Часть 1

Утро пришло без спроса. Будильник звенел, как насекомое, застрявшее под стеклом, за окном визжали шины по мокрому асфальту. Костя распахнул глаза и не сразу понял, где он — белые полосы света на стене вырезали на обоях знакомые прямоугольники. В висках глухо отдавалась боль, как будто кто-то легкими ударами вбивал гвозди. Телефон на тумбочке дребезжал вибрацией: 7:15. В ленте — несколько сообщений от коллег в рабочем чате, штормовое предупреждение от городских служб, и короткое, как всегда, от матери: «Как ты?» — Ха-ха... ахах… — смех вышел хриплым, чужим. Мурашки побежали по коже. Это уже было. Седьмой раз? Девятый? Он не был уверен — числа расплывались. Костя поймал себя на том, что не может вспомнить фамилию мальчишки, с которым сидел за одной партой в третьем классе. Еще вчера помнил. Или позавчера? С каждым кругом ускользало что-то маленькое, почти незаметное. Запах дешевого одеколона у отца. Имя соседки с пятого этажа. Какой вкус у молочного коктейля из кафе возле кинотеатра. Время уходило, тихий вор, без скрипов и звонков. Он потянулся к телефону, выключил будильник и некоторое время просто держал аппарат в руке, пока дрожь в пальцах не унялась. Потом плоско коснулся экрана. Открыл чат с матерью, уставился на «Как ты?» и долго не печатал ничего. «Жив», — написал и тут же стер. «Плохо. Но держусь», — тоже стер. Набрал: «Все нормально. Работа. Позвоню позже». Отправил. Выдохнул. «Позвони. Я не спала», — прилетело почти сразу. Он положил телефон, сел, оперся ладонями о край матраса. Секунду слушал дом: где-то наверху привыкшим голосом кашляла старушка, в коридоре хрустнуло дерево, в ванной капала вода. В памяти что-то дернулось. Обрывок — как кадр, щелкнувший в пленке: пыль, крики, металлический лязг. Свист сверху, глухой удар, брызги в глазах. Он выдохнул и назвал это слово мысленно, как диагноз: стройка. В тот раз он вышел из офиса, усталый, пустой. Небо свинцовое, ветрено. На углу — строительный объект, окутанный зеленой сеткой, на тумбе белая табличка: «ООО “ГрадСтрой”. Ответственный — …». Вниз были спущены сигнальные ленты, развеваясь на ветру. Он поднял голову, чтобы прочитать, и в этот момент наступил на пластиковую бутылку. Нога поехала, но он удержался. И именно тогда сверху сорвалось что-то узкое, длинное — прут арматуры, как спица, свистнул и ударил. Боль вошла тупо, сразу. Живот свело холодом. В ушах — звон, как после хлопка. Он видел лица, сложенные как маски, голос чей-то говорил «Держись», и еще «Скорую вызывайте», а потом сирена, как будто из другой жизни, из кино, где он почему-то статист. «Пусть это будет в последний раз», — подумал он, цепляясь за мысль, как за край стола. Тьма, теплый, вязкий мрак. Покой. И затем — свет полосками на обоях и 7:15 на экране. Он понял тогда простую вещь: смерть здесь не конец. Это перемотка. Кто-то нажимает «назад» и возвращает его в то самое утро, где все на своих местах: пустая чашка на тумбочке, не закрученный кран, сообщение «Как ты?», штормовое предупреждение. Но в нем самом что-то меняется. Чуть-чуть. Кажется, он однажды добрался до семи вечера и погиб под колесами автобуса, который сорвался с мокрой полосы и рванул к остановке. Кажется. Четких линий у памяти не оставалось. Он встал. Пол был прохладным, грязноватым — в углу грязные пакеты ,вокруг все в пыли. Он нащупал взглядом на стуле толстовку, натянул, надел джинсы, поискал ключи. Они лежали там же, где всегда — на металлическом подносе, подаренном кем-то с работы и сразу используемым под домашнюю мелочевку. Ключи звякнули. Телефон на столе пиликнул еще раз — теперь это было городское: «Сильный ветер, порывы до 17 м/с. Держитесь подальше от шатких конструкций, не паркуйтесь рядом с деревьями». Он усмехнулся. Город заботился. Город предупреждал. Город не знал про перемотки. Он снова взял телефон, на этот раз набрал номер с таблички, которую помнил на стройке. Память послушно выдала комбинацию цифр, как будто он набирал ее каждый день. Может, так и было. — «ГрадСтрой», приемная, — ответил женский голос — уставший, словно ему позвонили ради ерунды. — На вашей площадке у главного офиса , — сказал Костя, стараясь говорить ровно, — с крыш сорвались крепежи. Ветер. У вас наверху что-то не закреплено. Вчера… уже… — Он запутался на слове «вчера». — Может сорваться арматура. Проверьте, пожалуйста. — Скажите, улица… — женщина сменила интонацию, зашуршала бумагами. Костя продиктовал адрес. — Передам прорабу. — Передайте. Сегодня сильный ветер. — Мы в курсе, — устало сказала она. — Спасибо. Он повесил трубку и еще немного постоял у окна. Серый двор, выбоины, припаркованные машины с каплями на стеклах. Он мог бы остаться. Ничего не делать. Переждать этот круг под одеялом. Он пробовал — раз было. Досидел до четвертого дня, выключив телефон, не открывая дверь ни на стук, ни на звонок. На пятый день перекрыли воду, где-то прорвало трубу, и он пошел к ванной проверять.В коридоре споткнулся о мешок с вещами, ударился головой об косяк, нелепо, смешно. Темнота пришла так же, как на улице — без пафоса. Перемотка. 7:15. И та же боль в висках. Остаться — не выход. Он должен попробовать что-то поменять. Он взял телефон и позвонил матери. — Костя? — Голос у нее был хрипловатый с утра, мягкий. — Ты не спал? — Спал, — сказал он и посмотрел на полосы света. — Немного. Ты как? — Я нормально. Ты не ел, да? Я слышу по голосу. — Ел, — соврал он по привычке. — Мам, у нас тут ветер сильный. Ты не выходи. — А ты куда? На работу? Ты же сразу в куртке бежишь… — Она нервно запнулась. — Пожалуйста, будь осторожен. Я… мне сегодня приснилось… — Она замолчала, словно боялась сбить словами что-то тонкое. — Позвони вечером. — Позвоню, — сказал он. И вдруг добавил: — Мам, а как звали папу в детстве? Его звали… — Он ощутил пустоту. Имя вывалилось из памяти, как семечко из пальцев, и покатилось куда-то под стол. — Андрюша, — мягко ответила она, не удивляясь вопросу. — Андрей. Ты чего? — Ничего, — сказал он. — Просто вспомнил. Он отключился и какое-то время сидел, прижимая телефон к груди. Андрюша. Хорошо. Хоть бы снова не забыть. В восемь он вышел. Лифт дернулся, двери скользнули. Внизу пахло мокрой тряпкой, железом и чем-то сладким — то ли булочной с угла, то ли духами соседки. На улице ветер толкал в спину, бил в лицо, закручивал под ногами мусор. На углу рекламный баннер хлестал, как флаг. Над подземным переходом дребезжала вывеска, стекла звенели нервным, тонким звуком. К стройке вел его привычный путь — прямо и налево. Он остановился на шаг раньше, чем обычно, и перешел на противоположную сторону, под козырек магазина, где продавали сантехнику. Он прислонился плечом к стене, прислушался: сверху перекрикивались рабочие, чуть слышно, ветер срывал слова. Зеленая сетка на фасаде играла, как парус. Сигнальная лента шлепала, но на самой кромке крыши он увидел: один из рабочих, в оранжевом жилете, наклоняясь, что-то проверял, дергал. Может, его звонок сработал. Может, нет. Костя ждал, придерживая колышущуюся дверь. В этот момент из подъезда рядом с магазином вышла женщина с коляской. Ветер толкнул коляску, и колесо попало в выбоину у бордюра. Женщина дернула — бесполезно. Машины летели, брызжа водой, из окна кабины поступил мат. Костя бросил взгляд вверх — ничего — и шагнул к женщине. Схватил за ручку, дернул, вывел колесо. Женщина благодарно кивнула, сказала «Спасибо», и тут же, будто извиняясь, прибавила: «С ума сойти, что творится». — Ветер, — ответил он. В этот момент по улице пошло разом: заскрипел провисший трос, где-то хлопнуло, зашипело — баннер над входом в аптеку вырвало одним порывом, как пластырь. Белое полотно синим прямоугольником полетело, как непривязанный парус, закрывая людям обзор. Кто-то вскрикнул. Костя рывком накрыл голову, почувствовал, как плотный, мокрый материал бьет по плечу и лицу, обматывая шею. Он дернул, распутался, резко отошел к стене. В нескольких метрах что-то грохнуло — металлический козырек аптечного короба сорвало и швырнуло на тротуар. Листы железа проскрежетали по плитке, задев мужчину ,тот рухнул на колени, схватившись за голень. «Не стой столбом», — кто-то крикнул сверху, и в голосе была привычка — реплика из учебника безопасности. Костя поднял голову и встретился взглядом с человеком в желтом дождевике. Тот стоял по ту сторону улицы, у остановки. Они смотрели друг на друга секунду — или две, — и в глазах того было… узнавание? Или ему показалось. Мужчина кивнул почти незаметно и отвернулся. Острая, чистая мысль проступила: это меняется. Можно отвинтить одну гайку, и машина поворчит, но поедет иначе. Он позвонил прорабу — арматура осталась на крыше. Он дернул коляску — женщина не попадет под машину. Все это маленькие, но реальные шестеренки. В офис он не пошел. Позвонил Марине из отдела, коротко сказал: «Подхватило простуду, буду удаленно», — выключил уведомления. Сел в кафе через квартал — там всегда было пусто утром, пахло молотым кофе и мокрой курткой. Бариста нарисовал на бумажном стакане «К». На чеке почему-то стояла цифра 715. Костя поймал себя на том, что не удивлен. Сел к окну, отхлебнул — язык не уловил вкуса. Как вода, окрашенная в коричневый. «Когда-нибудь я забуду, зачем вообще пью это», — мелькнуло. Он покачал головой. Он вышел снова ближе к часу. Решил свернуть к набережной: там пространство, меньше нависающих вещей — перейти под мостом и вернуться через два квартала — обходить зону стройки. Он прошел под стальным пролетом, где ветер выл, как собака, и вышел к воде. Волны, короткие, злые, хлопали в бетон. На парапете сидели двое подростков, в наушниках, жевали что-то. Телефон завибрировал — мать: «Ты где?» Он сфотографировал воду, послал ей — «Все хорошо. Гуляю». Она ответила смайликом, потом — «Только не у воды близко, ладно?» Ему стало смешно и горько, смешно от банальности, горько от того, что в ее мире эта банальность — единственный способ удержать сына от беды. К трем стало полегче — ветер временами стихал, то снова бушевал. На остановке стоял мужчина в жёлтом дождевике и смотрел в сторону дороги. На этот раз он словно ждал. Костя вдруг подумал: подойти? Спросить? «Вы меня знаете?» Глупость. Но мысль засела. Он сделал шаг — и в этот момент где-то за спиной треснуло. Не гром, не металл — дерево. Плечо дернуло вперед, ноги сами побежали. Ему хватило доли секунды прижаться к стойке у киоска, когда толстая ветка перегнула рухнула, разметав людей на скамейке. Чей-то крик «Осторожно!». Тишина на миг — затем голоса, звон, шаги. Он стоял, вжимаясь затылком в мокрое стекло, и чувствовал, как уходит сила. Это было не про страх — про усталость. Сколько он еще протянет, лавируя между падениями, козырьками, колесами, ветками? Он сделал круг по кварталу, как старая собака, изучающая свой двор. Каждый самый невинный предмет вдруг становился возможной угрозой: качающаяся вывеска, незакрепленный стул у летней веранды, сорванный люк. Этот странный взгляд, искоса, вверх-вниз — может быть, именно он и спасал. В семь, когда темнело раньше, чем хотелось, Костя поймал себя на том, что впервые за все круги чувствует не тупую обреченность, а очень хрупкую надежду. Как спичка, прикрытая ладонями от ветра. Он шел домой другой улицей — подальше от стройки, подальше от деревьев. К подъезду вел узкий проход между старой кирпичной стеной и новой стеклянной. В глубине переулка замерцало синее — машина пробовала припарковаться, водитель нервно сдавал назад. У мусорного контейнера возился бездомный кот, черный, мокрый от дождя. Раздался звук странный, соскабливающий, как будто гигантским ножом снимают краску с металла. Он поднял голову автоматически. Над узким проходом, на уровне третьего этажа, нависал рекламный короб — длинный, тяжелый, с надписью «Ломбард». Два болта держали его со стороны улицы; третью опору, ближнюю к двору, сорвало. Короб висел на двух точках, раскачиваясь, и при каждом порыве воздуха сдирал краску со стального крепления. Он успел замереть, успел понять, что надо отойти — назад, шаг, еще шаг — но сзади кто-то стоял, и чья-то рука уперлась ему в лопатку, толчок невольный: «Пропустите!» Он обернулся — подросток с рюкзаком, испуганные глаза. В этот момент болт справа с треском сдался. Короб повис на одном, вращаясь, как тяжелые качели. Костя дернул подростка в сторону, толкнул к стене. Тело послушалось, поддалось — он почти успел. Он даже не ощутил, когда чья-то рука рывком схватила его за рукав и потянула, и на полсекунды показалось, что они выскочат из зоны падения, потому что кто-то еще, высокий, в желтом дождевике, оказался рядом. Лязг. Тяжесть ударила в плечо, в ключицу, соскользнула по спине, скребнула ребра. Это не была та тупая, мгновенная боль арматуры — это была вязкая, расползающаяся. Звук ушел, осталась тишина, плотная, как ватный тампон в ухе. Он видел, как рот подростка движется, но слышал только звук собственного дыхания. Желтый дождевик склонился над ним. Губы что-то говорили. В них было спокойно. Глаза — темные, внимательные. — Слышишь? — прочитал он по губам. Слышал. Почти. Он попытался кивнуть. Мир качнулся. Острая мысль, последняя: он сделал все иначе. И все равно сюда пришло. Внутри не было злости — только усталость и упрямое: «Еще раз. Еще раз попробую». Пальцы желтого дождевика сжали его запястье. Ветер утих вдруг, на секунду, как будто прислушался. Надпись «Ломбард» качнулась и затихла. Тьма не пришла резко. Она подкралась из углов, как кошка. И прежде чем сойти в нее с головой, он увидел, как мужчина в желтом наклоняется чуть ближе и шепчет — и этот шепот почему-то прорвался туда, где все звуки вязли: «Утром. Когда проснешься. Поверни налево, а не направо». 7:15. Полосы света на обоях. Телефон на тумбочке дребезжал, калеча утро. Сообщения от коллег, городу — «порывы до семнадцати», и одно от матери: «Как ты?» Он открыл глаза и, не дыша, открыл чат с матерью. Напечатал: «Я в порядке. Позвоню». Но прежде чем отправить, замер. Что-то новенькое, едва заметное, не как все. Внутри слова «Андрюша» зазвучало глуше, словно кто-то положил на него ладонь. Он повторил — Андрюша. И ощутил, что оно держится хлипко, на честном слове, как вывеска на двух болтах. «Когда проснешься. Поверни налево, а не направо», — вспомнил он и встал. Клю чи звякнули в миске на столе. Он пошел к двери, держа в памяти короткий, чужой шепот.