Глава 1

Место действия: Кабинет Сталина на Ближней даче. Поздний вечер, февраль 1953 года. За окном метель. Персонажи: И.В. Сталин, Н.С. Хрущёв. Кабинет тонул в полумраке. Лишь настольная лампа бросала желтоватый круг света на разложенные карты и документы. Воздух был густым от табачного дыма и немого напряжения. Сталин, в своей привычной френче, медленно прохаживался по ковру, его тень, гигантская и угловатая, металась по стенам, как пойманная птица. Кашель, глухой и надрывный, время от времени сотрясал его тело. У стола, почтительно отступив в полутьму, стоял Никита Сергеевич Хрущёв. Его круглое, обычно оживленное лицо сейчас было тщательно выровнено в маску преданного внимания. В руках он сжимал папку с докладом о посевах, но мысли его были далеко. Он ловил каждый жест Хозяина, каждое изменение интонации его хрипловатого голоса. Страх, давний и знакомый, холодной змеей обвивался вокруг сердца, но поверх него уже пробивались ростки чего-то нового – нетерпения, расчетливости, ощущения приближающегося *своего* часа. – Никита, – голос Сталина прозвучал неожиданно резко, заставив Хрущёва вздрогнуть. – Подойди. Посмотри сюда. Сталин ткнул пальцем в карту. Хрущёв шагнул в круг света, стараясь дышать ровно. От близости Вождя веяло холодом и лекарствами, смешанными с запахом старой кожи. – Видишь? Украина. Хлебная житница. А доклады твои… – Сталин медленно повернул голову, его желтоватые глаза, глубоко запавшие, уставились на Хрущёва с нечитаемым выражением. – …слишком радужные, Никита Сергеевич. Слишком… *бодрые*. Будто трудностей нет вовсе. А они есть. Всегда есть. Хрущёв почувствовал, как вспотела спина под пиджаком. Он знал этот тон. Это был тон подозрения, тон, предшествовавший падению многих. Его мозг лихорадочно работал. Нужно было ответить так, чтобы не усугубить подозрения, но и не показаться слабым, неспособным. – Товарищ Сталин, трудности, конечно, имеются, – заговорил он, стараясь вложить в голос искреннюю озабоченность и энергию. – Климат подкачал в этом году на юге. Но мы мобилизовали комсомол, партийные организации на местах работают день и ночь! Уверен, план будет перевыполнен! Народ наш, под Вашим мудрым руководством, все может! Он говорил громко, почти восторженно, как бы пытаясь рассеять мрак в комнате и в глазах Сталина. Внутри же все сжималось. *"Слишком радужные"... Это обвинение. Он ищет слабину. Или просто проверяет?* Сталин не отводил взгляда. Казалось, он просвечивал Хрущёва насквозь. Потом медленно кивнул, повернулся к столу и взял свою знаменитую трубку. Молчание повисло тяжелее прежнего. Хрущёв стоял, не смея пошевелиться, чувствуя, как капли пота скатываются по вискам. – Энергии у тебя много, Никита, – наконец произнес Сталин, разжигая трубку. Голос его был тише, усталее. – Много. Иногда… слишком много. Будто ты уже видишь себя на моем месте. Хрущёв чуть не поперхнулся. Сердце бешено заколотилось. *Это ловушка!* – Товарищ Сталин! – вырвалось у него, и в голосе прозвучала подлинная паника. – Что вы! Я… я лишь стараюсь выполнять ваши указания с максимальным рвением! Мое место – рядом с вами, помогать, служить партии и вам! Ни о чем другом и помыслить не смею! Он почти склонился в поклоне, его руки дрожали. Искренность страха была подлинной. Мысль о том, что Сталин может *знать* о тех осторожных разговорах в узком кругу, о нарастающем недовольстве методами Берии, о его, Хрущёва, собственных амбициях – эта мысль была парализующей. Сталин наблюдал за его реакцией, медленно затягиваясь. Дым клубился вокруг его головы, скрывая выражение лица. Казалось, в его взгляде мелькнуло что-то – усталая усмешка? Разочарование? Или просто холодная констатация факта? – Знаю, Никита, знаю, – пробормотал он наконец, отворачиваясь к окну, в кромешную тьму метели. – Все вы… стараетесь. Каждый по-своему. Иди. Доклад… оставь. Завтра обсудим. Отпущение. Хрущёв едва сдержал вздох облегчения. Он поспешно положил папку на край стола, еще раз почтительно склонил голову. – Слушаюсь, товарищ Сталин. Спокойной ночи. Он вышел из кабинета, осторожно прикрыв за собой тяжелую дверь. В просторном, пустом холле дачи он остановился, прислонившись спиной к холодной стене. Дышал прерывисто, пытаясь унять дрожь в коленях. Страх еще не отпускал, но теперь его теснило другое чувство – жгучее, гнетущее понимание. *Он знает. Он всегда знает. Но он стар. Он слабеет. Его время уходит.* Хрущёв посмотрел на закрытую дверь кабинета. За ней оставался человек, который десятилетия был живым богом, вершителем судеб, источником невероятного страха. Но сейчас, в этой тишине, за этой дверью, Хрущёв ощутил не всемогущество, а хрупкость. Огромную, но хрупкую статую, которую вот-вот сметет ветер перемен. Он выпрямился, сгладил пиджак. На его лице, еще минуту назад искаженном страхом, появилось новое – сосредоточенная решимость. Страх никуда не делся, но теперьон был смешан с чем-то более сильным – с предвкушением неизбежного. *Его время уходит. А мое… наступает.* Метель выла за окнами, заметая следы. Старая эпоха боролась с холодом в своем кабинете. Новая, пока еще робкая, но неумолимая, уже стучалась в дверь, затаив дыхание в лице Никиты Сергеевича Хрущёва. Он повернулся и твердыми шагами пошел по темному коридору, оставляя позади тень уходящего гиганта. Игра в наследника только что сделала новый, опасный виток.