Немного о глупых поступках

      Мумбаи днём — это бесконечный поток: поезда, переполненные до предела, офисные работники в костюмах и сарях, школьники, музыканты, уличные йоги.             Это город, который не делает паузу. Это город, что кипит жизнью и гордится этим.             Ночью — это просто другое измерение, с немного поменявшимся фасадом, но всё с той же успокаивающей какофонией.             Небо темнеет, но земля озаряется, как новогодняя ёлка: сверкают огни небоскрёбов, фары тысячи и одного транспорта, неоновые вывески клубов, любимые Тарой уличные гирлянды и желтоватый свет старых ламп.             На Марин-Драйв, он же "Ожерелье королевы", пары сидят как попало — кто на пледе, кто на бордюре. Мужские руки на талиях любимых, девушки ложат голову на плечо, уткнувшись и находя уют, как будто всё напряжение прошедшего дня уходит, растворяясь в шуме Аравийского моря. Лёгкий бриз приносит прохладу, запах соли и жасмина. Где-то на крышах — вечеринки с музыкой, что бьёт в уши, в подворотнях — чайные лавки, мужчины обсуждают работу, кино и политику под крепкую масалу.             Улицы почти неуловимо становятся тише. Но только по сравнению с дневной симфонией жизни. Ночная — своя, от богемной Бандры до гламурной Джуху — раскрывает Мумбаи иначе.             У этого города — своё очарование. Своя романтика, опасность, мечтательность, загадочность.             И всё это Тара Айер давно приняла (ведь не было выбора, как никак родилась тут). Привыкла. И даже полюбила. Несмотря на вечное желание найти местечко поукромнее.             Чуть глубже укутавшись в худи, натянув капюшон сильнее и бегло оглядывая улицу, дочка капитана чувствовала себя преступницей с пятью трупами за плечами.             Но с каждым шагом до знакомого окна нервозность уходила, как будто кто-то гладит по голове — и остаётся только щемящее ожидание, что тлеет где-то под кожей.             Улица под окном шумного, но родного Прабхакара оказалась пуста.             И неудивительно — наручные часы на тонком запястье, спрятанном за рукавом худи, показывали 03:17.             Редкие неоновые огоньки дрожали в лужах, не особо разросшихся, а где-то вдали проехал одинокий мопед, визжа на повороте.             Этот район всегда был тише. И именно это давало Таре минутку дерзости — при всей её славе подающей надежды старосты и родителях, работающих в законе.             Редкие исключения, когда она шла против правил — по своей воле.             Гравий из горшочка с каменной розой привычно ложится в ладонь, сразу же согревается под натиском нежной кожи.             Она цепляет взглядом открытое окно и, прежде чем кидать с нужной силой, заправляет мешающие пряди за ухо, проводит пальцами по чёрной тонкой оправе очков. Только потом — замах.       Ц-к!       Недостаточно сильно. Слишком глухо. Неудивительно, что не услышал.             Пальцы подцепили ещё один камушек.       Ц-к! Ц-к!       Абсолютно ноль реакции.             Губы поджались в пухлое недовольство, брови свелись. В глубине появилась тень раздражения и неожиданного разочарования.             Хотя Тара не могла понять — она зла на себя или на Прабхакара, что как нормальный человек спит в четыре утра.             И всё же она даёт себе ещё одну попытку. С тяжёлым, длинным, тихим выдохом.             В случае чего просто уйдёт. Глупо было приходить.             Родители, если узнают, съедят мозг. Точнее, отец. Мама будет в стороне, лишь отдёргивая мужа, стараясь мягче объяснить, что они просто переживают.             — Таких героев с улицы я каждый день вижу, — бурчал Викрам уже три часа подряд.             А Анита отводила его подальше, иначе ссоры было не избежать.             А Таре было неловко. Перед Павитрой — за отца, а перед родителями — за самого Павитра, с его языком, который давно пора укоротить.             Пальцы сжали гравий сильнее.             Замах.       Ц-к-к-к–КЛИЦ!       Створка приоткрылась с характерным скрипом. В темноте показалась копна взъерошенных локонов и голос — сонный, хриплый, драматичный:             — Если это пишача пришёл за моей душой, дай мне закончить сон. Он был слишком прекрасным, чтобы его прерывать.             — Прабхакара, если не откроешь это чёртово окно, в следующий раз я приду с кирпичом, — прошипела "пишач", пришедший по душу Павитра.             — О, привет, Тара, — сразу оживился он. — Какая ты... особенно агрессивно-романтичная сегодня.             — Спускайся уже, или мне разворачиваться?             Окно открылось шире. Через пару секунд он уже стоял на подоконнике босиком, в пижаме с каким-то глупым мультяшным принтом, в распахнутом кардигане.             Сначала спрыгнул балкон, после не медля и секунды на кондиционер, потом – вниз.             Приземлился рядом и, не успев ей что-либо сказать, обнял. Привычно. Смело.             Тара замерла. Всё ещё непривычно, что её парень теперь настолько ловкий, что она не всегда успевает понять, когда он успевает оказаться так близко.             Руки машинально обвили плечи, пальцы запутались в чужих волосах.             Слова – неважны. Только тепло, только эта подростковая нежность, ради которой идёшь против себя.             — Ты выглядишь так, будто сбежала, — прошептал он, глядя в лицо, на котором сменялись эмоции.             — Ага. От тебя. Когда решил признаться моему отцу.             — Я подумал, он оценит искренность.             — Он тебя теперь держит «под наблюдением». То есть, потенциально — в списке на расстрел.             — Я заметил. Вернее, почувствовал — по взгляду. Будто выбирал: пуля или исчезновение тела.             — Он тебя даже не бил.             — Но посмотрел. А мне хватило.             — Струсишь?             Он поднёс руку, коснулся щеки. Холодно. Тара вздрогнула, но не отстранилась.             — Я каждый день сражаюсь со злодеями. Думаю, смогу переубедить даже капитана Айера. Тем более, твоя мама вроде за меня. У меня есть козырь.             Переулок был тёмный, но Тара видела лицо Прабхакара.             Его глаза — с любовью. Улыбка — тёплая, словно кружка кофе с утра что оказалась в руках.             Перед ней — парень, которого когда-то терпеть не могла.             И сейчас — только они двое. Запах ночи. Влажный бетон. Тишина улицы, что иногда прорывалась через магию момента.             Она касается его ладони, проводит по ссадинам. Едва, ищет в них какой-то свой ответ на вопрос. Потом — полностью накрывает его руку своей.             Он тянется — поцелуй в лоб.             Пауза.             — Ты сбежала ради меня?             – Я... – Тара запнулась ощутив всю неловкость, обычно Павитра не задавал таких вопросов чему девушка была несказанно рада. Очи тут же распахнулась пока сама она отстранилась высвобождаясь из чужих рук и скрещивая руки на груди отводя взгляд. – ...нет. Я просто хотела проверить не спишь ли ты, у нас завтра литература, миссис Шарма грозилась, что если ты не придёшь вновь вовремя она тебе поставит двойку за все четверти. А как староста класса я не могу этого допустить.             Айер сама не понимала какой бред она несёт, но как говорится хорош тот бред о котором говоришь уверено и без запинок. Тогда – это уже не бред.             – Какая ты ужасно заботливая староста, – в ответ на всю её тираду лишь послышалась лёгкая ирония, от чего щёки той покрылись россыпью румянца.             – А ты ужасно приставучий.             – А ты ужасно красивая.             – ...             – Прости. Это вырвалось, – почесал тот загривок "виновато" отпусти голову, хотя Тара не поверила в эту открытую брехню.             Но несмотря на это она не закатила глаза и не сказала «заткнись», лишь выдохнула как бы говоря «ты неисправим».             – Если отец узнает что я вылезла посреди ночи из дома и к тебе побежала...             – То я скажу что мы случайно встретились, когда я патрулировал район. В рамках гражданской сознательности конечно. И что – ты моя гражданская ответственность.             Айер улыбнулась, подошла вновь ближе и ткнула ему в грудь смотря прямо в глаза.             – Наживаешь ты себе проблем, Прабхакара. Дай только повод моему отцу и он кажется тебя засадит в тюрьму.             – Я уже, –пожимает тот плечами, а голова склоняется по птичьи чуть набок пока глаза лукаво щурятся. – Опасности никогда не останавливали Человека-паука.             – Ещё одно громкое заявление – я напишу на тебя рапорт.             – Подпишешь с поцелуями?       И вот тот получает щелбан по лбу едва ощутимый, но всё равно обиженно дует губы и тянется чтобы потереть больное место пустив театральную одинокую слезу.             Но Тара не слушает, небольшой шорох от того что рука потянулась в карман и она протянула тому шоколадный батончик со всей серьёзности будущего копа чеканя:             – Если, что этого я не делала, – и прежде чем как Павитра что-либо сказал отрезала. – Никакой романтики. Это просто... Сахар, чтобы ты мозгами думал, а не чувствами.             Прабхакара не спешил принимать сладость, улыбка с лица спала и тот уставился на презент. После вернул взгляд на лико Айер младшей о чём-то размышляя, правда догадок о чём именно у самой девушки не было. Только после этой паузы взял батончик, а после осторожно коснулся руки той.             Тара не отдёргнула руки лишь переплела пальцы.             – Какой же ты у меня официальный представитель сухой заботы.             – Лучше чем, представитель маниакального обаяния, – фыркнула девушка.       Она хмыкает. Он улыбается.       А ночь — как будто соглашается с ними.