Гнёзда

Филиал Правительства в Центральном гетто пылал — почти взрывался. Доски дышали жаром, дымились, норовили обрушиться на Винсента. Он перепрыгнул лестницу со второго этажа на первый и метнулся в комнату сбоку. Людей не было видно: последнего попавшегося работника Винсент выкинул из горящего здания на улицу. Кожа на левой ладони пузырилась и наливалась гноем — Винсент неудачно схватил раскаленные перила и обнажил капилляры с магией. Почти не чувствуя боли, он вырвал шкафчик в столе и распихал бумаги по сумке и карманам. Рот, нос и глаза закрывала магическая пленка, не пропускающая угарный газ, но поддерживать ее становилось труднее — дым можно было черпать ложкой. Дом загрохотал обваливающимися потолками. Сноп искр брызнул в дверной проём, на полу заиграли пламенем остатки лестницы. Винсент закашлялся. Мелькнула мысль о том, чтобы остаться погребённым под яростным, но, в конечном счёте, умиротворяющим огнём. Зачем он спасает эти бумаги? Балка едва не ударила его по голове, когда он выбежал в коридор. Умирать эгоистично. Винсент не сделал главного, а оно не дало бы упокоиться с миром. Вечерний воздух, пряный от цветов и городских паров, ударил в лицо. Задыхаясь, Винсент отошёл от дома и в бессилии упал на землю. Пожарные только-только прибыли. В доме скрывались черные фигуры, тащащие змееподобные шланги. Гул и крики не занимали Винсента до того момента, как пространство пронзил возглас: —Документы! Там остались документы! Винсент выдохнул сквозь зубы и поднялся. Левая ладонь слабо светилась из-за магии, сплавляющей кожу в бесформенный болящий рубец. Винсент подошёл к кричавшему мужчине, видимо, главе филиала, и сунул документы, стараясь не пачкать их кровью. —Это из кабинета на первом. Что успел дёрнул, — он вытер губы, ощутив неестественную влажность, — мне дурновато, кто может помочь? Винсента отвели к машине скорой помощи и, обработав руку, на двадцать минут оставили в кислородной маске. Он наблюдал за тем, как страдающее тело дома постепенно чернеет, теряя часть горящего нутра. В отсветах пламени глаза Винсента приобрели насыщенный кроваво-красный цвет. Когда пожар потушили и приступили к поиску людей, Винсент подозвал медбрата, и маску убрали. —Все нормально. В случае чего я всего лишь умру, — обернулся Винсент на пожарного, который попытался не пустить его в дом, — тем более, я следователь. Это и моя работа тоже. Ладонь ныла нестерпимо, чудилось, будто плоть тлеет изнутри, как дерево, пораженное молнией. Винсент морщился, помогая отодвигать упавшие балки. Начальник филиала шел за ним по пятам, найдя в нем того, кто поможет с оставшимися бумагами. Оказавшись на втором этаже, он подозвал Винсента и ткнул пальцем в чудом уцелевшую дверь: —Здесь был отсек с документами в железных шкафах. Винсент жестом приказал остаться на месте и ступил в помещение. Изуродованный пол тянулся к дырам почти ровной формы: железные шкафы блестели на первом этаже. —Эй, там! Вытащите их на улицу! — крикнул Винсент трем силуэтам ниже, и те обступили шкафы. Исследование дома длилось долго. Винсент передавал документы главе филиала, искал возможных пострадавших, иногда сталкивался с пожарными, которые неприязненно смотрели на него, но ничего не делали: Винсент был таким же служителем порядка, как и они. Пару раз Винсент проваливался ногой в хлипкие полы, глава его вытаскивал, а потом сам чуть не ухал с обвалившихся лестниц. Так они дошли до кабинета с камерами. Стен и потолка не было, в полу вновь зияли огромные дыры. Проводка плевалась искрами, и Винсент, пробежав под ее дождем, извлек блок питания камер. «Может, там что-то сохранилось?» — подумал Винсент, прикрытыми глазами ловя блики проводов и железных деталей блока. Глава филиала унес его, придерживая магией. Винсент остался, пытаясь понять источник знакомого запаха, который окутывал коридоры здания, проникая на улицу и рассеиваясь по городу. «Что-то сладкое, горелое и металлическое. Пахнет, как бомбы из белого дома.» Мелкие осколки торчали из остатков правой стены, но Винсент хотел найти что-то большее. Из подслушанных слов пожарных выяснилось, что очагов возгорания три, значит, и бомб столько же. Взяв два обломка, Винсент начал выискивать наиболее пострадавшие комнаты. Старания вознаградились: круглые, ещё раскаленные, оплавленные оболочки бомб лежали под комнатой с камерами, в подвале и в кабинете главы. На стенах цвели разводы, похожие на раскрывшиеся черные пионы. От них сильнее всего пахло сладким. «Порошковая магия.» Когда Винсент собирал ее образцы в подвале, он услышал знакомый перестук шагов: шел суетливый и полноватый следователь-коллега. —Эу! Уилмор! Тот вошёл, и Винсент передал пакеты с уликами. —В бомбах задействовали порошковую магию. Надо посмотреть, кто ее покупал на днях. И не только на днях. —Запомнил. Тебя ищут наверху, к слову. Ты ведь застал начало пожара? Кивнув, Винсент оставил Уилмора фотографировать и снова обследовать место взрыва. На улице он с удовольствием вдохнул ее более свежий дух, тут же ощутив, как болезненно дрогнуло обожжённое горло. Винсент обхватил его правой ладонью и оперся о стену. Тело предавало в неподходящие моменты, и Винсент не любил его за это. Подошли следователи. Винсент рассказал, что видел: тихую вечернюю улицу, филиал Правительства, три взрыва, которые шли друг за другом и сливались в ужасающий рев, горящее здание и людей, в панике выбрасывающихся из окон. Винсент нырнул вглубь дома, вытащил тех, кого успел, спас документы, выбежал... Вскоре его оставили, даже отпустили домой. Однако Винсенту поплохело, он вернулся к машине скорой помощи, и ему вновь надели маску. —Придите завтра на обследование, — сказала медсестра, снимая старые бинты и распрямляя слипшиеся пальцы левой ладони. Она скальпелем разъединила их, — Ожоги серьезные, и за восстановлением надо будет следить. Вы не сможете колдовать этой рукой три недели. «Хоть вечность,» — флегматично подумал Винсент, смотря на звёзды, мерцающие на небе, как искры. Капля холодного пота очертила дорожку от лба до уха, и Винсент провалился в сон, отпивая воздух без запаха смерти. *** Жозеф пятился с выставленными руками. Зрачки дрожали, как языки пламени, и взгляд перебегал с Мидрана на Мордреса и обратно. Мидран со скукой оглядел Жозефа и лениво повернул голову вбок, подставляя шею под выстрел. Локоны перекрывали рыхлое белое мясо красной травой. —Зачем ты пришел? Я запретил приходить не в назначенное время, — в голосе Мордреса появился новый оттенок — высокомерное спокойствие. —Что мне твои запреты? — Мидран поправил жабо, синий камень блеснул в крови уходящего солнца, — я имею право приходить, если есть веские причины. Спешу уведомить, что в Казино проводили обыск. Коли ты не хочешь, чтобы меня повязали без причины, тебе стоит придумать, как отвести от меня внимание. И кстати, — Мидран сощурился, посмотрев на Жозефа, — твой друг по тебе очень скучал. Вышел из Казино с лицом, как будто таз дерьма сожрал. —Я знал, что это ты, — процедил Жозеф, выпрямляясь. Нутро похолодело от страха, а щеки вспыхнули от ярости. —Почему я должен придумывать, как отвести подозрения? Ты все делал сам, — Мордрес поднял руку, намекая Жозефу, что лучше молчать. —Я?! То есть я решил устроить... Это?! — даже в злобе Мидран подбирал слова, — это не моя идея! Не моя инициатива! Ты заставил, использовал и теперь бросаешь? Знаешь, я очень просто могу все закончить! —И ты этого не сделаешь, — Мордрес вытащил из кармана что-то блестящее. Жозеф попытался рассмотреть предмет, однако тот скользнул обратно в складки ткани. Мидран замолчал, впившись взглядом в ладонь Мордреса, которая секунду назад держала желанную колбу. —Ты ведь только за этим пришел, да? — Мордрес сжал предплечье Мидрана и вывел его из комнаты. Жозеф последовал за ними, но революционер угрожающе зыркнул на него. Тогда Жозеф остался за дверью и прижался к ней ухом: иначе бы Мордрес почувствовал импульс усиления слуха. Голоса невнятно шумели и булькали, как камни в сильном речном течении: —Я тебя... Ненавижу... —Взаимно. Забирай и убирайся с глаз моих долой. Посмеешь вернуться — больше отсюда не выйдешь. —Если меня задержат, я не стану тебя покрывать. —Не нуждаюсь в этом. Скоро все кончится. Я обещаю. Послышались новые шаги — Лорана и Сморти. Жозеф крадучись вышел из комнаты и, когда те остановились у Мидрана и Мордреса, встал за их спинами. —Чую запах откормленной свиньи, — Сморти отставил ногу, принимая вальяжную позу. Сцены с покровителем и казиношником — его любимые. Мидран даже не повернулся в его сторону, и Сморти уязвленно фыркнул. Лоран мог бы порадоваться тому, что ученого проигнорировали, но общий враг сплотил их. Он плотоядно вперил глаза в шею Мидрана и покосился на Мордреса, готовый сорваться с места хоть по приказу, хоть по намеку. —Не устраивать разборки, — Мордрес уронил на Сморти и Лорана неподъемный взгляд, — Зачем пришли? —Дом... Д'хогнул из-за телепо'хтации... Этого. Мы почувствовали. Подумали, может, надо будет его... —Я придумал новый препарат, — встрял Сморти, — он более эффективен. Мидран с отвращением и вожделением посмотрел на ученого и отвернулся, показывая безразличие. «Не повезло Мордресу, что в этом месте оказался и я, и Мидран,» — подумал Жозеф, — «Я же обязательно спрошу... Не будут ли меня подозревать в предательстве? Нужно уверить в том, что я не собираюсь рассказывать об увиденном. Пока что.» —Не сейчас, Смортл. —Сейчас, — резко ответил Мидран, — если это касается меня, то я должен оценить эту... Инновацию. —Ладно, катись, — Мордрес махнул рукой, — Лоран, разрешаю бить его в случае необходимости. —Это я с удовольствием! Спасибо, Мо'хд'хес! — встрепенулся Лоран и, как конвоир, замкнул цепь, во главе которой был Сморти, а посередине — Мидран. Когда они удалились, Мордрес уставился в окно, где виднелся угасший пейзаж. Уныние и усталость пропитали каждую морщину, рассекающую кожу, как шрам от хлыста. —Жозеф, — подозвал Мордрес ласково. —Все нормально, — обогнал Жозеф, — я понимаю, что создание сети включает в себя взаимодействие с подобными экземплярами. Я не собираюсь ничего рассказывать. Это и для меня опасно: меня начнут подозревать и допрашивать. Вновь вспомнился несделанный отчёт, и стало уже не тревожно, а жутко. Мордрес улыбнулся: —Спасибо за доверие. Я тебе тоже доверяю. Не разочаруй меня, — последние слова вырвались из других плоскости, разговора, отношения к собеседнику. Мордрес пожевал губами, удаляя неприятный привкус сказанного, и продолжил мягче, — не знаю, нужно ли тебе оставаться на ночь. Может, будет лучше, если ты отправишься домой? —Должно быть. Надо сделать всякое по хозяйству. —Хорошо. Тогда пойдем на улицу, там свежее. Лес обступал дом влажным кольцом, Жозеф и Мордрес встали на поляне. Особняк был огромным, облицованным подгнивающими досками с редко где сохранившимся рисунком. Башня, возвышающаяся над левым крылом, покосилась. Ее крыша давно обвалилась, и в глубине мелькали птичьи силуэты. Доносилось трещание птенцов. Мордрес вынул устройство — телепортатор, похожий на пульт от телевизора. —Где ты живёшь? —Я не могу сказать. —Ха-ха, верно. Хотя бы примерно скажи, куда тебя перенести. Жозеф помялся и буркнул: —Парк в Центральном гетто. Минуту Мордрес настраивал координаты. После того, как всё было готово, он проговорил тихо: —И помни — ни слова. Мое доверие просто завоевать и так же просто подорвать. Мы многое сделали и сделаем, если это потребуется. —Не надо мне угрожать, — неожиданно жёстко сказал Жозеф, — я понял, что с Вами не стоит шутить. Мордрес кивнул, его улыбка дрогнула. Сухо щёлкнула в вечерней тиши кнопка, и Жозефа болезненно, ярко и громко выплюнуло в парк. Мордрес помахал на прощание и исчез в блеклом магическом портале. Жозеф, подрагивая и оборачиваясь, дошел до дома. Поднялся в квартиру, заполнил отчёт, записав в окошко выдуманное оправдание задержки, после сел на кровать. «Я подозревал, конечно, но это так резко... Как давно Мидран в этом замешан? Сколько ещё красной элиты состоит в движении? Как это вообще произошло?» Руки, горящие от приливов магии, были мокрыми. Пот скапливался между ложбинками пальцев и костяшек, поблескивая в наливающейся светом луне. «Что с ним сейчас делают? Не надо было домой идти, мог бы остаться и подглядеть. А если бы Мордрес узнал?» Жозеф вздрогнул: одна мысль о том, что революционер мог по-настоящему разгневаться, пугала. «А что мне сейчас делать? Спать? Я не могу.» Компьютер в углу комнаты серел квадратным пятном и напоминал о поздно сданном отчёте и об опасности положения, в котором оказался Жозеф. Он вышел на балкон и вдохнул остывший воздух. С соседнего балкона доносился запах цветов, и Жозеф вспомнил Человечка. «Каждый раз, когда я про него думаю, он появляется.» «А кстати...» Жозеф посмотрел на карниз крыши, помедлил и затем, левитируя, поднялся на нее, брезгливо поморщившись из-за влажной грязи. Каблуки тихо зацокотали по черепице, и Жозеф оглядел плоскую тарелку спящего гетто. Крыши соединялись друг с другом, как части моста, и вдали виднелась темная точка, которая пробиралась по ним. У Жозефа перехватило дыхание, он всмотрелся в точку и убедился, что та приближается. «Вдруг не он, вдруг шпион?» Жозеф притаился за трубой, не до конца уверенный, что его видели: точка петляла хаотично, хотя и в правильную сторону. Через пять минут, когда холод сковал щиколотки и ноги затекли от неудобной позы, точка превратилась в узнаваемую фигуру Человечка. Ветер донес слова: —Твою Прамать, вот понастроят одинаковых домов в одинаковых кварталах, и ищи-свищи потом... Жозеф усмехнулся, но не рискнул выглянуть из укрытия. Наконец, Человечек оказался в двух крышах от него, и видно было, как ветер играет с черными кудрями и треплет тонкую жёлтую рубашку, сквозь которую просвечивают контуры тела. Жозеф подал голос: —Потерялись? Человечек подскочил. —Кто здесь? —Ваша совесть. —Фу, — Человечек хмыкнул, узнав голос, — тогда я пойду отсюда, пожалуй. —Стоять! — Жозеф испугался собственного крика и заговорил шепотом, — а как же объяснить подозрительные блуждания по крышам? —Вот уж действительно — совесть. Жозеф вышел из-за трубы, и немного погодя он и Человечек сидели на балконе, потягивая чай. —Так Вы каждую ночь сюда приходите? —Нет, только в два последних сна наповадился. Точно, ты же не... —Я помню, — серьёзно ответил Жозеф, — помню, что Вы там есть, а содержание ускользает. Только ощущения и обрывочные мысли остаются. Вы провоцируете эти сны? —Нет, я просто в них вхожу. —Это никак не вредит мне? За последнее время я часто подвергался манипуляциям с сознанием. —Хм, — Человечек потер подбородок, — я ведь не беру контроль над твоим сном. Я в нём присутствую и задаю тему: страны, например. А твое сознание создаёт изображение. Я только рассказчик. —Зачем Вам это? —В грёзе человек открыт для диалога. Сейчас ты не признаешься мне и в половине тех вещей, что проговариваешь там, — Человечек осклабился, — это даже трогательно. —Я бы хотел, чтобы Вы перестали так делать. Или делали с моего согласия. Как раз я сейчас вряд ли усну и Вы сможете рассказать то, что хотели во сне. Человечек замялся. Ему нравился контроль, в плоскости нереальности он мог говорить столько, сколько потребуется, и Жозеф не перечил бы. Теперь тоже была возможность рассказывать подробно и долго, однако пришлось бы соблюдать условности вроде этикета, такта и эмпатии... —Хорошо. Только ты расскажи, что случилось за день. Я же не могу залезть тебе в голову без твоего согласия, — Человечек закатил глаза. —Гм. А как Вы узнали, где я живу? —Еще с первой встречи понял. Трамвай, на который я сел, шел в сторону твоего дома, и я проследил за тобой. Мурашки побежали по коже, но Жозеф решил сосредоточиться на произошедшем днем. После скупого рассказа, где старательно замалчивались имена, Человечек закивал: —Я понял, о ком ты. —Да Прамать моя... —По-твоему, в городе много носатых жирных владельцев казино? —Я его не так описывал. —Неважно. А к Мордресу я тебя сам переносил. Было бы странно, если бы я не знал, кто он. Ты хочешь узнать, что сейчас происходит в его особняке? Жозеф с подозрением посмотрел на Человечка. —Как Вы это сделаете? Откуда Вы знаете, где живёт Мордрес? —Я могу мысленно передать тебе изображение особняка. Буквально телепатическая слежка. Но ни Мордрес, ни Мидран, ни те два гомункула не должны догадаться, что ты что-то выяснил. А откуда я знаю, — Человечек умолк и пытливо взглянул на Жозефа, — некоторое время я исследовал жизнь Мордреса. После забросил, потому что он скучен. Жозеф засомневался. Сила и умения вызвали восхищение, вездесущность — раздражение и страх. —Вы точно никак не связаны с подпольем? —Не смей говорить об этом. Я уже отвечал на этот вопрос, — Человечек гордо и обиженно отвернулся, при этом протянув руку, — Ты согласен или как? Второй раз предлагать не буду. —Да согласен я, — Жозеф стиснул его ладонь, жалея об этом, но понимая, что другого шанса не будет, — а чего Вы не умеете? —Читать мысли магов, равных мне по силе. Поэтому с Мордресом придется быть осторожным: он почувствует, если я начну натужно копаться в его сознании. Они зашли в квартиру. Человечек с хитрым прищуром огляделся и пробормотал: «Дыра, достойная одного из немногих синекровых детективов.» Он устроился на кровати Жозефа и поманил его. —Нам нужно взяться за руки и прислониться лбом ко лбу. Мне так проще передать визуальный ряд. Лучше прилечь: в процессе голова закружится, да и реальность расслоится. —Расслоится? То есть ненастоящие образы наложатся на настоящие? —Вроде того. Они легли, и Жозеф соприкоснулся со лбом и руками Человечка. Они были такими же холодными и влажными, как всегда. Узкие щели глаз Человечка мерцали, и разноцветная радужка странно сплавилась в единое жёлтое свечение. —Ну, — Человечек тяжело вдохнул, будто готовясь нырять, — вперёд. Сизая, как крыло голубя, комната пошла рябью, стены и мебель стали жидкими и слились в пятно, которое постепенно потеплело, потемнело, выстроилось в коридоры. Жозеф застыл: он видел Мордреса, шедшего в недрах особняка. Каждый пружинистый шаг сопровождался лёгким покачиванием, будто по деревянному нутру гулял сильный ветер, что пытался согнуть Мордреса. Лицо его было особенным: не мягким, не жёстким, но сглаженным усталостью. Фиолетовые брови нависали над глубоко посаженными глазами, свет которых едва-едва облизывал кожу на веках, крыльях носа, скулах. Донеслись обрывки мыслей: «Какая скука... Какая мерзость...» Воспоминание брызнуло в сознание Жозефа, и он дернулся, отодвигаясь от Человечка. Оказалось, что Мордрес только-только выпроводил Мидрана, и Жозеф было потянулся к воспоминанию, однако Человечек остановил его: —Нет... Он же почувствует... Фокус вернулся на настоящего Мордреса. Он спустился к лабораториям и завернул в ту, где Жозеф встретил Сморти. —Ты все ещё здесь? Спать пора, потом доделаешь, — обратился Мордрес к темноте. Из неё, сформированной оборудованием, хаотично расставленной мебелью, стопками химической посуды и тяжёлыми железными ящиками с неясным содержимым, вынырнул Сморти. В одной руке он держал крекер, который тут же съел, а в другой — крысу. —Закуска, — пробубнил с набитым ртом Сморти и потряс белым перепуганным зверьком, — шучу, конечно, — добавил он, поежившись от серьезного вида Мордреса, — я ее всю неделю искал, думал, что померла уже. Ан нет! Запёрлась в дальнюю комнату и жрала припасы. Гадина... —Сам ты гадина. Отпустил бы несчастное животное, у него сердце выскочит от страха. —Сердце может выскочить только от одного — моего скальпеля, — Сморти ухмыльнулся и спрятал крысу в карман. Она высунула голову и, безрезультатно копошась, с надеждой посмотрела на Мордреса. Тот покачал головой: —Сморти, нельзя же так... Ладно, неважно. Пахнет поменьше, ты проветривал? —Существует некая доля вероятности, что да, проветривал. —Все-таки помой здесь завтра все, Лоран поможет. Если успею вернуться, то и я помогу. Нельзя же в таких условиях работать. —Можно! Это называется творческий беспорядок, — Сморти пнул под стол пачку из-под крекеров, чтобы пол выглядел чище. Когда Мордрес вышел из лаборатории, Сморти выключил свет и закрыл тяжёлую дверь, затем трусцой догнал Мордреса и полюбопытствовал: —Чего ко мне зашли? Обычно Вы в это время на первом этаже шатаетесь. —Сегодня я зашел пораньше, потому что начал обход с подвалов, — Мордрес врал. Ему было душно в кабинете, где ждали доклады со всего города, большая часть из которых — попытки стребовать с сил Революции бюджеты для "несомненно важных операций." Сморти пожал плечами и вдруг ущипнул Мордреса за бок. Тот вскинул брови, и Сморти захихикал, бормоча: «Ничего-ничего... У меня настроение хорошее...» —Ну и слава Праматери, — Мордрес потрепал ученого по волосам и прижал к боку. Тот с наслаждением уткнулся в него лицом и обхватил руками торс революционера, однако идти стало неудобно, и Сморти нехотя отцепился. Мордрес давно смирился со странностями ученого, хотя кого-нибудь другого пожурил бы за панибратство и некультурность: Сморти, как и Лоран, был вне рамок и возраста. Когда Мордрес вспоминал, что учёному за тридцать, а помощнику — чуть больше двадцати семи, он терялся, не понимая, как разговаривать с подчинёнными, что считается хорошим, что — дурным. Мордрес ощущал себя воспитателем среди детей, и его тревожило, что вокруг движения собираются забитые, неполноценные, ущемленные люди. Он успокаивал себя размышлениями о том, что красные — плохие и они виноваты в физической и моральной деградации синекровых, и это помогало до очередного случая, когда Сморти, непривычно съежившийся, смотрел в одну точку или Лоран ходил кругами по комнате, что-то шипя и вздрагивая. Мордрес и Сморти зашли в маленькую и узкую комнату на первом этаже. Двухэтажная кровать, на втором этаже которой никто никогда не спал, стояла слева от входа и освещалась луной. Сморти посадил крысу в клетку на сломанном фортепиано, скинул туфли и, не раздеваясь, нырнул под одеяло. Мордрес привык и к тому, что учёный панически тщательно скрывает тело, надевая несколько слоев одежды даже в жару. Сняв пенсне, Сморти подслеповато сощурился. Взгляд потерял остроту и враждебность, показался уставшим, мутным. Учёный отвернулся к стене, доверчиво подставляя Мордресу спину. Тот сел на кровать и стал гладить Сморти по волосам, распутывая колтуны. Сморти же не спрашивал, почему Мордрес каждый вечер проверяет особняк и подопечных. Он чувствовал, что для революционера этот процесс — отдохновение души. Потому Сморти не протестовал против того, что его гладили по голове, несмотря на сильную нелюбовь к прикосновениям. Он терпел из памяти о том, как Мордрес, единственный из тысячи других, оценил его талант и пригласил работать на благо Революции. Оппозиционные идеи не были близки учёному, но ему дали дело и смысл жизни, поэтому он выполнял любые приказания, сперва торгуясь и капризничая. Мордрес отнял руку. Он ждал, когда дыхание Сморти выровняется, чтобы забрать крысу Мейбл, которая много раз сбегала, зная, что ее ждёт страшная участь сестер-тезок — смерть во имя науки (и мимолётных прихотей ученого). Вскоре Сморти уснул. Мордрес тихо поднялся, взял крысу и, обернувшись, прошептал: —Живодер. Спокойной ночи. Мордрес вышел на опушку леса. Шершавые от мозолей пальцы поглаживали дрожащую Мейбл по спине и голове, тепло и трепетание передавались от кожи животного к коже человека. Мордрес посмотрел в красные глаза крысы и подумал, что она очень похожа на Сморти. Он с удовольствием потрепал ее чешуйчатый розовый хвост и почесал нежный живот, который скоро мог стать мокрым от лесной влаги. —Мне было бы интересно узнать твоего непутёвого хозяина поближе, — произнес Мордрес так четко, будто думая, что крыса понимает его, и положил ее в траву, — перед тем, как мы втроём успокоимся там, где понадобится. Крыса не поняла ни слова и проворно помчалась прочь от особняка, который пах смертью — людьми, гниением древесины и древней тоской, что старше дома, страны и материка. Мордрес полминуты вслушивался в шуршание и после возвратился в деревянную темноту. Человечек отстранился и потёр лоб. Спальня Жозефа слилась с контурами коридоров, слышались несуществующие шаги. Жозеф с усилием вгляделся в Человечка, и тот прижался обратно. —Устал немного. Я ведь не только показываю то, что происходит за много километров отсюда, мне приходится маскировать вторжение. Мордрес не дурак, к тому же сильный не дурак: он определено чувствует, что что-то не так, но из-за маскировки не может нас увидеть и, в свою очередь, проникнуть в наши мысли. —Об этом нам не рассказывали на учениях. Сколько всего мы теперь не можем делать... —Все можно, если сильно захотеть. Человечек сделал два глубоких вдоха и продолжил трансляцию. Жёлтые глаза прикрылись больше, свет сжался до тонких полосок. Человечку было нехорошо. Когда изображение особняка стало плотным, Мордрес оказался на первом этаже. Он обошел его неспешно, заглядывая в каждое помещение, иногда проходясь пальцами по отклеивающимся обоям. Мордрес приблизился к комнате Лорана, и из нее донеслась мелодия. Революционер открыл дверь и увидел подчиненного, который постукивал по столу ладонями и цокал в такт каблуками, увлеченно занимаясь тем, что называл "музици'хованием". Мордрес не помешал ему, наслаждаясь удивительно складной музыкой. Часто заставая Лорана за этим занятием, он выучил несколько мелодий, которые подчинённый повторял, иногда изменяя последовательность ударов. Тот играл на чем угодно: на стенах, ящиках столов, трубах или полу. Сморти раздражало это, и он пробовал остановить Лорана, однако тот оказывался настойчив в музицировании. Вдохновение иссякало спустя минут пять после начала, Лоран открывал глаза и привычно-враждебно смотрел на Сморти или прятал взгляд от Мордреса. Однажды Мордрес подарил подчинённому гитару, зная, что тот играл до тюрьмы. Лоран принял подарок, но сразу спрятал его: гитара напоминала о прошлой жизни. Лоран закончил на особенно громком стуке, сопровождённом скрипом протеза, и заметил революционера. —Обхожу вот, — первым начал Мордрес, не желая смущать Лорана, — Ты собираешься спать? Помочь снять протез? —Да я сам... Лоран неуклюже поднялся из-за стола, споткнувшись и чуть не упав грудью на него. Он вскочил и, надеясь поскорее выпроводить Мордреса, снял рубашку и стал отсоединять протез. Мордрес отвернулся, но, когда шорохи и ругательства затянулись, открепил последние крюки на спине Лорана, и протез с шипением отошёл от тела. Механические сочленения обмякли, будто живые, и железные пальцы расправились, как крылья птицы. —Спасибо... —Не за что, — Мордрес убрал протез в специальный шкаф. —Может, мне тоже помочь? Я могу обойти т'хетий этаж или че'хдак. —Без рубашки холодно будет, Ло'хан, — усмехнулся Мордрес, и Лоран тут же потянулся к ней, — спи уже, не надо ничего. Доброй ночи. Мордрес вышел, прикрыв дверь. Лоран метнулся было за порог и, лишь проводив взглядом покровителя, вновь исчез. —Это так ми-и-и-ло, — ехидно протянул Человечек. —Тише Вы, не мешайте, — нахмурился Жозеф. Вдруг Мордрес обернулся. Он поджал губы, усиленно всматриваясь в темноту, из которой донеслось: «...не мешайте.» «Послышалось, что ли?» Жозеф услышал мысли Мордреса, волосы на голове встали дыбом. —Расслабься. Я просто на секунду ослабил маскировку, чтобы ты мне не грубил, — хмыкнул Человечек. Жозеф промолчал и сжал его руки до боли. Мордрес поднес ладонь к виску и, вдавив в него пальцы, закрыл глаза. По сознанию волнами расплылась магия, которая ослабила мигрень. «Надо уснуть... Надо больше спать...» — устало пронеслось в разуме Мордреса, и он продолжил обход. Остальные мысли текли так же медленно, они были наполнены повседневными заботами, связанными и с Жозефом. Тот вновь попросил у Человечка глубже рассмотреть их и получил отказ: «Ни мне, ни тебе такого счастья не надо. Потом направимся к Мидрану и у него узнаем, что произошло в этот вечер.» «Он разве не ощутит вторжение?» «Ощутит, конечно же. Вот только сделать с этим ничего не сможет и вряд ли поймет, что происходит.» Мордрес добрался до покосившейся башни, на которую вела обвалившаяся лестница. Рядом стояла ещё одна, но складная и железная. По ней он поднялся и оказался в птичьем царстве: в огромном гнезде сидели черно-розовые птицы, сонно клекочущие над птенцами, что забились в пух родителей и тоже дремали. Ночной ветер трепал жёлтые хохолки и вибриссы, густо покрывающие основания клювов. Одна из птиц посмотрела на Мордреса и снова уронила голову на грудь. —Доброй ночи, — негромко проговорил Мордрес доставая из-за пазухи кулёк. Он положил перед гнездом горстку ягод, два кусочка мяса и сладкую траву, которую особенно любили щипать эти птицы. Птенцы почуяли запах, запищали при виде еды и ещё громче запищали при виде Мордреса. —Ухожу! — он засмеялся и спустился, оставляя птиц трапезничать. Человечек начал засыпать или притворяться, что засыпает, в то время как Жозеф внимательно следил за Мордресом, приближавшимся к кабинету. Зайдя в него, революционер выдохнул и опустился на стул. Дерево громко заскрипело, Мордрес поморщился от неприятного звука. «Всё здесь пытается меня убить,» — эту мысль Жозеф не услышал, как и последующие, что возникли при тщательном и уже многократном рассматривании кабинета. Он был длинным и узким, как многие помещения особняка. В углах черных стен собирались сгустки тьмы, где или клубилась пустота, или в неверном свете мелькали очертания железных кассоне. Шкафы по неясной для Мордреса причине ломились от чучел птиц и зверей, что водились в разных частях Экзитиума. Раньше революционер думал от них избавиться, но, когда пальцы коснулись маленькой малиновой мышки, которая навсегда застыла в напряженной позе, ему стало жаль чужих сокровищ, собираемых десятилетиями. Так чучела остались в сохранности, и к шкафам прижались современные алюминиевые хранилища и стенды для документов, писем и малочисленного оружия. Мордрес брезговал им пользоваться, ведь полагался на магию, однако паранойя оказалась сильнее. В центре кабинета стоял письменный стол, на котором громоздились стопки бумаг, а справа от него — клеткоподобный каркас, где покоился плащ-купол. Мордрес, прибыв в особняк по наставлениям родителей, первым делом нашел доказательства того, что этот дом — законное наследство: на изнанке купола был вышит родовой герб и инициалы «З.В.» — Зирмайя Виктрис. Она была бабушкой Мордреса и, по слухам, родилась от бесплодного амператора. Мордрес отреставрировал купол и стал выступать в нем на революционных собраниях, чтобы подтвердить: прошлое существовало, дышало, наполняло столицу и страну, и теперь оно восстаёт из пепла. Мордрес отвлекся от созерцания и, повернувшись к столу, выпрямился. Наступал особый момент ночи — революционная работа. Лицо Мордреса постепенно потеряло безмятежное и мягкое выражение, всегда влажные глаза осмотрели стопки документов, пришедших днём. Он пролистал несколько, остановился на письме с двумя печатями, нетерпеливо разорвал конверт, и Жозеф ощутил толчок раздражения. —Кто просил? Прамать, я же запретил это делать! Кому вообще сдался этот филиал? Широким шифром заполнился лист, и Мордрес, сложив его, свистнул. Из башни к окну подлетела птица-мать и забрала письмо. —Пусть ветер поможет скорее достичь самодура. Это надо же было! Птица — быстрая и лёгкая, как стрела — со свистом крыльев понеслась в ночную даль. Мордрес вернулся к столу, его движения наполнились энергией, размахом. Разбирая донесения и просьбы, он одну половину подписывал, а другую — выбрасывал. Жозеф не мог их прочесть: они были написаны шифром, которым Мордрес изъяснялся так же хорошо, как и обычным языком. Когда бумаги подошли к концу, Мордрес глубоко вдохнул и медленно выдохнул, Он закрыл лицо и подумал, что уже давно не он управляет Революцией, а Революция управляет им. Сквозь пальцы бил свет, разгоревшийся, как никогда до этого. «Что за теракт? Мне не приходили просьбы выдвинуться на рабочее место. Или приходили?» — подумал Жозеф с тревогой. —Гм... Нужно прервать слежку. Я хочу кое-что проверить, — обратился он к Человечку. Тот не ответил, и Жозеф с ужасом понял, что он действительно уснул. Трансляция продолжалась. «Очнитесь!» — Жозеф не рискнул говорить вслух: он не знал, насколько прочна сейчас маскировка. Не отнимая лба и ладоней, он пихал Человечка, быстро разозлившись и укусив его за кончик носа. Человечек вздрогнул. —Доброе утро... Извини. Мне эта революционная рутина скучна. «Маскировка!» «Держится она, не переживай. А почему он такой заведённый?» Изображение кабинета вновь приобрело четкость, Мордрес часто дышал, как затравленный зверь. Он поднялся из-за стола и посмотрел на дверь. «Я боюсь, что Вы уснули, и маскировка ослабла. Он так смотрит!» «Может, мы слишком долго находились рядом с ним. Искажение сознания часто появляется не только у наблюдающих, но и у наблюдаемого.» Мордрес действительно выглядел напряжённым. Он поднял руку и сжал воздух, будто надеясь ухватить чье-то запястье. —Покажись! — его голос был хриплым. Тишина ответила гулом старых труб и шелестящим пением леса. Мордрес помнил обрывок фразы, прозвучавшей у комнаты Лорана, и она была объемной, как капля крови. Его посещали галлюцинации и до этого: давление магических полей изводило разум. Но фраза пахла магией. Мордрес не знал, как объяснить это чувство, однако интуиция никогда не подводила, и сейчас он хотел сорвать покров тайны с человека, что посмел ворваться в его жизнь. «Ого! Как силен, как умен!» — с восхищением подумал Человечек, — «Признаюсь, я его недооценивал.» Жозеф прикусил язык и стал осторожно отодвигаться от Человечка. Сердце билось в горле. Магические связи натянулись, как струны, и оборвались. Проступила спальня, а в ушах продолжали звучать зовы и угрозы Мордреса, руки защипало импульсом, который он пустил в пустоту. Жозефа всего трясло, он с усилием встал с кровати и подошёл к окну. —Не бойся, — мягко сказал Человечек, — трансляция искажает голос, поэтому он не понял, что это ты. Побеснуется маленько и успокоится. У него нет выбора. —Это Ваша вина, — сухо ответил Жозеф, не оборачиваясь. —Действительно, виноват. С Мидраном такого не будет, зуб даю! Жозеф поморщился. Сквозь страх и усталость он просмотрел сообщения в кнопочном телефоне, включил и выключил компьютер, не найдя никаких извещений. «Это потому что у меня больничный? Но я и раньше болел, и мне приходили важные извещения. Может, теракт не в черте города? Или мне специально не послали?» —В-вы что-нибудь слышали про новый теракт? — от волнения у Жозефа дрогнул голос. Человечек покачал головой. «Потом...» Жозеф лег на кровать, но не взял Человечка за руки. В сознании было тесно: чужие жизни сплетались с собственными, в крови отголосками звучали остатки перенятых эмоций, мысли текли хаотично и меняли собственные конструкции на посторонние, несвойственные. Когда Мордрес выходил из комнаты Сморти, разум ученого размягчился, раскрылся под влиянием сна, и Жозеф приблизился, но оттуда взглянула такая чернота, что он поспешил убраться. Человечек наблюдал за Жозефом, который скалился и ворочался от тяжёлых размышлений, и тронул его плечо. —Я жду. —Чего? —Когда ты отойдешь и мы отправимся по душу Мидрана. Жозеф внутренне сжался. Он хотел и боялся того, что увидит в сознании Мидрана, сомневался в собственных силах. Однако он должен был узнать о произошедшем вечером, чтобы понять, как работает движение. Это поможет или полностью погрузиться в него, или помочь Винсенту. Жозеф кивнул, и Человечек победно улыбнулся. —Сейчас поищем, — пообещал он, сосредотачиваясь, — а вот Мидран, у себя. Спит, как убитый. Или он в обмороке? Он вообще дышит? Да, дышит. —Не пугайте, — Жозеф увидел темную спальню, где на кровати с балдахином свернулся Мидран. В трансляции он казался меньше, чем в реальной жизни. Ноги были поджаты к животу, одна рука лежала на затылке, другая зажимала рот, пытаясь заглушить, задушить дыхание. На правом предплечье темнели точки, самая крупная сочилась кровью. Место укола расползлось синими венами по красной коже, придавая ей фиолетовый оттенок. —Придется в воспоминания лезть. Я буду делать перерывы, потому что Мидрану сильно неполезно наше присутствие. —Как я понял, он наркоман, — проговорил Жозеф с брезгливостью. —Не без этого. Магия Человечка огладила медные волосы, прежде чем просочиться внутрь. Мидран открыл глаза: желтоватый белок с суженным зрачком вынырнул из-под век, как брюхо мертвой рыбы. —Локус, ты? — прошептал Мидран, пытаясь найти высокий силуэт, — пожалуйста, не надо, я же просил... Не надо... Не надо... Пожалуйста... Погружение в воспоминание оказалось более будоражащим, чем в реальность: все органы чувств Жозефа заполнили чужие ощущения. События часовой давности. Он — Мидран. Его шатает, в груди и животе роятся липкий жар и боль. Мокрые пальцы оставляют следы на дорогих обоях, впереди светлеет пятно садовых фонарей, почти достающих до длинного белого балкона. На балконе курит менеджер Нитрем, которого видел Винсент, но не знал Жозеф. На Нитреме серый костюм и безвкусный и дорогой подарок от Мидрана — пальто из шкур пурпурных леопардов. Мысли о менеджере сопровождаются теплом, и боль ослабевает. Нитрем поворачивается на Мидрана, выступающего из темноты, и замирает. В следующую секунду он уже придерживает Мидрана за плечи и давит каблуком сигарету. Ее пепел рассеивается по ветру и оседает в саду, на лепестках жёлтых, красных, белых и черных роз. —Где ты был? Что с тобой? Когда Нитрем говорит, Мидран видит слишком четко, как шевелятся глубокие носогубные морщины на вытянутом, неправильном и красивом лице с выступающими челюстями. —Почему от тебя пахнет магией? Третий вопрос повисает в воздухе, и Мидран позволяет волочить себя по балкону. Конечно, запах удивляет Нитрема. Ведь с рождения по телу Мидрана гуляет пустая кровь. «Немного не то, что тебе нужно, м?» — густо расплылась мысль Человечка, — «Нужно воспоминание пораньше.» Видение затухает, и Жозефу открывается другой день. Первый теракт ещё не произошел. До него сутки, за окном синеет глубокая ночь. Мидран стоит на другом балконе. У Казино их много, они похожи на прыщи — округлые, желто-белесые, с покраснениями стен у оснований. Мидран помнил, как красиво и помпезно выглядит здание, но в сознании пышность представлялась мутно, нечётко, как фантом. Хотя хозяин любил Казино, как человека, и верил, что оно живое. И под прыщавой кожей, Мидран точно знал, белели изрытые порами кости-колонны, кровью бурлили трубы, полы тянули глухой звук мяса. Мидран посмотрел на луну и, подняв трость, усадил небесное тело на набалдашник. Он поводил им в разные стороны, представляя, как луна перекатывается — маленькая, послушная, будто мяч. Он, не опуская трости, погладил редкие звёзды, надавливая на них, точно на ягоды, и ожидая, что они лопнут космическим соком. Этого не произошло. Мидран минуту наслаждался невинной игрой и потом, содрогаясь от разочарования, повернулся к выходу с балкона. Природа — истинный дом, но она была так же далека, как и звёзды или луна. Единственные, кто приближался к Мидрану, — революционеры. Он догадывался: они зашли в Казино, где он сам отключил блокировку магии, и пробрались к условному месту — коридору с жёлтой дверью. Мидран неохотно побрел туда, слушая всхрапывания здания. Демонята давно спали. Они знали и всегда пытались выдворить революционеров. Однако Мидран останавливал, отпускал на отдых пораньше, умолял молчать. Люди — кто поймет этих людей? Демонята смирялись и все же при удобном случае кололи рогами Лорана или невзначай обливали Сморти вином. Мидран смеялся, конечно. Но ему было страшно. Показались три фигуры. Мидран остановился, смерил их презрительным взглядом и подошёл ближе. По бокам от окон стояли Сморти и Лоран, Мордрес — под лунными лучами. Он скрестил руки на груди и со спокойствием рабовладельца глядел на Мидрана, ожидая, когда тот скажет, покорится, отдаст. —Деньги в нише, как обычно, — бесстрастно произнес Мидран, облокотившись о стену и смотря на Мордреса сверху вниз, — речь подготовил, отвлеку, бла-бла-бла. Зачем я понадобился сейчас? У меня есть дела поважнее. —Нам нужен кто-то, кто пронесёт бомбы, — просто ответил Мордрес, не заботясь, какое впечатление произведут слова. В отношении красных он никогда не был деликатным. —Так? Я здесь при чем? Вы же не думаете, что я собираюсь брать на себя это? Моя репутация специфическая, но не настолько, — Мидрану почудилось, будто его желудок пронзили ледяной иглой, — я не готов так рисковать. Мордрес вздохнул и махнул в сторону Лорана, который поигрывал протезом с выдвинутыми лезвиями. Сморти откровенно скучал, поглядывая на жёлтую дверь. Мидран должен был выдать оставшиеся чертежи некого Уорхола М., первые работы которого нашли в комнате с жёлтой дверью. —О-о, да, ка'хтавый инвалид-зэк меня напугал до чёртиков, — Мидран ухмыльнулся, ощущая, как похолодело в коридоре от неописуемых взглядов революционеров. —Я не болтать пришел, — Мордрес потёр переносицу, — ты единственный индивидуум, с которым приходится встречаться лично. И ни мне, ни тебе это не нравится. Будь добр, закрой рот и выполни то, что говорят. У тебя нет выбора. —Единственный? Какой изысканный комплимент, — Мидран посмотрел на розовые ровные ногти, избегая глаз Мордреса и расправляя плечи, поднимая подбородок, — раз я настолько важен для тебя, значит, могу потратить ещё чуть-чуть времени на болтовню. Скажи, а я правда незаменим в вашей псевдополитической возне? Кулак продавил стену рядом с лицом Мидрана. Затрещала и посыпалась штукатурка, от места удара поползли тонкие черви трещин. Мидран застыл. —Ты отказывался отдавать чертежи — и отдал их. Ты отказывался финансировать создание взрывчатки — и профинансировал. Это повторяется из раза в раз, и лучшее, что ты можешь сделать, — это закрыть пасть и сделать, что скажут, — зрачки Мордреса плавились, алели и чернели от неясного чувства, — ты не сможешь заговорить мне зубы. А я смогу перечислить причины, по которым ты мне служишь. —Зачем перечислять? Можно и показать, — вставил слово Сморти, достав колбу с синей кровью. Жозеф почувствовал, как рот Мидрана наполнился слюной. Того встряхнуло, будто хищную птицу при виде раненой, истекающей жизнью добычи. —Я не собираюсь отказываться от своих слов. Можете хоть убить, я не буду проносить бомбы в белый дом! Если убивать людей, то не моими руками. —Тебя беспокоит только это? — Мордрес схватил Мидрана за грудки. Ткань затрещала, как кости, — тогда ты пронесешь не бомбы, а порошок, с остальным разберутся другие. Если хочешь играть в благородство, то пожалуйста, я придумал компромисс. Мидран ударил Мордреса по рукам и толкнул его в грудь. —Не трогай меня, имперское отродье! — прошипел он, сдавливая трость. Мордрес вытер пальцы о стены, стирая телесную память о прикосновении. Тени Лорана и Сморти отделились от стен. Подчинённые встали за спиной предводителя, и у Мидрана пробежала дрожь предвкушения и страха. —Поговорим эффективнее, — Мордрес знал, что произойдет, и не испытывал радости. Мидран отступил на шаг, затравленно оскалившись, злоба сжалась до точки и взорвалась в груди звездой. —Ну! — воскликнул он, — поймайте, если сможете! Мидран отскочил под свет луны, тот залил лицо, плечи и грудь, очертил мышцы спины. Медные волосы загорелись бликами-пожарами, и Мидран в эти мгновения был почти красив. Мимо понеслись коридоры Казино, что поднимало расшатанные доски так, чтобы подтолкнуть хозяина вперёд, а преследователей — уронить. Плевки луны чередовались с тенями от стен и колонн, Мидран чувствовал себя нелетающей птицей, куропаткой, убегающей от хищников. Но если куропатка была беспомощна и напугана, то Мидран боролся. Резкий поворот отрезал зелёного человека от фиолетово-синих людей. Мидран скрылся в потайном проходе с книжными шкафами и лестницей, повторяющей лестницу в обычном помещении. Он кинул книгу на нее, и революционеры за стеной ошибочно поднялись. Мидран выждал пять секунд и углубился во второй этаж, вдыхая затхлый воздух. —Он не там, он в проходе! Приглушённый крик заставил сердце ёкнуть. Мидран ускорился и вбежал в крупный зал, где стояли игровые столы, а посетителей никогда не было. Казино — маленький город с достопримечательностями, заброшенными домами, широкими проспектами и грязными переулками, и старое здание защищало Мидрана, однако не могло спасти от иссиня-черных крыльев: над головой взвизгнул выстрел. Мидран увернулся и поймал его набалдашником трости. Камень впитал заряд, засияв цветом крови. —Упыри! — Мидран обернулся на революционеров, стоявших в противоположном конце зала. Те одновременно выставили руки, и Мидран, упав на колени, поймал и залп. Камень разгорелся ярче, загудел требовательнее, треск силы исходил не только от него, но и от нагревающегося дерева трости. Мидран замахнулся ей, как битой, и из камня вырвался белый выстрел. Сморти и Лоран брызнули в стороны, а Мордрес, поджав губы, остановил его, сжал до размера горошины и проглотил, выдохнув изо рта струю дыма. Мидран замер, не веря глазам, и в него прилетел серебряный поднос: Сморти подкрался совсем близко и, когда металл звонко впечатался в тело, прыснул со смеху. В ответ Мидран ударил его по голове этим подносом, и ученый упал спиной на стену, сползая. Мидран не стал торжествовать и вновь устремился прочь. Его несли адреналин, азарт и боль. Он знал, что случится потом, и не думал звать демонят. Он хотел не убрать, а отодвинуть исход, считал, что заслуживает происходящее, и сейчас терпел, лишь бы не даваться так просто, как это происходило всегда. Демонята — зачем их тревожить? Зачем, когда они столько раз спасали Мидрана? Он не должен быть неблагодарным. Где-то далеко, за пределами города, в чащах и полях павлин, собака и крыса гнались за грузной длинноносой птицей, совсем не похожей на изящного, жадного до нектара колибри. Собака цеплялась за ребристые лапы, разрывая их в клочья, крыса забиралась в перья и кусала вены на шее, вновь и вновь сбрасываемая в траву, а павлин бежал медленнее всех, копя силы, чтобы один раз ударить птицу в макушку и окропить кровью солнце. Птица задыхалась, и Мидран тоже. Он замешкался на очередном повороте, споткнулся и упал на грудь. Трость приплавилась к руке, но от удара оторвалась от кровоточащей кожи. Сморти победно возопил, вдавив каблук в шею Мидрана. Мир вспыхнул искрами, фейерверками, звёздами и потух, почернел. Мидран выгнул спину, и второй удар пронзил позвоночник: подкованный сапог Лорана вжал копчик. Неслышно подошёл Мордрес. Он схватил Мидрана за волосы, заглянул в глаза и брезгливо, будто трогая труп, перевернул на спину. Мидран снова попробовал встать — и ладонь пригвоздил к полу каблук Мордреса, на ноги сел Сморти, а Лоран придавил грудь, протягивая к жирной шее трясущиеся от возбуждения ладони. —Лоран, бей, — Мордрес отвернулся к окну. Вата туч скрыла небо, готовясь пролить слезы за каждый миг муки, — только лицо этого не трогай. Ему ещё выступать. Комнату заполнили вопли. Мидран кричал, стонал, выл, пытаясь вырваться и с ужасом наблюдая, как протез разрезает одежду и оставляет на коже глубокие бордовые раны. Лоран пытал с любовью, со страстью и в эти блаженные минуты думал, что хруст костей, рокот крови и шепот слез — это самые мелодичные звуки, которые он мог вызвать. Жозефа выбросило, запястья и щиколотки свело от режущей боли. Мидран метался по кровати. Он моргал, беспомощно открывая рот, будто рыба на песке, надсадно хрипел: «Нет, нет... Я не давал согласия... Я вас ещё... Нет...» —Праматерь, — прошелестел Жозеф. Человечек буднично сказал: —Подождем. Он снова переживает тот день. Успокоится — и продолжим. —Неужели вам настолько все равно? — Жозеф вытянулся, желая стряхнуть ощущение того, как кожа расходится под холодным металлом и оголяются беззащитные сочные вены. Человечек выгнул бровь и прищурил глаз. —О, нет, мне его жалко. Я просто ожидал подобного, в отличие от тебя. Ты разве не догадывался о том, что революционеры не занимаются благотворительностью? —Догадывался конечно... Теракт же видел... Но я не думал, что Мордрес марает руки лично, — забормотал Жозеф и перевел тему, — тот седой... Он спрашивал, почему Мидран пахнет магией. У Мидрана ее нет?, — это открытие потрясло. Маги без магии — редкое и тщательно скрываемое явление. И синие, и красные с такой мутацией учились в коррекционных школах и после растворялись в низах общества, — Если общественность узнает об этом, то будет скандал: маги без магии... Ущербны, их возможное доминирование — оскорбительно... Шприцы с магией — причина, по которой Мидран служит революции? А трость — маскировка, проводник? —Возможно! Как это происходит — не знаю, я не силен в механизмах. Но воистину, есть огромное множество маскировок для плохих или пустых магов. Донеслись новые звуки. Вернее, их отсутствие: Мидран успокоился, и дыхание мерно тревожило воздух спальни, иногда перебиваясь всхлипами. В воспоминания вновь проникли. День теракта. Жозеф прикусил губу, и синяя капля солью обожгла язык. Снаружи дом цвета парного молока, а внутри — мякоти тела. Мидран смотрит на кровавые обои с оранжевыми вензелями и чувствует, как роса пота скапливается на шее под шлемом волос. Два пакета с порошком давят изнутри потайных карманов фрака. Мидрана не досмотрели на входе — это же Мидран! Кто посмеет прикоснуться к нему? Лоран посмел, и кости болели, напоминая об этом. Мидран перевел взгляд на правую кисть: кольца скрывали мясо пальцев с синеющими подушечками. Самый крупный перстень — серый, старый, покрытый зелёными пятнами — остатками озёрных водорослей. Лунка камня пустовала почти полвека, а серебро видело больше сорока тысяч восходов солнца. Когда Мидран смотрел на перстень, он думал о том, как захирела его порода, как он мог быть лучшей версией себя и стал Колибричево — фигурной формой для песка, куда все всегда насыпали свое и никогда то, что нужно. Раздались два птичьих вскрика: один короткий, другой протяжный. —Что это? — поинтересовался гость в красном, глядя в ослепительно белое окно. —Павлин, должно быть. Я сегодня видела его — прямо над городом парил, — ответила гостья в желтом. Мидран знал, что это за звук. Он поднялся на третий этаж, прошел мимо комнаты с камерами и, не глядя, отдал пакеты серой от нервов фигуре, переодетой в охранника. Мидран спустился на второй этаж и вальяжно, уверенно вплыл в зал с гостями. Порошки больше не давили на грудь, но голос срывался раз за разом — и всем казалось, что это от смеха, восторга. Человечек перелистнул на час вперёд: ему и Жозефу было неинтересно смотреть, как Мидран тонет в обожании и зависти. Начало теракта обозначилось удушьем и, странно, равнодушием. Коридоры дрожали от топота, воплей, остатков ударной волны. Мидран шел по раскаляющемуся полу, зная, куда и как идти, чтобы спастись раньше всех и не вызвать подозрений. Быть может, он хотел умереть в эти минуты. Быть может, нет. Мидран неожиданно ясно осознал, скольких людей убил и покалечил, и, чтобы задавить вину и стыд, перестал чувствовать что-либо вовсе. Какой смысл? Разве у него был выбор? Дорогу на черной лестнице перегородил человек в плаще. По неестественным изломам правой руки под тканью Мидран понял — это Лоран. —Убирайся, — хрипло прошипел Мидран. Лоран хмыкнул и вдруг выкинул вперёд протез, сжимая что-то. —Морд'хес передавал п'хивет. «Забавно, ради такого момента аж картавить перестал,» — успел подумать Мидран, прежде чем в грудь вонзился осколок бомбы. Он пылал. Огонь проглотил ткань фрака и опалил кожу, оголяя мышцы, оставляя синие спирали. Аллергия отреагировала на остатки порошка, сыпь побежала по телу, лопаясь гноем. Мидран взвыл и с неожиданной силой швырнул Лорана через себя. Тот ударился спиной о стену и, встав, скрылся за углом. Из воспоминаний не было понятно, что нападение на Мидрана — своеволие Лорана, приятная возможность причинить новую боль. Основная же миссия — убийство Жозефа Делузьё, синекрового следователя, посмевшего склониться пред Правительством. Мидран вырвал осколок из груди, кинул его на лестницу и, почти падая, спустился, убегая прочь от места, что хранило следы его слабости и страха. В Казино он откроет шкаф с колбами, употребит и отбросит под диван последнюю, а бумажки, испачканные синей и красной кровью, неловко кинет рядом с вазой. Завтра придут следователи, и Мидран, не помня комнаты, где сорвался, приведет их в нее и осознает это, когда Жозеф коснется бумажек. «Теперь последнее,» — Человечек стремительно изменил пространство белого дома на затхлость особняка Мордреса. Мидран вновь ворочался, хватался за грудь, сминая мокрые бинты. Две минуты оставшегося воспоминания отделяли от одиночества и покоя, и Человечек хотел поскорее закончить. Жозеф задыхался: чужая агония выродилась в личную. Сморти возится за столом с колбой. Он цедит голубую эссенцию чистой магии, добавляет воду, перемешивает, снова цедит эссенцию. Мидран стоит у стены, оттягивая шелковый ободок трости. Потолок давит, комната крутится, как вино в бокале. Взгляд Лорана жжет затылок уже десять минут, и Мидран делает вид, что его нет, и бессознательно клонится в сторону. В глазах темнеет, но Мидран продолжает держать спину, упрашивая тело не сдаваться, не показывать слабость, не обмякать в духоте. Ружейной дробью рассыпается стук каблуков Мордреса. Он в три шага оказывается у Сморти, обдав Мидрана запахом магии. В горле першит. —Новая концентрация эссенции позволяет магии дольше задерживаться в теле и при этом не так сильно его травмировать, — с бахвальством делится Сморти, смотря, как колба переливается в холодном свете лампы, — осталось добавить Вашу кровь. —Быстрее, — срывается с губ Мидрана. Мордрес прокалывает вену предплечья магической иглой, сформировавшейся на указательном пальце. Крупные черные капли выступают на синей коже, как ягоды вороньего глаза на свежей поляне, и Сморти ловко собирает их в колбу. Смесь воды и эссенции чернеет, становится непроницаемой, и лишь иногда в глубине загораются голубые и белые вспышки. Учёный встряхивает колбу, вставляет ее в шприц и с демонстративной аккуратностью передает Мидрану. —Какие последствия? — голос того сел, исчез в пространстве лаборатории. Сморти пожимает плечами: —Обычные отходняки. Может, сгоришь заживо изнутри. Кто ж знает твое паршивое мясо? Мидран не слышит его и вгоняет иглу. Он представляет лес, не здешний, холодный и темный, а летний, древний, знакомый. Цапли вьют гнезда на вершинах сосен, птенцы жадно кусают родителей, требуя еды и жизни. Птица-мать замечает Мидрана, вскрикивает и спускается, чтобы поцеловать его в губы и накрыть шатром крыльев, как своего ребенка. Магия горением расползается по телу. Аллергия заставляет соки бурлить, кровь Мордреса не убивает, а напитывает силой. Мидран роняет шприц, отшатывается, щеки пылают. Болота глаз окружают кольца — красное, желтое, голубое и синее, одежда мокнет от пота. Мидран швыряет трость и сжимает искрящиеся пальцы. Книга с полки напротив медленно поднимается и плывет ближе. Выступают слезы. Катятся вниз, лаская горячую красную кожу. Мидран плачет, прижимает к груди книгу, пока Сморти кружит рядом и с помощью магии жонглирует десятками лабораторных инструментов под аккомпанемент сдавленных, кашляющих, каркающих смешков Лорана. Мидран ловит взгляд Мордреса. В нем холод, жалость и вечная влага. Комната светлеет, вновь видна спальня. Мидран не спит, перебирая край одеяла. Он смотрит в потолок и шепчет: —Уйди же, уйди. Ты говорил, что не может лезть в комнату без моего разрешения. Так почему ты лезешь сейчас ко мне? —Ну-ну-ну, — проговорил Человечек через трансляцию, — спи. Мидран резко сел. Одеяло сползло, открывая руки и грудь, испещренные свежими и старыми порезами, синяками, шрамами и россыпью брусники-сыпи. Под ночнушку уходили рваные полосы — следы протеза Лорана. «Какой ж Вы всё-таки...» — со злобой подумал Жозеф, толкнув Человечка. —Локус, ну, иди сюда, — Мидран попробовал обнять воздух. Голос дрожал, — раз ты здесь, давай поговорим. Ты уже все знаешь? Жозеф ощутил облегчение, которое испытал Мидран: тайна раскрылась, нет нужды признаваться. —Я сказал: спи! — выдохнул Человечек, и Мидран вздрогнул, послушно обмяк, накрылся одеялом с головой. —Сплю, — донеслось приглушённо. Человечек удовлетворённо улыбнулся и прекратил трансляцию, расслабившись. Жозеф свернулся в клубок, зажимая голову локтями. Тело болело везде, но по-разному: холодные пятна, будто ладони, хватали и отпускали бока; виски пульсировали; ноги вздрагивали, Жозеф то закидывал одну на другую, то перебирал ими, то подгибал и выпрямлял. «Мне казалось, что худший человек из возможных — Мидран,» — подумал он со стыдом. —Локус — это имя правителя. Мидран про него? — пробормотал Жозеф, не желая по-настоящему получить ответ. —Мхм, — Человечек пожал плечами, — без понятия. Мидрана я не особо изучал. Если Мордрес скучный, то Мидран — зубодробяще страдающий, — Человечек заметил убитый вид Жозефа, — Расстроен увиденным? А чего ты хотел? Из века в век появляются остолопы, которые вопят что-то в духе: "За красную рабочую кровь!" или "За синюю благородную кровь!", и в итоге всё оказывается измазано в двухцветной крови, грязи и дерьме. Мордрес красивый ровно до того, как ухнет лицом в это месиво. —Я думал, что Мидран этого заслуживает, — тоска свернулась под лишним ребром Жозефа, лишая возможности делить мир на две простые части. Человечек усмехнулся, лег на бок и подпёр голову рукой. Он причмокнул губами, пробуя на вкус следующее признание. —На самом деле, ты не был единственным кандидатом на место моего подопечного, — начал он. Мягкий и вибрирующий тон располагал к исповеди, — я думал и о Мордресе, и о Мидране. Но первый слишком целеустремлённый и жесткий, он знает себе цену. А второй уже раздавлен. Он не выдержал бы меня. Жозеф криво улыбнулся: —А я достаточно податлив, чтобы обольститься на внимание сильного, и при этом слишком горд, чтобы полностью ему поддаться? —Правильно. И ты бесшабашен ровно настолько, насколько мне нужно: ты не боишься лезть в чужие жизни и подставлять под удар свою. Жозеф вздохнул. Он вновь вспомнил, как много умеет Человечек, и решил повторить вопрос: —Вы поразительно сильный маг. Я даже не до конца верю в то, что происходящее — реально. Чего вы не можете? —Много чего. Углубляться в истоки личностей, стирать память, воскрешать мертвых, путешествовать во времени, предсказывать будущее. Телепортироваться могу только в рамках города. Моя магия, знаешь ли, пассивна, — Человечек зевнул, — Я помогаю узнать себя, но при этом никак не влияю на жизнь. Я только намекаю на выбор, который стоит сделать, и жду, когда ты его сделаешь. Я не имею права вмешиваться в глобальные процессы. И магии моей недостаточно: видишь, я еле замаскироваться у Мордреса успел. Я не всемогущ, хотя очень хотелось бы быть таким. —Вы крайне активно вмешиваетесь в мою жизнь, и ожидание "правильного выбора" — принуждение, ведь я знаю, что Вы ждёте от меня, — заметил Жозеф, — и это тоже можно назвать глобальным изменением: из маленьких судеб складывается одна — народная. —А ты имеешь что-то против? Жозеф помолчал в раздумьях и, словно ещё сомневаясь, ответил: —Нет. Вы дали мне смысл жизни. Человечек остался доволен. Он вышел на балкон, вдохнул ночь, смакуя, и произнес: —Уж облака густы. Надеюсь, я удовлетворил твое любопытство, касаемо революционных дел? —Гм. —Чудно. Я пойду. Ещё много булочных не разорено! —Прекращайте хулиганить, иначе я Вас арестую, — хмыкнул Жозеф, помогая Человечку залезть на крышу. —Разве ж это хулиганство? Это праздность! — глаза Человечка горели, будто две маленькие луны, — а арестуешь меня, как и твои коллеги несколько дней назад? И так же здорово чемоданом огреешь? —Не напоминайте. Хрустко застучали плитки крыш. Жозеф проводил Человечка взглядом, затем закрыв балкон. Он лег в постель. «Не усну. Может, выйти завтра на работу?» Но как это сделать с появившимися знаниями? Резонно, что Революция использовала и использует насилие. Однако теракты были обезличены, направлены на всех и ни на кого одновременно, а здесь обнажились неприкрытое насилие, жажда крови, особая мораль, и Жозефу стало... Неприятно. Он с ужасом нашел в себе эгоизм, малодушие, лицемерие, глупость. Он и раньше знал про эти качества, но сейчас они проступили особенно ярко. Опрометчиво было думать, что Мордрес — белоснежно чистая душа. Несоответствие мечты с реальностью разрывало изнутри, ещё сильнее мучило осознание того, что Жозеф смирится с этим, сделает выбор в пользу себя и забудет об увиденном. Забудет ли? Раздался звонок в дверь. Жозеф подскочил и чуть ли не прилетел в прихожую, а в ней замедлился, опасливо заглянул в глазок. —Спишь? — раздался надреснутый, но смеющийся голос Винсента. Его оранжевый глаз оказался вровень с глазом Жозефа. Трясущиеся руки открыли дверь, и Жозеф ощутил тяжёлый дух гари и крови. —Каждый раз, когда я ухожу на больничный, ты умудряешься почти помереть на задании, — горестно застонал он, заводя Винсента в коридор, — ну что с тобой, ну? —Да-а-а, — Винсент крепко обнял Жозефа, — пожар. Теракт второй произошел... *** Звёзды съели облака. Винсент очнулся, и взор затерялся в чернильном небе, таком непроглядном, будто бог накрыл планету платком. Винсент сел и закрыл глаза ладонью: так легче думалось. Сквозь пелену смутной боли и усталости, он вспомнил, что забыл выполнить чье-то поручение. Он порылся в сумке, надеясь найти вещественное напоминание, и достал помятый список покупок. «Рейн что-то про Дору говорил...» Небо закапало на плечи, когда Винсент отчитался о том, что уходит. Не получалось размышлять с той же стремительностью, как это было до сна, Винсент касался лба и короткими импульсами разгонял боль. На левой руке мякоть между пальцев зудела от сукровицы, пота и магии. Винсент сжимал и разжимал ладонь, и, к досаде, ощущение не уходило. Он зашел в круглосуточный магазин, сверился со списком продуктов и купил похожие, но более дорогие и качественные. Денег Доры не хватило бы, поэтому он сам заплатил. Выйдя на улицу, Винсент посмотрел на уличные часы, которые показывали час ночи, и грустно улыбнулся: Дора наверняка ждала его раньше. Ответит ли она на вопросы, возникшие из-за разговора с Рейном? Дора жила далеко от места теракта, и Винсент надеялся поймать ночной автобус или попутный автомобиль, однако спустя четыре круга по кварталу он сдался и продолжил путь пешком. Дом Доры был четырёхэтажной грязно-зеленой коробкой. Антенны торчали иглами из крыши, окна отражали луну и завидовали ее чистому свету. Винсент часто забывал имена и лица, но адреса и места помнил так, будто их врезали в память, а не мягко, шаг за шагом втирали, как это происходило во время визитов к Доре: в начале общения с Винсентом Жозеф пытался подружить их. Винсент догадывался, что друг хотел вручить кому-нибудь Дору, дать ей опору и спасти от одиночества. Винсент поднялся на второй этаж и нажал на звонок, слыша, как тот неприятно дребезжит за стеной. Дора не сразу открыла дверь, ведь спала, и, увидев Винсента на пороге, неловко улыбнулась. Ночнушка и пижамные шорты белым мешком висели на теле, делая его плотным и светлым в голубизне ночи. —Поздно зашел, звиняй, — Винсент протянул пакет и деньги, — купил дороже и сам. Больно дрянь в списке значилась. —Спасибо... Не стоило, — Дора растерялась, — давай ко мне хоть зайдешь. Винсент неожиданно быстро согласился, и Дора ввела его в квартиру. —От тебя пахнет гарью, — Дора заметила бинты на руке и сажу на свитере, — что случилось? Тебе нужна помощь? —Работа, — Винсент покачал головой, — ничего страшного. Чаю плесни. Пока Дора заваривала чай, Винсент, сидя за столом, из-под прикрытых век оглядывал кухоньку. Если Жозеф стремился в квартире к чистоте и избыточности, то Дора выбрала пустоту и аскетичность: мало столовых приборов и мебели, стены монотонные и однотонные. Единственное, что напоминало о жизни, — цветы и стопки мягкой объемной одежды. Дора поставила перед Винсентом чашку и купленные им печенья. Он положил в рот сразу два и задумался, медленно жуя. Зазвучал сдавленный смех. —М? —Ты очень серьезный, когда ешь. —Благодарю, — Винсент приподнял уголок губ и отхлебнул чаю. —Ты не заходил к Жозефу? — Дора украдкой поглядывала на лицо Винсента. Она рассматривала тонкие красные прожилки в оранжевых глазах, серые ресницы, обрамлявшие белок иглами. —Нет. Завтра зайду. Винсент скоро выпил чай, и Дора поставила новую чашку. Дымок вился прозрачно и сладко, не тяжёло, как гарь. Винсент с наслаждением вдохнул его и вновь задумался. Если Рейн говорил правду, то стоит расспросить Дору о том, что она видела в клубе и вовне его. Сделать это надо осторожно, иначе она испугается, замкнется. Многих синекровок арестовывали просто так, и интерес со стороны Винсента мог напугать. Винсент искоса посмотрел на Дору. Чтобы допрос выглядел как добровольный обмен информацией, нужно сделать разговор непринуждённым, расслабленным, дружеским. К откровениям располагает тема прошлого. Винсент осторожно проговорил: —Мы с Жозефом вспоминали тебя на днях. Я давно знаю вас обоих, но не слышал подробностей о детстве. Расскажешь о нём? Если хочешь, конечно. Дора кивнула. —Ничего особенного. Я жила в приюте с младенчества — мать подкинула. Жозеф попал туда в семь. У меня сохранились его детские фотографии. Некоторые он сам мне передал, чтобы я не забывала о нас. Ну, а ещё он считает себя на детских фото... Несуразным. —А сейчас он другой, что ли? Дора улыбнулась и через минуту принесла фотографии. —У нас была воспитательница, которая каждый год устраивала фотосессии. Жозеф стеснялся сначала, но потом вошёл во вкус. Часто к ней бегал, чтобы одолжить фотоаппарат. Он снимал себя, меня, нас вместе, окрестности приюта. Здание находится на южной окраине города, там чудесные парки до сих пор. Винсент рассматривал фото и узнавал Жозефа. Тогда у него вились короткие, такие же кудрявые каштановые волосы, которые торчали, как перья. Нервная энергия сквозила в выражении лица даже острее, чем сейчас. Дора совсем отличалась: глаза ясные, улыбка мягкая, позы хоть и скромные, но свободные. Она не смотрела на свои фотографии и любовалась самым удачным портретом Жозефа, где он повернулся в профиль. —Он всегда был очень капризным. Родители лелеяли его, и правила приюта он не принял. Ругался со всеми. Один раз в драку ввязался и потом недели две с фингалом ходил. Таким энергичным мальчиком был. Меня он сначала не замечал, потому что тосковал по родителям. Я старалась с ним подружиться, и ему стало совестно, что я дарю всякое, а он никак не отвечает. Мы хорошо проводили время, нескучно. Я глупо поступила, что разошлась с ним. —Ничего. Жозефу в целом несвойственно задерживаться рядом с кем-то. Дора странно взглянула на Винсента. —Вы поругались? Винсент пожалел, что сказал это, и поспешно ответил: —Да нет. Просто характер у него тяжёлый, я часто думаю об этом. Дора вновь кивнула и собрала фотографии. Винсент хотел задать новый вопрос, но она его неожиданно опередила: —А какое у тебя детство? Винсент опешил. Он не планировал распространяться о себе, особенно Доре. Однако, вспомнив план, он смирился. —Оно... Такое же неприятное, как и у тебя. —У меня все не так плохо, — Дора покачала головой, — уныло, разве что. Но со мной был Жозеф. —Ну, а у меня его не было, — Винсент вздохнул, — зато каждый день меня будила орава детей, которых надо накормить, отвести в относительной целости в школу и потом привести домой. Попутно нужно учиться самому, убирать дом и помогать с домашкой. У меня было три сестры и два брата, и у всех разные отцы. Я запомнил только последнего. Целыми днями сидел на диване и на том спасибо. Хотя б не мешал, как предыдущие. Мать где-то в той же стороне валялась. Алкашня, — пересохло во рту, и Винсент вновь отхлебнул из чашки, — у них двоих были какие-то пособия, я так и не разобрался, какие. —Что помнишь о младших? Мне кажется, довольно интересно ухаживать за ними. Я всегда хотела брата или сестру, — аккуратно заметила Дора. —Помню, — Винсент пожал плечами, — но это не приносит удовольствия. Когда всю жизнь возишься с мелочью, она перестает радовать. Самое хорошее, что могу вспомнить — купание на речке. Мы жили под Мирабилиумом в секторе с частными домами. Рядом были лес, поле, от которого летом тянуло ужасным запахом удобрений, и речка. С годами она мельчала, хотя оставалась такой же прозрачной. Я раков там ловил. Сестры — раковины искали. Братья просто плескались. Один раз я чуть не утонул, когда вытаскивал одного. —Как их звали? —Зачем тебе? Я не хочу вспоминать. —Пожа-а-алуйста, — протянула Дора детским голосом. Винсент сдался, как сдавался в детстве, когда о чем-то просили младшие. —Оливия, Паулина, Лилиа, Шон и Альберт. Я почти забыл их лица. Не ищу встреч. Они где-то достали мой телефон и звонят на праздники. Чаще всего я не беру трубку. —Почему ты их так избегаешь? —Они мне надоели. В девятнадцать лет я из дома сбежал, потому что уже не выносил обязанностей, неблагодарности, грязи. Я понял, что хочу жить для себя. Поэтому решил получить высшее образование, — Винсент улыбнулся, — и стал следователем, у которого тоже полно обязанностей, неблагодарности и грязи. Иронично. —Это... звучит грустно, — Дора опустила глаза, — но хотя бы что-то хорошее случалось? —У Паулины были длинные волосы, поэтому я научился заплетать косы, — Винсент утомился, — всех детей я научил плавать. Делать математику с Шоном — сущее наказание. Пожалуй, все. Ты не расстраивайся так, — он мягко посмотрел на Дору, — я просто недостаточно их любил, чтобы теперь с теплом вспоминать. Это не значит, что они были плохими. Возможно, тебе бы они понравились. —Понравились бы, — эхом отозвалась Дора. Слова больше не тревожили тишину. Винсент досадовал на себя, что не увел разговор в позитивное русло, и сейчас Дора сидит печальная и закрытая. Он поразмыслил и, чтобы оборвать тягостное молчание, взял ее за руку и стал гладить вены на тыльной стороне ладони. Дора смутилась, но не отстранилась. — Ты теплый, — просто сказала она. Винсент накрыл руку второй ладонью. Бинты были мокрыми и холодными, Дора и теперь не отпрянула. —Спасибо. Ко мне редко прикасаются просто так. «И я не просто так,» — Винсент почувствовал укол совести. Ему захотелось поскорее уйти. —Как у тебя в жизни дела? — спросил он, — ничего плохого не происходит? Красные не пристают? Ты всегда можешь обратиться ко мне, если что-то случится. Или к Жозефу. —О, нет, что ты. Я почти не ухожу из гетто. Единственный красный в моем окружении — Рейн. Но ты знаешь, какой он. —Я встретил его сегодня. Он был довольно нервным. —Его беспокоят из-за клуба. Недавно заходили ещё следователи, пытались выведать что-то. Винсент вскинул брови: —Все знают, что я и Жозеф закреплены за ним. Я передавал результаты его опроса в Правительство. Если бы потребовали вторую проверку, нас бы уведомили. —Ну, — Дора замялась, — может, это были не следователи, я не знаю... Просто кто-то приставал. Винсент внимательно посмотрел на Дору, и та заметно занервничала. —Дора, — сказал он, — кто к нему приходил? Я не скажу о тебе никому. Он крепче сжал ее руку. Винсент не хотел пугать Дору, однако профессиональная жесткость проступала в тоне, движениях, мыслях. «Неужели даже ты в это ввязалась? Как это возможно? Ещё год назад все было тихо. Или я не заметил? Не предотвратил?» —Я... Я правда не знаю, кто к нему приходил, но помню один случай... Клиент недели две назад повел меня в библиотеку. Говорил, что я узнаю нечто новое. Я не хотела идти, но Рейн настоял, чтобы я пошла. В этой библиотеке проходят лекции по истории, я думала, что в этом ничего такого нет, однако общее настроение было довольно... Фанатичным. Меня постоянно отвлекал клиент касаниями. Многое говорилось про культуру до империи... Я не знаю, насколько это важно, но, возможно, стоит проверить это место. —Где находится библиотека? —Я не помню... —Пожалуйста, постарайся вспомнить, — Винсент ощутил, как поднимается отвращение к себе, но он решил использовать старый проверенный способ. Он притянул Дору ближе и прижал к боку. Воздух наполнился запахом цветочных духов. Винсент сосредоточился на нем, чтобы не видеть лица Доры — удивлённого, обрадованного, напуганного. —Не помню... Рядом был какой-то магазин, антиквариата, вроде... Сама библиотека находится в Центральном гетто. —Ты можешь ещё что-нибудь рассказать? — Винсент гладил предплечье, локтевую ямку. Дора опустила голову на его плечо. Свитер пах дымом и кровью. —Просто в гетто неспокойно. Из-за теракта все взбаламутились, — Дора хотела сказать что-нибудь ещё, чтобы Винсент продолжил ласки, однако действительно не понимала, что ещё поведать. Про библиотеку она открылась, а пьяные и злые толки маргиналов по ночам — ее жизнь, не выходящая за рамки. —Ты разговаривала с кем-нибудь в клубе? Тот клиент возвращался? — Винсент чувствовал влажное тяжёлое дыхание на груди. Дора молча покачала головой и положила руку на бедро Винсента, поглаживая и сжимая его. —Нет, он больше не заходил. Я не говорю с клиентами, из них плохие собеседники, — ее голос сорвался. Рука на бедре жгла, хотя была холодной, как лёд. «Задержать ее из-за связи с подпольем? Если задержу, то не смогу прийти потом. Тем более, она глупая и вряд ли поняла, что с ней случилось. Уйти? Резко, она на что-то обнадежилась. Ещё поцелуй? Так она расскажет больше?» Винсент поймал мокрый взгляд, в котором плескалась надежда. —А ты... Ну... Только из-за продуктов и следствия ко мне пришел? — неуверенно спросила Дора. Сдержав раздраженный смешок, Винсент проговорил: —Моя жизнь — моя работа. Я всегда все делаю в ее благо... Но ты милая девушка, я рад, что у Жозефа есть такая подруга, — нехотя добавил он. —Может, если ты меня поцелуешь, я вспомню ещё что-то? — стыдливо и тихо сказала Дора, не веря, что говорит это. Винсент хмыкнул. «Да ты такая же, как и я.» Красные ладони обхватили маленькое синее лицо. У Доры все внутри сжалось от тяжёлого оранжевого взгляда Винсента. Она видела, как в полумраке расширились черные зрачки, похожие не на точки, а на колодцы, в которых не было ничего, кроме темноты и холодного ветра. —Ты уверена, что вспомнишь? — спросил он вкрадчиво. —Да, — выдохнула она в губы. Винсент поцеловал Дору. Он не разомкнул зубов, только коснулся холодных губ, смял их, облизал. Дора поставила колено между его ног, одной рукой обхватила голову, другой попыталась залезть под свитер. Винсент отстранил ее, когда почувствовал зарождение противного и забытого чувства в тазу. —Что расскажешь? —Так быстро... —Я не обязан с тобой спать ради информации. Пожалуйста, скажи, что хотела. Дора умолкла и потупилась. Винсент услышал едва различимое: "Я соврала." —Эх ты, — он покачал головой. Он высвободился из объятий, поднял сумку и, закрепляя в коридоре лямки сапог, произнес: —Если захочешь что-то сказать, то звони. Только фильтруй слова, мои звонки проверяют. Из кухни донёсся шорох шагов. Винсент вышел, не желая видеть мокрое и виноватое лицо Доры. «Чтобы я ещё хоть раз.» Он резал ночные улицы стремительным шагом и ощущал прикосновение на ноге. Это напоминало о светлых, почти счастливых и пустых годах в университете, где кокетства было много, а любви — нет. Напоминало о детстве, в котором он спал на одной кровати с младшими детьми и просыпался от шорохов, чтобы успокоить, поправить одеяло, обнять, тайно ненавидя. Всю жизнь Винсент притворялся тем, кем не был: любящим братом, прилежным учеником, популярным студентом, успешным следователем, хорошим другом, а сейчас — любовником? Секундным утешением? Кем он был? Когда Винсент, приблизившись к выходу из Восточного гетто, услышал звук телефона, он даже не удивился. Эта ночь не его ночь. Никакая из ночей, никакой из дней не принадлежал ему. Они принадлежали Винсенту — и кем он был? Кто он? Винсент снял трубку. Минуту молчал, слыша приказы. —Хорошо, — сказал он спокойно, сбросил звонок и быстро, чтобы не думать, пошел к дому Жозефа. Луна взошла блестящим тазом, в котором Винсент когда-то пытался утопить младшего брата, потому что устал от капризов, смеха, требований. Он хотел, чтобы стало тихо — и стало тихо, до того момента, как пузыри поднялись к поверхности и лопнули с тихим звуком, с каким лопаются и рассеиваются до планет звезды, будто последствия ненависти — до взрослой жизни. Винсент закрыл глаза и остановился. Десятилетиями ранее ему стало стыдно и противно, он вынул брата из воды и помог откашляться. Но станет ли ему стыдно теперь? *** Облака почернели, скрыли луну. Жозеф хотел спать и не мог этого позволить: трясло после рассказа о пожаре. «Это тот теракт, про который говорил Мордрес. Революционное движение разрознено? У него разные фракции? Куда я залез...» Винсент лежал на диване рядом и, видя, как напряжен друг, и говорил: —Не переживай, разберемся. Ты ведь выйдешь завтра на работу? Не могу уже твои однотипные доклады читать, тошно. —Они не однотипные, — буркнул Жозеф, — я не могу бурно рассказывать о том, чего не вижу. В четырех стенах мало событий. —Знаю. Ты не застал меня в период, когда я в постели месяцами лежал. То-то отдых был. —Звучит удручающе... Надо бы выйти на работу, да... Отведешь завтра к месту теракта? Хочу сам все осмотреть. —Само собой, — Винсент перевернулся на спину и с облегчением выдохнул. Тело сильно устало, рука ныла. Жозеф десять минут назад размял ожог, и боль ушла, а теперь вернулась с новой силой. —Ты бы берег себя. Не знаю, что со мной случиться, если ты сильно пострадаешь или умрёшь, — Жозеф неловко потрепал Винсента по плечу. —Умрешь следом, — тот хохотнул, — делов-то! —Нам незачем так рано. Я еще не добился повышения за то дело с каннибалами. —Да мы не заслужили. Каннибалы каннибалами, но сейчас на повестке дня революция. Мы практически никак не продвинулись, а люди продолжают погибать. —Продвинемся. Жозеф устроился поудобнее в гнезде из одеял и подушек и постарался запомнить каждую секунду рядом с другом. Тот молчал, и его взгляд становился тяжелее. Винсент помнил про Дору, его мучила совесть. —Жозеф. Я сегодня с Дорой встречался. —Так-так? —В общем... Мне неловко это говорить, но, наверное, тебе стоит знать. У нас был телесный контакт. Если бы Жозеф держал что-нибудь, он бы выронил это. Если бы стоял — грохнулся навзничь. —Ты с ней переспал? — его лицо побелело. —Нет! Руку и бок погладил, никакого криминала, — Винсент поморщился, — прости ещё раз. Я просто не мог молчать об этом, потому что знаю: ты все ещё надеешься на нее. Она жалела тебя, но, кажется, не хотела возвращаться. —Ну, спасибо, — Жозеф помрачнел, — ладно, я знал... Я видел, как она на тебя смотрит. Спасибо, что сказал, но мог бы и не говорить. Я предпочитаю жить в иллюзиях. —Не живи так. Это вредно для здоровья. Сколько раз я об этом говорил? —Да что толку-то? Я не изменюсь только из-за твоих слов. —Значит, в следующий раз я поцелую ее у тебя на глазах, — пошутил Винсент. —Как это вообще произошло? — резко спросил Жозеф, не желая замечать шутку. —Сложно объяснить... Лучше я завтра расскажу, а то наговорю ещё с три короба. Жозеф пожал плечами, встал с дивана и направился в спальню. —Спокойной ночи. —И тебе. Винсент повернулся к стене, накрыл голову подушкой и крепко прижал ее. «И так всегда. Хочу сказать что-то мягко и в итоге...» — с тоской подумал он. Мутились события прошедшего дня и живущей ныне ночи. Дышать было тяжело, тревожно, ненужно. Казалось, что это происходит из-за потрясений: и Жозеф, и Винсент ещё долго ворочались, мучительно медленно проваливаясь в беспамятство. Однако виной этого была огромная птица. Черный павлин сидел на крыше дома, его хвост покрывалом застилал окна, тяжёлое кислое дыхание сливалось со свистом ветра, с шумом города. Странно: никто не видел эту птицу, хотя мимо проходили люди. Но она была — и душила каждого синего и красного, что оказывался под ее крылом или взглядом. Она лениво поднялась с дома, неуклюже смела десяток чешуек черепицы и взлетела, уронив пятно тени на город. Человечек не достиг квартиры: ему нравилось гулять по холодной темноте. Но он был одним из семи, кто увидел птицу в эту ночь, и страх заставил его застыть, а потом спуститься с крыш на землю и побежать домой, прячась под карнизами. Ужас и ярость клокотали в груди в такт клекоту павлина, и Человечек, плача, шипел: —Умри, умри, умри, умри... Птица слышала шепот. И в груди ее поднималось тысячелетиями спящее негодование. —Как можешь... ты говорить мне это... червь? — раздалось в голове Человечка, он тщетно зажал руками уши, и из последних сил рванул к своему дому, который спасительно возник впереди. Человечка сбили с ног — ветер, удар хвоста, птичья воля? Он упал на живот, выругался и обернулся, стреляя в птицу. Павлин не увернулся — слишком старое, грузное, ленивое тело — и выстрел впитала грудь, покрытая перьями и металлом. —Ты слишком... Ярок в последнее время, — загудел древний ветер из горла птицы. Каждое слово давалось тяжело, будто она вытягивала из памяти древний язык, — как свеча... как... амбиции сына... я хочу, чтобы ты... исчез. —Хоти больше, — процедил Человечек, и вдруг застыл. Глаза широко распахнулись, полные неописуемого чувства. Воля перестала принадлежать Человечку. С громким влажным стуком лоб разбился об асфальт, и брызги крови полетели к ногам павлина. —Я хочу, чтобы ты... мучился... чтобы ты... Перестал... Быть наконец... Чтобы мой мир стал... Чище... Без такого, как ты. В такт каждому слову, выплевываемому с усилием, Человечек бился челом, будто в экстатической молитве. Он сопротивлялся, пытался отторгнуть чужую магию, наполнявшую вены, но тело лишь хрустело костями. Кровь заливала глаза, жар, способный плавить мясо, разросся от живота до горла. —Ты мне не владыка! — угасающим голосом прохрипел Человечек, — я не покорюсь тебе! Павлин щёлкнул клювом у лица Человечка. —Я покажу тебе правду... Потом... Потом... Когда ты... Не сможешь исправить то, что сделаешь... Черная тень взметнулась в небо и растворилась в нем. Две звёзды загорелись очами, пролив свет на спящую землю. Человечек рухнул ничком. Под ним расплылась синяя лужа — глубокая, красивая, с переливами тонкой пленки, похожими на искры солнца и пепел луны.