Часть 3

      Ночь во Дворце была идеальной. Тихой. Отродья и слуги расходились по его жесту, покорно склоняя головы, и не смели смотреть в глаза. Воздух пах вином, железом и воском от свечей в канделябрах.       Слуги были людьми. Очарованными, сломанными ровно настолько, чтобы преклоняться, но не настолько, чтобы быть бесполезными. Они кланялись вовремя, говорили мало, вовремя подавали еду. Они верили, что служат великому покровителю. Им нравилась эта мысль. Смертные вообще любят, когда за них решают.       Отродья — другое дело. Их было немного. Те, кто сами захотели. Кто стоял перед ним, смотрел снизу вверх и говорил: «Да. Я согласен». Он презирал их за это.       Они получили вечность и тут же добровольно, с улыбкой и предвкушением в глазах отдали свободу. И теперь жили, цепляясь за его настроение, за его внимание, за редкую похвалу, как за воздух.       Всё было так, как должно. Так, как ему нравилось.       Астарион остановился у высокого окна. Они никогда не были зашторены, как раньше. Здесь всегда был солнечный свет и ему было всё равно, что его отродья боялись солнца. Он наслаждался каждым лучом, каждым слабым теплом, стоило солнцу нежно коснуться его лица, подобно любящему прикосновению женской руки.       Город лежал внизу, окутанный туманом, сквозь который просачивались отблески факелов и магических фонарей. Мерцающий, шумный, жадный до жизни и амбиций город.       Его город.       Ему больше не нужно было ждать, надеяться, бояться, бродить по этим улочкам, словно призрак. Он стал значимой фигурой. Чьё имя помнят, восхищаются, теперь подлизываются к нему, а не наоборот.       Он получил всё, что хотел.       Почему же это стало ощущаться чем-то пресным? Как будто он глотал и глотал, а вкус не приходил.       В первые годы было весело. Не успел закончиться один бал, как через пару дней можно было бы начать ещё один. Приглашения текли ручьём, пока город восстанавливался новая аристократия строила связи, стараясь заполучить его в союзники. И он строил связи, обращал людей и эльфов в своих отродий. Дворец перестал быть тем, чем был. Больше не было этих отвратительных картин, этой ужасной двери, где были выгравированы крысы. Всё было изменено, вплоть до планировки комнат.       Одна из отродий подошла к нему. Тихо, аккуратно, боясь потревожить, и в тоже время желая напомнить о своём существовании. На ней было чёрное платье с красной витиеватой вышивкой, струящееся по её фигуре, пустое подражание цвета, который был на нём. Она носила эти цвета с гордостью. Показывая, что рада быть частью его мира, этого дворца. У неё была нежная фарфоровая кожа, гладкие, блестящие чёрные волосы и утончённые черты лица, которые могут быть у полуэльфов. Заострённый подбородок, но немного широкая челюсть, слегка вздёрнутый нос и ореховый цвет глаз, который сменился красным.       Мариэль, когда была жива, привлекла его взгляд почти случайно. Тем, как держала голову, чуть приподняв подбородок, словно мир должен постараться, чтобы быть ей интересным. В её движениях, одежде, даже в мелодичном голосе было что-то, что заставляло его оборачиваться, прежде чем он успевал подумать.       Тогда внутри него что-то дёрнулось. Нечётко. Почти интригующе. Астарион подумал, что из неё выйдет неплохое приобретение. Соблазнить её было легко. Он даже не старался. И стоило пообещать ей вечную жизнь и молодость, как она тут же согласилась.       Но как только её кровь стала холодной, интерес угас. Это даже не разочаровало, а просто стало… пусто.       Мариэль была удобной. Тихой, благодарной, согласной на всё. И в этом было что-то неправильное. Чего-то не хватало. Как будто она была мозаикой, но детали сложены неправильно, чтобы показать чёткую картинку.       Он так и не понял, что именно его зацепило тогда. И, разумеется, не стал разбираться. Просто взял в свою коллекцию, просто приказывал, просто смотрел и забывал о её существовании, стоило ей уйти за дверь.       Но Мариэль смотрела на него с ожиданием, как на бога. И именно поэтому она казалась жалкой.       И стоя сейчас рядом с ним, она попыталась коснуться его руки. Напомнить о себе, как обычно. Астарион одёрнул руку сразу же и недовольно зашипел, обнажая клыки. Мариэль отшатнулась. Не из страха перед наказанием. Здесь практически не наказывали, здесь только приклонялись. Она испугалась, что помешала, испугалась, что он прогонит. И боялась нарушить его идиллию.       Только идиллии не было. За показной холодностью лорда-вампира была ядовитая злость, тихо сжигающая его всего лишь из-за пары фраз.       Астарион сжал пальцы в кулак. Теперь никто не касался его без дозволения. Никто не смел вторгаться в его личное пространство, пока он сам не подходил или пока не прикажет подойти ближе. Никто больше даже лишнего слова в его сторону не скажет. Он управлял здесь всем. Власть текла через него легко, как кровь по венам.       Это должно было насыщать.       Но внутри оставалось странное ощущение, словно он пьёт воду, когда тело требует чего-то иного. Чего-то огненно-ядовитого. Непокорного. Живого.       Больше никто не держал его, когда ему снились цепи. Эти образы… воспоминания, которые не стереть, от них не избавиться, сколько бы ты душ не преподнёс архидьяволу однажды. Звуки розог, ударяющиеся о кожу, иногда звучали в ушах после пробуждения. И дыхание долго не хотело приходить в себя.       Новая волна раздражения накатила на него мгновенно, и он недовольно нахмурился, всматриваясь в ночной туман. Взгляд скользил по очертаниям крыш, и задерживался в том месте, где должна была быть «Эльфийская Песнь».       Глупость. Сентиментальность. Жалкое проявление человечности.       И то, что было до Вознесения — просто эхо прошлого. Включая те плавные прикосновения к ладони, которые изредка покалывали кожу, стоило только вспомнить. Он убеждал себя, что это всего лишь память о времени, когда он позволял себе быть нужным.       Теперь он больше ни в ком не нуждался, был хозяином своей жизни.       И всё же раздражение не уходило. Потому что глубоко под властью, под холодной уверенностью, под бесконечной ночью в сердце оставалось одно отвратительное чувство — тогда, рядом с ней, он был менее всемогущим. И почему-то всё казалось более живым и настоящим.       Вознесение оказалось не исцелением, а прожорливой пустотой, которую он старался заполнить властью, балами, кровью и пополнением слуг.       В голове всплывал профиль у прилавка с травами. Чёрные волосы. И этот её взгляд — гордый, как будто она не боится его, как будто он пустое место.       Недопустимо.       Он не должен был думать о ней. Не после всего. Не в этом дворце, который был отнят через кровь, выстроенный на страхе и его собственной силе.       Но это «нет» снова стало зудеть под кожей, стоило увидеть её.       Пять лет назад он был готов дать ей всё. Не просто жизнь — вечность. Астарион тогда всё просчитал. Адрия была бы первой. Его первой. Не слугой, и не игрушкой на одну ночь. Он предлагал ей статус консорта, место рядом с троном, а не внизу. В его глазах это был высшим проявлением… чувств, на которые только способно существо его ранга. Он бы никогда не признался, но тогда он хотел, чтобы именно её лицо стало первым, что откроет глаза перед ним в своей новой жизни.       «Неблагодарная» — слово пронеслось в мыслях, оставляя горький привкус. Он бы осыпал её золотом, одел бы в шёлк в тени своего имени. Позволил бы ей стоять рядом, пока остальные склоняются. Бросил бы к её ногам этот город, нет, весь Фаэрун, если бы она только захотела. Он мог позволить себе любую прихоть, любое безумие, и хотел, чтобы она была рядом, разделяя этот бесконечный пир. Выбирая жертв не из нужды, а из каприза.       Это ведь забота, разве нет?       Астарион косо посмотрел на Мариэль. Та стояла недалеко, но и не слишком близко, не вторгаясь в его личное пространство, готовая принять любой его каприз как благословение.       — Ты ведь рада быть здесь, не так ли?       — Да, хозяин, — прошелестела Мариэль, и в её голосе была искренняя, рабская благодарность, которая вызывала только презрение.       «Когда-то ты вдохновлял на изобретательные колкости. Теперь — нет» — сказала Адрия ему сегодня на рынке. Эта фраза стояла в ушах, как звон пощёчины. Она смотрела на него, лорда-вампира, в зените его могущества и не нашла в нём ничего, кроме скуки.       Астарион сжал челюсть. Пусть катится в свою Серебряную Луну. К своим волшебникам, подальше от него.       Но если она уедет сейчас, за ней останется последняя слово. Она уедет с этим своим выражением лица — смесью гордости, безразличия и даже презрения. Это было слишком знакомо. Астарион вспомнил их первые недели: пыльные дороги, костры, вечный страх в его затылке… и Адрию. Она любила уходить первой. Стоило ему начать свою игру или, когда их спор становился громче, как она просто разворачивалась и уходила. Словно он был не интересным собеседником, шумом, от которого можно уйти.       Тогда он мог только шипеть ей вслед, захлёбываясь ядовитыми колкостями. Он ненавидел её отдаляющуюся спину. Этот гордый изгиб плеч, который говорил: «Я закончила с тобой».       Она не может просто уехать. Больше не будет никакой «спины». «О, я тебя вдохновлю» — подумал Астарион.       Он должен сделать её отъезд неприятным. Она не уедет из его города с гордо поднятой головой, как ушла тогда. А с привкусом пепла во рту, который оставила у него.       Астарион повернулся к Мариэль. Она стояла в стороне. Блестящие длинные волосы, контрастировали с её бледной кожей. Идеальное платье под цвет его камзола. Пустая, услужливая оболочка. И почему-то её вид бесил ещё больше. Несмотря на то, что она когда-то сказала «да».       — Пошла вон, — бросил он, отвернувшись. Голос прозвучал тише обычного, но в нём было столько яда, что Мариэль вздрогнула и почти мгновенно растворилась за дверью, предусмотрительно тихо её закрыв, когда другая бы фыркнула, громко топая по полу, и закрыла дверь демонстративно тихо. Ещё и добавив: «Так нормально? Или тебе нужно вот так?» и окончательно хлопнула бы дверью.       Мариэль была тем, кем Адрия должна была стать по его замыслу. А стала лишь напоминанием о том, что он может присвоить тысячу таких лиц, но так и не сможет заставить Адриану Лиадон снова нарисовать круг на его ладони и переплести свои пальцы с его, или прикоснуться к его плечу, когда он просыпается, чувствуя жалящую «иглу» Касадора на спине.