати и первое мгновение искренне верил, что ещё может успеть. Но проходило несколько секунд. И наступала реальность. Больше всего его мучил один день. Двадцать третье августа. Балтийский путь. Тысячи людей. Руки, соединённые в одну огромную человеческую цепь. И девушка. Та самая девушка. Он видел её всего несколько секунд. Светлые волосы, те самые глаза, тёмное пальто, походка. Даже то, как ветер отбросил прядь волос ей на лицо, то у него тогда остановилось сердце. Он сорвался с места раньше, чем успел подумать. — Амелия… Расталкивал людей, извинялся, снова бежал, он почти догнал её. Она обернулась и это оказался совсем другой человек. Незнакомое лицо и другие глаза. Лукас тогда только молча извинился и ушёл. Но с того дня его не отпускала одна мысль. “Почему именно тогда?” Почему именно в день, когда три народа впервые взялись за руки? Почему именно среди сотен тысяч людей? Почему ему показалось именно её лицо? Разум говорил, что это случайность. Сердце — что это знак. И впервые за четыре года Лукас позволил себе поверить сердцу. Может быть, судьба не показывала ему Амелию. Может быть, она просто напоминала: не останавливайся. С тех пор он начал замечать её повсюду: в отражениях витрин, на остановках, в трамваях, на вокзалах. Иногда какая-нибудь девушка смеялась точно так же, как Амелия, и он невольно оборачивался. Иногда видел знакомый силуэт и проходил за человеком несколько кварталов. Каждый раз ошибался. Каждый раз возвращался домой с ещё большей болью. Йокубас однажды осторожно спросил: — Ты правда думаешь, что однажды встретишь её просто на улице? Лукас долго молчал. Потом тихо ответил: — Нет. Он опустил глаза. — Но я боюсь, что однажды она действительно пройдёт мимо… а я перестану её искать. Он поднял взгляд на друзей. — Вот этого я не допущу. Пока в нём жила хотя бы крошечная надежда, он собирался искать. Потому что любовь, пережившая четыре года неизвестности, уже перестала быть просто чувством. Она стала обещанием.

***

Начало марта 1990 года. Вильнюс жил в странном ожидании. По улицам ходили слухи, что скоро всё изменится. В квартирах шёпотом обсуждали заседание Верховного Совета. Люди перепечатывали обращения «Саюдиса», носили листовки, договаривались о дежурствах, готовились выйти на улицы, если Москва попытается остановить Литву. Все работали почти без сна. Все… Кроме Лукаса. Последние недели он всё реже появлялся на собраниях. Если раньше именно он развозил листовки, передавал документы между активистами и помогал организовывать встречи, то теперь всё чаще исчезал на целый день. Он обходил больницы. Архивы. Морги. Старые полицейские участки. Разговаривал с рыбаками, спасателями, бывшими сотрудниками портов. Любой человек, который хоть что-нибудь мог знать о событиях той ночи в Ниде, становился для него последней надеждой. Он возвращался поздно ночью. Уставший. Замёрзший. И снова раскладывал на столе карты. Словно за четыре года мог найти ответ, который раньше не замечал. Вечером дверь квартиры резко распахнулась. Йокубас вошёл так быстро, что даже не снял пальто. В руках у него была стопка листовок. Он молча бросил их на стол. Бумаги разлетелись по комнате. Лукас даже не поднял головы. Он продолжал изучать старую карту побережья. — Ты вообще слышишь, что происходит вокруг? — холодно спросил Йокубас. Молчание. — Лукас. Никакого ответа. Только карандаш медленно чертил очередную линию на карте. Йокубас резко выхватил карту из его рук. — Да посмотри ты на меня! Лукас вскочил. — Отдай. — Нет. — Йокубас… — Нет! Впервые за много лет Йокубас закричал. Так громко, что Эмилия и Аланас выбежали из соседней комнаты. — Что ты творишь?! Лукас молчал. — Мы уже какую неделю делаем твою работу! — Я… — Нет, теперь ты меня послушаешь! Йокубас бросил карту на стол. — Вся Литва сейчас готовится к тому, чего мы ждали всю жизнь! Мы рискуем каждый день! Нас могут арестовать в любую минуту! А ты… Он указал рукой на карты. — Ты снова ищешь следы четырёхлетней давности! — Потому что она может быть жива! — Она мертва! Комната замерла. Эти слова прозвучали страшнее пощёчины. Лицо Лукаса побледнело. Йокубас тяжело дышал. Но уже не мог остановиться. — Ты понимаешь, сколько лет прошло?! — Четыре, — тихо ответил Лукас. — Именно! Йокубас сделал шаг вперёд. — Четыре года, Лукас! Каждый день ты живёшь прошлым! Каждый день! — Мы потеряли Юлиуса! Потеряли Антанаса! Потеряли Повиласа! Потеряли Амелию! Потеряли… — Но мы всё ещё живы! Йокубас ударил кулаком по столу. — Мы должны закончить то, за что мы все боремся! Лукас резко поднял голову. — Не смей говорить, что она погибла! — А сколько ещё ты собираешься ждать?! — Столько, сколько понадобится! — Даже если из-за этого погибнет наша страна?! В комнате повисла мёртвая тишина. Эмилия закрыла рот ладонью. Аланас не вмешивался. Он понимал обоих. Йокубас медленно покачал головой. Его голос стал тише, но от этого больнее. — Посмотри на себя… Он подошёл почти вплотную к Лукасу. — Ты уже не борешься за Литву. Ты не борешься даже за Амелию. Ты воюешь со своим чувством вины. Лукас отвёл взгляд. Эти слова попали точно в цель. — Думаешь, она хотела бы видеть тебя таким? Тишина. — Она спасла нас тогда на пирсе, — Йокубас сглотнул, — она выбрала нас. А ты сейчас готов бросить всё, ради чего она рисковала жизнью. Лукас тяжело дышал. Каждое слово словно разбивало что-то внутри него. Йокубас медленно поднял со стола листовку «Саюдиса» и протянул её другу. — Через несколько дней Литва может стать свободной. Он посмотрел Лукасу прямо в глаза. — И если в этот момент тебя рядом не будет… — он сделал паузу. — Тогда скажи мне честно… За что тогда четыре года назад погибали Юлиус, Антанас, Повилас и, как ты считаешь, Амелия? Лукас не смог ответить. Он лишь крепко сжал листовку в руке, чувствуя, как внутри него сталкиваются две одинаково сильные клятвы: найти женщину, которую он любил, и довести до конца борьбу за свободу страны, ради которой они все когда-то рискнули своими жизнями. Лукас долго стоял неподвижно. В комнате больше никто не произносил ни слова. Йокубас тяжело дышал после крика, будто сам не ожидал, что сможет сказать всё это вслух. Эмилия молча подняла со стола разлетевшиеся листовки. Аланас подошёл к окну, делая вид, что смотрит на улицу. На самом деле он просто давал Лукасу время. Только часы на стене негромко отсчитывали секунды. Лукас смотрел на листовку в своей руке. Чёрные буквы расплывались перед глазами. «Приглашение на дежурство добровольцев возле парламента.» Он медленно опустился на стул. Перед глазами всплывали лица. Юлиус. Антанас.  Повилас. Амелия. Все трое словно смотрели на него из прошлого. Юлиус и Антанас, которые до последнего не переставали бороться. Повилас, пожертвовавший собой, чтобы они смогли уйти. Амелия, вставшая между ними и КГБ, хотя могла выбрать собственную безопасность. Лукас крепко зажмурился. — Чёрт… Он закрыл лицо ладонями. Голос дрожал. — Каждый день… — он медленно поднял голову. — Каждый день я думаю, что если бы тогда побежал быстрее, если бы не отпустил её руку, если бы сразу поверил ей. Он замолчал. — Может быть ничего этого не произошло бы. Эмилия подошла первой. Осторожно положила руку ему на плечо. — Лукас… Он покачал головой. — Нет. Дай договорить. Он глубоко вдохнул. — Я обещал ей. Все посмотрели на него. — Там на пляже. Перед тем как всё случилось. Она хотела уйти. А я… Он невольно коснулся своих губ, словно снова ощущая тот последний поцелуй. — Я сказал, что больше никогда её не отпущу. Голос сорвался. Тишина стала почти невыносимой. Даже Йокубас больше ничего не говорил. Теперь он понимал. Лукас искал Амелию не только потому, что любил её. Он жил с чувством, что нарушил собственное обещание. Аланас медленно подошёл к столу. — Лукас, если бы мы могли вернуться в ту ночь, то я бы тоже многое изменил. Йокубас тихо усмехнулся. Он опустился на соседний стул. Прошло несколько минут. Лукас неожиданно встал. Подошёл к окну. На улице падал редкий мартовский снег. Он долго смотрел на город. На людей, спешащих по своим делам. На молодёжь, разносившую газеты. На стариков, которые впервые за долгие годы улыбались друг другу. Он вдруг понял, что Йокубас был прав в одном. Время действительно пришло. Если Литва станет свободной, искать Амелию будет легче. Без советских границ. Без тотального контроля КГБ. Без страха, что любой вопрос может привести к аресту. Свободная страна могла дать ему то, чего у него не было все эти годы. Надежду искать открыто. Он медленно повернулся к друзьям. — Простите меня. Йокубас ничего не ответил. Только кивнул. — Я забыл, ради чего мы всё начинали. — Нет, — тихо сказал Йокубас. — Не забыл. Он подошёл ближе. — Ты просто слишком долго нёс это один. Лукас впервые за долгое время слабо улыбнулся. Очень устало. — Что у нас сегодня по плану? Йокубас облегчённо выдохнул. — Вот это уже похоже на тебя. Он разложил на столе несколько карт города. — Верховный Совет соберётся совсем скоро. Нужно подготовить добровольцев, распространить последние обращения и организовать дежурства возле здания. Никто не знает, как отреагирует Москва. Лукас внимательно посмотрел на карту. Потом взял карандаш. Впервые за многие месяцы он отметил на ней не маршрут своих поисков. А точки, где должны были встретиться участники движения. Он всё ещё любил Амелию. Он всё ещё собирался её искать. Но теперь он понял то, что, возможно, поняла бы и она: если Литва не станет свободной, то их прошлое так и останется в плену. А значит, сначала нужно было помочь освободить страну — и только потом продолжить поиски той, которую он так и не перестал ждать.

***

Казалось, город всё ещё жил обычной жизнью: по проспектам гремели троллейбусы, люди спешили на работу, дети возвращались из школ. Но стоило задержаться на улице чуть дольше, прислушаться к разговорам прохожих, заглянуть во дворы старых домов — и становилось ясно: вся Литва ждала. Ждала момента, после которого дороги назад уже не будет. Лукас шёл по узкой улочке Старого города, неся под мышкой тяжёлую стопку обращений «Саюдиса». Рядом с ним шагал Аланас, время от времени оглядываясь по сторонам. — Быстрее, — тихо сказал он. — До комендантского патруля ещё минут десять. Они разделились у перекрёстка. Лукас опускал листовки в почтовые ящики одну за другой. Иногда дверь открывалась почти сразу. Тем временем Йокубас и Эмилия находились возле здания, где добровольцы собирали всё, что могло пригодиться. Мужчины выгружали мешки с песком. Кто-то привёз старые металлические бочки. Другие тащили деревянные поддоны. На небольшом столе лежала карта Вильнюса. — Если Москва попытается вмешаться, — объяснял один из координаторов, проводя пальцем по карте, — мы должны удержать Верховный Совет. Люди уже готовы приезжать со всей Литвы. — А оружие? — спросил кто-то. Мужчина покачал головой. — Нет. В комнате стало тихо. — Мы не победим оружием. Нам нужно показать, что мы можем победить без насилия. Эти слова никто не забыл. Йокубас, несмотря на боль в ноге, поднимал мешки вместе с остальными. Каждое движение отдавалось болью. — Отдохни хоть немного, — сказала Эмилия. — Потом. — Ты еле стоишь. Он вытер пот со лба. — Если завтра сюда придут советские войска, то мне будет всё равно, насколько болит нога. Она ничего не ответила. Лишь молча взяла следующий мешок. К вечеру вся четвёрка снова встретилась. Их небольшой штаб располагался в подвале старого здания. На столах лежали списки добровольцев. Телефоны звонили почти без остановки. Кто-то печатал обращения на машинке. Кто-то рисовал плакаты. Кто-то записывал адреса людей, готовых принять у себя приезжающих из других городов. Воздух был наполнен запахом типографской краски, кофе и сырой бумаги. Лукас устало сел на деревянный стул. — Сколько нас уже? Аланас просмотрел списки. — Только в нашем районе почти пятьсот добровольцев. Йокубас тихо усмехнулся. — А мы думали, что единственные. Только мы девятеро. Повисла тишина. Все поняли, о ком он говорит. Девятеро. Антанас. Юлиус. Повилас. Амелия. И они сами. Лукас опустил взгляд. — Если бы она была здесь… Никто не перебил. Никто не сказал привычное: «Её нет». Потому что никто больше не произносил этих слов вслух. Эмилия подошла к окну. За стеклом город продолжал жить. Люди спешили домой. Кто-то нёс литовский триколор, аккуратно спрятав его под пальто. Кто-то тихо напевал запрещённую ещё совсем недавно песню. Кто-то просто улыбался прохожим. Страх никуда не исчез. Но впервые за долгие годы он перестал быть сильнее надежды. Лукас подошёл к окну рядом с Эмилией. — Думаешь получится? Она долго молчала. Потом ответила так тихо, будто говорила самой себе: — Не знаю. Он посмотрел на неё. — Но если не получится сейчас… Она повернулась к нему. — …то наши дети будут снова ждать ещё пятьдесят лет. В комнате снова воцарилась тишина. За окном ветер трепал флаг, висевший на балконе соседнего дома. Красный. Зелёный. Жёлтый. Он развевался над городом так свободно, словно уже не существовало ни страха, ни запретов. И никто из них ещё не знал, что до исторического заседания Верховного Совета Литвы оставались считаные дни.

***

11 марта 1990 года. Вильнюс проснулся раньше обычного. Ещё до рассвета по улицам ходили люди. Никто не кричал. Никто не смеялся слишком громко. Город словно боялся спугнуть тот день, которого ждал полвека. Лукас почти не спал. За окном медленно светало. Мартовский ветер гонял по мостовой остатки снега, а над крышами старого города постепенно поднималось холодное солнце. Он сидел за столом, держа в руках кружку давно остывшего кофе. Сегодня Верховный Совет должен был принять решение. Мечта, которая была в сердце Лукаса с самого детства. То самое. Литва могла снова стать свободной. Или навсегда потерять этот шанс. Они вышли вместе. Лукас. Йокубас. Эмилия. Аланас. За эти пять лет они стали совсем другими людьми. И сейчас чем ближе они подходили к зданию Верховного Совета, тем больше становилось людей. Казалось, весь Вильнюс вышел на улицы. Кто-то держал маленькие литовские флажки. Пожилые люди плакали. Молодёжь улыбалась. Матери держали детей за руки. Никто не хотел пропустить этот день. — Только бы успели, — прошептал мужчина рядом. — Только бы Москва ничего не сделала. Эти слова повторялись повсюду. Страх никуда не исчез. Советский Союз ещё существовал. Советские военные части оставались в Литве. Каждый понимал: после сегодняшнего дня всё может закончиться совсем иначе. Время тянулось мучительно медленно. Люди переговаривались шёпотом. Кто-то молился. Лукас не слышал почти ничего. Он смотрел только на окна Верховного Совета. И почему-то думал не о политике. Он думал об Амелии. «Если бы ты была здесь… Ты бы увидела это. Ты ведь тоже этого хотела…» Вдруг над площадью пробежала волна. Кто-то выбежал из здания. — Priėmė! Ещё один голос. — Priėmė! А потом почти крик. — Nepriklausomybė! И словно сама земля дрогнула. — Lietuva laisva! На площади кто-то заплакал первым. Через секунду плакали уже десятки людей. Потом сотни. Совершенно незнакомые люди обнимали друг друга. Пожилой мужчина опустился на колени прямо на холодную мостовую и, закрыв лицо руками, повторял только одну фразу: — Sulaukiau… — Sulaukiau… — Дожил… Женщина рядом крепко прижимала к груди маленький жёлто-зелёно-красный флаг. — Мы свободны… Господи… Мы свободны… Эмилия уже не скрывала слёз. Аланас молча снял шапку. Йокубас долго смотрел на здание Верховного Совета. Потом тихо произнёс: — Юлиус должен был увидеть этот день… Никто не ответил. Лукас закрыл глаза. Перед ним снова возник берег Балтийского моря. Шторм. Пирс. Крик Амелии. Выстрел. Волны. Он медленно поднял голову к небу. — Мы сделали это… — прошептал он. И почти неслышно добавил: — Ты слышишь? Ветер пронёсся над площадью, колыхнув десятки литовских флагов. Будто отвечая ему. Но вместе с радостью пришло понимание. Это был не конец борьбы. Это было только начало. Советский Союз ещё не признал независимость. Советские гарнизоны оставались в стране. В Москве уже принимались решения. И никто из стоявших на площади ещё не знал, что менее чем через год эти же люди будут строить баррикады вокруг телевышки, парламента и других государственных зданий, готовясь защищать свободу уже не словами, а собственными жизнями.